Братья ветра. Легенды Светлого Арда Уильямс Тэд

Давай не будем тратить время на обсуждение моей щедрости, – сказала она, и я впервые почувствовал страх, прятавшийся за силой. – Мой старший сын получил ужасные ранения. Мой другой сын отказывается со мной говорить. Даниади поведал мне все, что ему известно, но он не присутствовал во время схватки, в которой пострадал Хакатри. Расскажи мне. Расскажи, что произошло с моим сыном – с обоими сыновьями.

Сердце у меня в груди билось очень быстро. Из чистого эгоизма мне не хотелось оказаться тем, кто расскажет Амерасу, что произошло в Долине Змея.

Я провел многие часы бдений у постели моего раненого господина, пытаясь понять, что пошло не так, вновь и вновь возвращаясь к жуткой трагедии. Печальные мысли переполняли праздное тело, а разум искал ответы. Но некоторые – с моей точки зрения – ошибки являлись решениями, которые приняли мой любимый господин и его брат. Я не мог представить, что скажу об этом леди Амерасу, и не только из-за того, что говорил с Са'онсерой, самой почитаемой из всех зида'я, но и потому, что она была их матерью.

Почему ты колеблешься? – спросила она. – Пожалуйста, не заставляй меня ждать, я хочу знать больше.

Я лишь пытаюсь привести свои мысли в порядок, – ответил я, хотя наш контакт через Свидетеля казался таким интимным, что мне стало очевидно: она сможет понять, если я расскажу ей не все.

Во-первых, расскажи о моем старшем сыне. Я уже говорила с Даниади, но хочу услышать это от тебя. Хакатри страдает? Он испытывает боль?

Тут я мог ответить ей честно.

Он никак этого не показывает, леди Амерасу, но я думаю, что причина в тумане, в который он погружен из-за кей-вишаа. Он немного двигается, иногда что-то говорит, но по большей части отдельные слова, однако смысла мне понять не удается.

Он будет жить? – спросила она.

Я не тот, кто способен ответить на ваш вопрос, леди. Я лишь знаю, что он сильный, а целитель Дженики сделал все, что было в его силах. Но я боюсь того, что может произойти, когда мой господин не будет находиться под воздействием магического порошка.

Тогда Хакатри следует вернуться в Асу'а, – сказала она мне. – Дженики хорошо поработал, и я бы доверила ему собственную жизнь, как и жизнь своего сына, но я сомневаюсь, что он способен сделать все, что необходимо.

У меня возникла надежда.

Значит, в Асу'а есть целители, способные вылечить моего господина?

Вылечить? – Мне показалось, будто я уловил дрожь в ее мыслях. – Я не слышала о том, что существует средство, исцеляющее от воздействия крови дракона. Но есть другие способы ослабить боль, о которых даже Дженики не знает. Хакатри должен вернуться в Асу'а. Вернуться к нам. – На мгновение ее страх и скорбь стали очевидны даже для меня. – Я прошу тебя, Памон Кес, используй все влияние, которое у тебя есть, чтобы убедить моих сыновей отправиться домой.

Я попытаюсь, с'хьюэса Амерасу. Конечно, я все сделаю.

Я испытал настоящее потрясение. Я всегда уважал и даже любил Амерасу, но она неизменно вела себя отстраненно, во всяком случае, с моей скромной точки зрения. А теперь она просила меня – меня, слугу тинукеда'я! – чтобы я помог вернуть ее детей домой.

В тот день, когда Амерасу говорила со мной через Свидетеля, мой господин пришел в себя.

Его перенесли после ледяной ванны в спальню Даниади и положили на самую удобную и мягкую кровать, какую удалось найти. Конечно, я сидел с ним рядом и читал книгу стихотворений Бенхайа-Шоно из Кементари, одного из величайших бардов народа моего господина. Я не всегда понимал старые, очень старые стихи – в них имелись тонкости, которые могли оценить только другие зида'я, например упоминания знаменитых легенд Сада, я их не знал, но они были хорошо известны тем, кто пережил Великое Изгнание, однако они умерли задолго до моего появления на свет. Бенхайа – выдуманное имя поэта, он сам его выбрал, и оно означало «Ласточка» – сочинил строки настолько совершенные, что иногда я забывал о том, что их создал тот, кто не принадлежал к моей расе и писал не для меня, а для своего народа.

Пока я читал, до меня со стороны постели донеслось тихое бормотанье, я посмотрел туда и увидел, что глаза Хакатри открыты и он пытается что-то сказать. Я смочил его губы водой и поднес к ним чашку, чтобы он напился.

– Мне очень больно, Памон, – такими были его первые слова.

Я несказанно обрадовался, что он меня узнал, схватил его руку и поцеловал.

– Господин, как же я рад вас слышать!

Он застонал, а когда снова заговорил, его голос превратился в едва слышный шепот:

– Я хотел бы сказать… что хорошо быть живым. Но во мне горит огонь, Памон. Во всем теле, до самых костей. Клянусь Садом, лучше бы я умер.

Даже растворенная в воде кровь дракона, попавшая на мои руки, продолжала причинять мне сильную боль – казалось, будто их облизывало пламя, и я не сомневался в ужасных страданиях Хакатри. Однако я не знал, как найти для него слова утешения.

– Нет, господин! Все можно исправить. Нет средства лишь от смерти.

Но Хакатри уже не слушал. Короткое мгновение пребывания в сознании отняло у него все силы, и он снова погрузился в темноту.

В следующие дни мой господин все чаще и чаще приходил в себя. И хотя боль неизменно присутствовала и он говорил о ней удивленно, точно ребенок, обнаруживший нечто совершенно новое, временами он вел себя как прежний Хакатри. Он спросил меня, умер ли дракон, и, конечно, поинтересовался, что с Инелуки. Я заверил его, что Червь мертв, а Инелуки жив и, благодаря удаче, с его братом все в порядке. Я сказал не совсем правду: Инелуки не пострадал физически, но его дух испытывал невероятные мучения. Я слышал много историй о его горьком гневе на смертных, которые сбежали во время схватки с драконом, что большую часть времени он проводит, гуляя с застывшим лицом, в одиночестве, среди деревьев на Березовом холме, и никто не осмеливается к нему подходить.

Получив хорошие известия о брате, Хакатри принялся расспрашивать о судьбе Кормаха и остальных смертных. Тогда до меня еще не дошло известие, что принц выжил, поэтому я просто рассказал о том, что видел в Долине Змея. Если забыть о его страданиях, мой господин снова стал похож на себя – в противном случае я бы промолчал о ненависти к смертным, которая наполняла Инелуки. Но я ничего от него не утаил, и, хотя Хакатри встревожила одержимость Инелуки воображаемыми преступлениями смертных – а они всего лишь потерпели неудачу, – мой господин их ни в чем не винил.

– Они боялись за своего принца, – произнес он потрескавшимися губами. – Никто из нас не знал, как мы поведем себя в такой ситуации. Какие бы чувства ни испытывал мой брат, я надеюсь, что Кормах выжил. Он один из лучших смертных, которых я когда-либо встречал.

Таким был мой господин. Стоит ли удивляться, что я его так любил?

Терпеть ужасные страдания и жалеть простых смертных?

Теперь, когда к Хакатри вернулся разум, я мог рассказать ему о беседе с его матерью. К тому времени когда я закончил, его боль стала такой сильной, что он не мог говорить. Поэтому я бросился искать Дженики, который принес новую порцию кей-вишаа и дал моему господину выпить вина с растворенным в нем порошком. Перед тем как снова заснуть, Хакатри сказал мне:

– Я вернусь в Асу'а, как только это удастся организовать, – но, боюсь, меня придется нести. Пока я еще не могу стоять, не говоря уже о том, чтобы сидеть на лошади. Но я не знаю, что скажет мой брат. Я беспокоюсь о нем. Когда я снова приду в себя, я… я… – Но затем кей-вишаа начал действовать.

И он погрузился в сон.

– Когда запасы кей-вишаа закончатся, он будет очень сильно страдать, – предупредил меня целитель Дженики, когда мы вышли в соседнюю комнату.

– Этого не должно произойти! – воскликнул я, охваченный ужасом. – Он и без того с трудом справляется с болью!

– Я послал к другим известным мне целителям в соседних поселениях и попросил их поделиться своими запасами, но у них почти ничего не осталось к концу Великого года. И даже в густых рощах Асу'а, где все еще растут ведьмины деревья, может оказаться недостаточно цветов, чтобы постоянно сдерживать боль твоего господина. Мы используем все цветы, которые появляются каждый сезон. Ведьмины деревья очень редко цветут и обновляются.

– Что вы хотите сказать, мастер Дженики? Неужели мы вообще не сможем облегчать его страдания? Значит, моему бедному господину придется жить с болью, которая его убивает, несмотря на то что вы каждый день даете ему кей-вишаа?

Длинное лицо целителя стало скорбным.

– Боюсь, именно так, оруженосец. – Он положил руку мне на плечо, редкий жест среди зида'я и моего народа. – Я вижу, как ты ему предан. И рассказал тебе печальную правду, чтобы ты мог выбрать собственный путь.

– Путь? – Я был смущен. – Мой путь совпадает с путем моего господина. Я останусь с ним, что бы ни случилось.

– И все же, – продолжал он, – выслушай меня внимательно. Я слышал, что лорд Инелуки дал злополучную клятву, которая привела к нынешнему катастрофическому положению. Я советую тебе запомнить этот урок. Не давай обещаний, о которых в дальнейшем пожалеешь.

Тогда я не понял, что он имел в виду. Сейчас я смотрю на вещи иначе и благодарен Дженики за то, что он пытался мне сказать. Но я был слишком захвачен моментом, страданиями моего господина и мыслями о том, как многим я ему обязан. Но если я когда-нибудь увижу Дженики, то обязательно его поблагодарю. Он пытался думать о том, что правильно для слуги, а не только о его господине – редкий случай в нашем мире.

Через несколько дней четыре слуги лорда Даниади вынесли на носилках Хакатри и-Са'онсерея из Березового холма. Нас сопровождал небольшой отряд зида'я, чтобы защищать в дороге моего беспомощного господина. Носильщики молчали почти все время нашего долгого путешествия, словно несли труп, а не живое тело. Временами они негромко пели, не знаю – чтобы подбодрить себя или Хакатри? Я старался говорить с моим господином всякий раз, когда представлялась возможность, хотя он редко отвечал словами – обычно это был взгляд или тень улыбки. Его лицо покрывали шрамы от крови дракона, но не так сильно, как руки, грудь и живот, где обжигающее черное вещество оказалось между кожей и доспехами из ведьминого дерева.

Путешествие доставляло Хакатри жуткие мучения, и я могу лишь догадываться о боли, которую он испытывал, когда его несли через горы и долины, хотя носильщики старались соблюдать максимальную осторожность. Конечно, я не сердился, если он, придя в себя, молчал, или за долгие периоды без сознания, когда он бормотал что-то невнятное: страдание у него на лице заставляло меня испытывать благодарность за то, что он вообще мог спать.

Мы поднялись на барже вверх по Красной реке к Лунному мосту, где его хранители – все зида'я – стояли в скорбном молчании, пока слуги несли Хакатри на берег, а потом долго смотрели нам вслед, когда мы продолжили наш путь в сторону Асу'а. Лорд Инелуки шел вместе с нами, он говорил еще меньше, чем носильщики, не думаю, что за все время он произнес больше нескольких отрывистых слов. Наконец, на шестой день нашего печального путешествия, мы увидели Башню Соловья. Статуя Дженджияны смотрела в сторону Потерянного Сада в золотом и алом сиянии, точно отполированная медь, отражала лучи заходившего солнца.

– Всегда приятно увидеть первые признаки дома, – сказал я Хакатри, который недавно проснулся, но лежал с закрытыми глазами. – Все, кто вас любят, с нетерпением ждут встречи.

– Чтобы увидеть его раны, – сказал Инелуки у меня за спиной. Я удивился тому, что он заговорил, как и горечи в его словах. – Чтобы увидеть, что я сделал со своим братом. Чтобы проклинать меня.

Я обернулся. На лице младшего брата застыло непереносимое горе, и он выглядел так, словно его вели на казнь.

– Конечно, милорд, – сказал я, – они будут очень рады видеть вас целым и невредимым, как и возвращению моего господина.

Он посмотрел на меня, впервые с того момента, как мы покинули дом Даниади.

– Ты так думаешь, да? Ты слуга, Памон, и даже не принадлежишь к моему народу. Что тебе известно об их воспоминаниях? Они до сих пор не простили Нерудада из Хамака, умершего еще до того, как мы покинули Сад. Неужели они с радостью меня примут? Я почти убил их любимца. – На мгновение я увидел нечто более глубокое и пугающее за кислым выражением его лица – злобную пустоту во взгляде золотых глаз, которую он обычно скрывал – и я подозреваю, не без причины. Этот взгляд, полный холодной ярости, изменил Инелуки, и впервые в жизни я начал бояться брата Хакатри.

Я больше не мог смотреть в глаза Инелуки и, повернувшись к моему господину, предложил ему напиться. Он попытался поднять руку, чтобы взять чашку, но боль была такой сильной, что он ее уронил и молча ждал, когда я поднесу воду к его губам.

– Брат, – сказал Инелуки, – это моя вина, но я клянусь, что…

– Нет! – не слишком внятно сказал Хакатри, но мы без труда его поняли, открыл глаза и посмотрел на брата. – Никаких клятв. Ни о чем не клянись… – Он снова попытался поднять руку и на этот раз сумел сделать жест, означавший: да пребудет с тобой мир. – Гнев… порождает гнев.

– Смертные, точно кролики, бежали, бросив тебя одного в решающий момент! – Я видел, что Инелуки борется с собой, стараясь говорить взвешенно. – Разве я могу не испытывать к ним ненависти, почти столь же сильной, как к себе?

– Гнев… порождает гнев. – Больше мой господин ничего не смог произнести, его веки опустились, и он до конца вечера молчал.

Я не мог представить себя без Асу'а, Смотрящего-на-Восток, или время, когда еще не был построен великий город, но и мир без лорда Хакатри для меня не существовал. Я полагаю, главный урок, который способна преподать нам судьба, состоит в том, чтобы не доверять очевидным вещам.

За долгие годы, что мне довелось служить моему господину, я подходил к великому Асу'а с разных сторон. На лодке по Океанской дороге, когда мы плыли по реке в широкий зеленый залив Лэндфол, через цветущие луга севера, в то время как ширококрылые журавли кружили над крышами дворца и самыми высокими башнями, словно листья на ветру.

Но именно это возвращение я запомню навсегда, путешествие из Березового холма, когда мы несли моего раненого, страдавшего от неописуемой боли господина домой, в город с белыми стенами.

Разноцветные флаги многих кланов трепетали над высокими башнями и уходившей в облака Башней Соловья, над огромными, но изящными, изогнутыми стенами Зала Тысячи Листьев и стенами из сверкавшего островного мрамора, белого, словно только что выпавший снег. Когда я сейчас думаю об Асу'а, я вижу великий город, каким он был в тот день, именно таким Асу'а сохранился в моей памяти. И пусть стоит он вечно над мысом в заливе, точно маяк для всех обладателей добрых сердец.

По числу зида'я и тинукеда'я, и даже одетых в темное хикеда'я, ждавших нас у городских ворот, сторонний наблюдатель мог подумать, что мы возвращаемся после победоносной войны. Мы действительно одержали верх над нашим врагом и заплатили огромную цену, но народ Асу'а вряд ли слышал о Черве до того, как пострадал Хакатри, так что наше возвращение было не триумфальным, а траурным. Моего господина любили, и весть о его ужасных ранах мигом разнеслась по городу. Собравшиеся хранили молчание, пока мы несли его мимо них на носилках.

Некоторые пели песни – старые гордые мелодии вроде «Оды Сенайаны» или трогательные строки «Сада воспоминаний», где говорилось о гибели Друкхи и Ненаис'у. Последняя песня меня расстроила, и мне хотелось крикнуть тем, кто ее пел: «Мой господин еще не умер! Он будет жить! Он совершит великие деяния!» Но я, как всегда, молчал.

Амерасу и Ийю'Анигато вышли в своих обычных одеяниях, словно хотели подчеркнуть, что никакого праздника не будет, и встретили нас у Лестницы Тан'джа. Они сопровождали нашу печальную процессию, когда мы поднимались на верхние этажи дворца за носилками, в которых несли Хакатри. Он едва слышно дышал, но в себя не приходил. Мать моего господина подошла, чтобы к нему прикоснуться, но в последний момент вспомнила про ужасные ожоги и отдернула руку.

Мне показалось, я заметил слезу, блеснувшую на ее щеке, когда она убирала руки, спрятав их в длинные рукава, но полной уверенности у меня не было. Я никогда не видел, чтобы высокопоставленные зида'я плакали.

Лорда Хакатри принесли в его спальню, где уже ждала почти дюжина целителей. Пока Инелуки, я и остальные осторожно вынимали Хакатри из носилок – несмотря на все наши старания, мой господин стонал, если кто-то к нему прикасался, – целители внимательно за всем наблюдали. По большей части их лица были золотыми, но я увидел среди них и нескольких белокожих хикеда'я. Когда впервые за две с лишним луны Хакатри оказался в своей постели, они собрались вокруг него, словно стая чаек, дерущихся из-за рыбы. Я едва не заплакал.

Меня просто оттолкнули в сторону. Теперь он принадлежал целителям, а Памон Кес перестал быть полезным.

Луна Голубки уступила место лунам Соловья, Выдры и Лисы. День за днем жена Хакатри Брисейю обреченно сидела рядом с его постелью, а целители покрывали тело моего господина сильными мазями и поили успокаивающими настойками. Я стоял у двери спальни и слушал, но крики боли иногда становились невыносимыми. Я навещал его всякий раз, когда появлялась возможность, и по мере того как Сезон Роста входил в силу и погода улучшалась, Хакатри начал постепенно приходить в себя, хотя мучительные боли оставляли его лишь на короткое время.

Кроме Брисейю и его матери, Са'онсеры, проводивших часы рядом с ним, от него практически не отходили леди Атуке из Нежных Рук, лучшая целительница Асу'а, и магистр Джиккийо из Ордена Песни хикеда'я, которого прислала королева Утук'ку, чтобы он лично лечил Хакатри. Один или сразу оба знаменитых целителя постоянно находились возле моего господина, хотя Атуке не особенно нравился Певец, как называли себя члены Ордена Джиккийо.

Джиккийо был слепым, глаза у него затуманились и стали такими же белыми, как кожа. Ко всему прочему, он носил только белое, волосы давно стали совершенно седыми, и его призрачное присутствие вызывало у меня беспокойство. Он говорил тихо, что было только к лучшему для моего страдавшего господина, и я множество раз находил целителя, который что-то напряженно шептал Хакатри, но сразу замолкал, как только я входил в спальню, что также мне не нравилось и очень тревожило.

О чем он мог говорить с моим господином, если замолкал, когда появлялся его слуга?

Возможно, дело было в слепоте, Джиккийо постоянно сопровождала ученица, женщина хикеда'я, заурядной внешности и неопределенного возраста, которая казалась мне такой же странной, как ее господин, Магистр Песни. Она все время молчала, а в те моменты, когда Джиккийо не требовалась помощь, сидела и смотрела в пустоту, и тогда возникало ощущение, что она слепа, как целитель хикеда'я, хотя это не соответствовало действительности. Но иногда – не слишком часто – ее темные глаза обращались на меня, и в такие моменты я с трудом сдерживал дрожь, потому что ее взгляд оставался абсолютно чуждым. Она состояла из плоти и крови, но больше походила на детскую куклу с глазами, нарисованными блестящей краской. Атуке сказала мне, что ученицу звали Омму.

Я рассказываю эту историю так, словно постоянно находился в Асу'а с моим господином, упустив описание поручения, которое выполнил по просьбе Защитника и Са'онсеры.

Во время Луны Соловья, через некоторое время после нашего возвращения в Асу'а, родители Хакатри призвали меня в свои покои. Лорд Ийю'Анигато выглядел смущенным, он стоял у окна и смотрел на воды залива Лэндфол, но леди Амерасу приветствовала меня с неизменной добротой и сама налила чашу вина.

– Садись, оруженосец Памон, – сказала она. – Мы благодарны тебе за то, что ты к нам пришел.

– Спроси у него о нашем сыне, – сказал от окна Ийю'Анигато, который так и не повернулся, чтобы на меня посмотреть. Защитник был высоким, а его спина – прямой, однако сейчас он держался за подоконник, чтобы не упасть. – Спроси.

– Прошу прощения, милорд и миледи, – сказал я, – но вы наверняка получаете подробные отчеты. Что может добавить простой слуга о ранах вашего сына или битве с Червем, о которой вам уже дюжину раз рассказал лорд Инелуки?

Амерасу мягко покачала головой.

– Мы не собираемся расспрашивать тебя о Хакатри, верный Памон. Я провела с ним достаточно времени, и в те моменты, когда Хакатри мог говорить, он рассказал мне все, что помнил. Нас тревожат мысли нашего младшего сына. Конечно, мы знаем о клятве Инелуки и о том, что случилось в результате. Но после возвращения Инелуки практически с нами не разговаривает, как и со своей близкой подругой Нидрейю. И мы не можем не спрашивать себя: что еще могло произойти во время вашего судьбоносного путешествия. Почему наш младший сын ведет себя с нами как с чужими? – Она развела руки в стороны в жесте честной беспомощности, и мое сердце устремилось к ней.

Должно быть, леди Амерасу казалось, что она потеряла сразу обоих сыновей.

– Я не стану делать вид, что понимаю лорда Инелуки, – медленно проговорил я. – Но раз уж вопрос задаете вы, с'хью и с'хьюэса, я расскажу что думаю. – Я сделал глубокий вдох. – Лорд Инелуки отягощен своими грехами. Он сожалеет об ужасной клятве с того момента, как ее произнес, но не мог от нее отказаться…

– Не мог? – Ийю'Анигато отвернулся от окна, его красивое строгое лицо стало неузнаваемым от горя и недоумения. – И не отказался. И теперь из-за этого страдает весь клан Дома Ежегодного Танца.

Я никогда не видел, чтобы Защитник выходил из себя, и потерял дар речи.

Амерасу посмотрела на мужа с сочувствием и снова повернулась ко мне.

– Не думай о нас иначе как о родителях, обеспокоенных судьбой своих детей, оруженосец Памон. Мы понимаем, что Инелуки возмущен собой и охвачен стыдом, но мы чувствуем в нем кое-что больше и хуже, угрожающее его поглотить. Тебе что-то известно? Говорил он с тобой об этом?

– Инелуки поглощает ненависть к эрнам, миледи, возможно, дело в этом. Он винит смертных в том, что они подвели его брата и бежали от дракона, когда тот нас атаковал.

– Смертные, – сказал Ийю'Анигато, и в его голосе прозвучали странные нотки безысходности. – Все неизменно сводится к смертным!

Я не понял, что он имел в виду, поэтому промолчал.

– Действительно, складывается ощущение, что Дети Заката оказываются вовлеченными в события всех судьбоносных моментов этой страны, муж мой, – осторожно сказала Амерасу. – Виноваты ли в том сами смертные или причина во внешних событиях, нам только предстоит узнать. Но Утук'ку и хикеда'я уже сделали свой выбор, они считают смертных врагами. И я не вижу в этом ничего хорошего в будущем.

Меня познакомили с мыслями повелителей Асу'а о столь серьезных вопросах, что это не могло не тревожить, но я все еще не понимал, каковы границы нового и странного для меня мира, однако слова Амерасу заставили меня кое-что вспомнить.

– Прошу меня простить, если я вторгаюсь в недозволенные сферы, милорд и миледи, но меня кое-что беспокоит, и сейчас самое подходящее время рассказать вам об этом. Целитель хикеда'я, Джиккийо, проводит много времени с моим господином, часто что-то нашептывает ему на ухо, однако всякий раз замолкает, когда я вхожу в спальню.

– Хорошо, что ты нам рассказал, – проговорила Амерасу, – но не беспокойся, Хакатри слишком мудр, чтобы поверить в слова чародея Утук'ку, какими бы они ни были.

Амерасу не ошиблась, но то, что было верно для одного ее сына, оказалось ложным для другого.

Меня поджидал еще один сюрприз. Аудиенция, как мне показалось, закончилась, и я поклонился, собираясь уходить, но меня остановил Ийю'Анигато.

– Подожди. Есть еще одна причина, по которой мы тебя призвали.

– Да, милорд?

– Мы слышали о визите наших сыновей к Ксанико, Изгнаннику из Наккиги, советы которого помогли убить Хидохеби. Мы знаем, что Изгнанник также был обожжен Петлезмеем, когда уничтожил эту страшную угрозу много Великих лет назад.

– Да, Защитник. Одна рука Ксанико сильно обожжена.

– Отправляйся к нему. Передай это от меня. – Ийю'Анигато снял с пальца одно из колец – гладко отполированный круг из ведьминого дерева, вырезанный так, что его обвивал розовый куст, где каждый шип был блестящим кусочком граната. – Когда-то кольцо принадлежало Инитри, супругу Дженджияны. Я посылаю его в качестве дара и прошу лорда Ксанико приехать к нам в Асу'а, где мы примем его с почестями. Расскажи о страданиях нашего сына. Попроси прибыть сюда и поделиться с нами всем, что ему известно о крови дракона.

Я взял кольцо, меня переполняли восхищение и одновременно тревога – ведь мне доверили священную реликвию. Инитри являлся Защитником Тумет'ай, первого города зида'я, который поглотил лед.

– Я сделаю как вы сказали, милорд, – обещал я. – Но, боюсь, Изгнанник не придет. Он показался мне очень упрямым…

– Достаточно. Не тебе предсказывать будущее. – Голос Ийю'Анигато стал усталым и нетерпеливым. Он даже не повернул головы в мою сторону, просто смотрел на пустые руки. – Если ты действительно так сильно любишь своего господина, как утверждаешь, то убедишь Ксанико к нам приехать. Изгнанника давно никто не принимал в больших городах, как хикеда'я, так и зида'я. Скажи ему, что, если он нам поможет, его до конца жизни будут рады видеть все зида'я.

Признаюсь, меня поразили сомнения Защитника в верности и любви к Хакатри, которые являлись центром моего существования, сколько я себя помню. Должно быть, мои чувства отразились у меня на лице, потому что Амерасу заговорила.

– Сделай, как тебя просит Защитник, верный Памон, – сказала она. – От этого точно не будет вреда, возможно, твоя поездка принесет пользу.

«За исключением меня, – мрачно подумал я. – Мне придется расстаться с моим господином в то время, когда ему грозит опасность».

Но я снова поклонился – а что еще мне оставалось делать? – и ответил, что отправлюсь немедленно. Я покинул их покои в еще более расстроенных чувствах, чем туда вошел, и едва расслышал слова прощания Амерасу.

Я отправился к моему господину, чтобы попрощаться, но Хакатри крепко спал и не заметил моего появления. Бледный слепой Джиккийо также там находился, как случалось очень часто, а его ученица Омму держала чашку с остатками сонного отвара, который Хакатри только что выпил.

– Не тревожься, маленький подменыш, – сказал мне Певец голосом, похожим на звучание треснутой флейты. – Мы позаботимся о твоем господине – ты можешь на нас рассчитывать.

Молчаливая, с неподвижным взглядом Омму кивнула.

После битвы с драконом мой господин, конечно, не мог сидеть ни на одной из своих лошадей, поэтому я решил взять его боевого скакуна Ледяную Гриву, чтобы отправиться в Воронье Гнездо. Когда я положил седло ему на спину, меня охватила печаль – я вспомнил несчастную Морскую Пену, чьи кости до сих пор гнили в Долине Змея.

Амерасу и Ийю'Анигато отправили отряд в долину, чтобы вернуть тела зида'я, в том числе Йоу, убитых драконом во время первого столкновения, но не привезли Морскую Пену и других лошадей, что меня опечалило. Кроме того, я скорбел о кобыле из более эгоистичных соображений: Ледяная Грива был гордым и трудным в управлении скакуном и никогда не слушался меня так, как моего господина.

Я ехал много дней, пока не добрался до северной оконечности кряжа Солнечные ступени и огромной тени маяка, и направил Ледяную Гриву на крутой подъем, что вел к замку. С тех пор как я в последний раз там был, миновало всего несколько лун, но за это время произошло столько всего, что мой первый визит теперь казался сном.

Когда я добрался до высокого Вороньего Гнезда, появился смертный страж, как и в прошлый раз, с таинственным видом окинул меня взглядом, но ворота открылись, и я проехал внутрь.

Леди Она встретила меня в окутанном тенями вестибюле. Горело всего несколько факелов, и темных мест было гораздо больше, чем освещенных. После того как я провел довольно много времени в Асу'а, меня не могла не поразить мрачность замка. Конечно, лорд Ксанико принадлежал к клану хикеда'я и ему не требовалось много света, поэтому я предположил, что царивший там полумрак помогал ему избавиться от ностальгии по каменным глубинам Наккиги.

Леди Она мне улыбнулась, и я был рад снова ее увидеть.

– Добро пожаловать, оруженосец, – сказала она, когда я поклонился. – Мы не рассчитывали увидеть тебя так скоро, но рады принять тебя в замке.

– Вы очень добры, миледи. Надеюсь, вы и ваш муж здоровы – и леди Шоли, конечно. Я принес послание для Ксанико от лорда и леди Асу'а.

Она кивнула.

– Мы позаботимся, чтобы он о нем узнал. А сейчас давай утолим голод и жажду.

Я ел сыр, хлеб и мясо, запивая их холодным медом, леди Она ограничилась чашей меда.

– Я так и не привыкла к этому вкусу, – призналась она, – но он приносит утешение холодными ночами, а в горах трудно достать хорошее вино. Оно постоянно у нас заканчивается. Я скучаю по изобилию прежних времен.

– А где прошло ваше детство, миледи? – спросил я.

– В Да-Йошога, у моря, как и у моей дорогой Шоли. – Она похлопала меня по плечу. – Именно там я встретила лорда Ксанико, но это очень длинная история. Однажды, если пожелаешь, я ее расскажу, но не сегодня, в день твоего приезда, когда ты не отдохнул с дороги.

Из темноты появились смертные слуги, которые двигались сквозь тени, точно призраки, и у меня возникло ощущение, будто мы единственные живые существа во всем дворце.

– Милорд не присоединится к нам?

– Не сегодня вечером, – ответила Она. – Сейчас он пребывает в мрачном настроении.

Тут я задал вопрос, который меня занимал с того самого момента, как я оказался в замке.

– А леди Шоли? Она еще с вами?

Леди Она улыбнулась, словно ждала моего вопроса.

– Да, Кес. Она легла спать, но передала тебе привет. Ты увидишь ее завтра. – Леди Она бросила на меня долгий пристальный взгляд, и мне стало немного не по себе. – Ты думал о том, что я тебе говорила в прошлый раз?

– О чем именно, миледи? – спросил я, хотя, как мне казалось, прекрасно понял, что она имела в виду. – Мы затрагивали многие проблемы, когда у вас гостили мой господин и его брат.

– О да, твой бедный господин. – Леди Она покачала головой. – Мы получаем совсем немного новостей, но некоторая толика до нас доходит. Я очень сожалею о том, что с ним произошло.

«То, что произошло» – совершенно неадекватное описание событий той ужасной ночи, и я буду помнить их до конца моих дней.

– Он жив, – сказал я. – Но лорд Хакатри ужасно страдает. На самом деле именно по этой причине я к вам приехал – чтобы попросить вашего мужа о помощи.

На лице Оны появилось беспокойство.

– Так я и подумала. Хотя у меня оставалась надежда, что ты вернулся, чтобы повидать Шоли и меня. Как я уже говорила, у нас редко бывают гости, в особенности принадлежащие к моему народу – нашему народу.

Тут разговор замер – леди Она затронула тему, обсуждения которой я рассчитывал избежать, и дело вовсе не в том, что они были бессмысленными или оскорбительными для меня – просто я не знал, что ответить.

– Я помню, леди Она. И помню все, что вы мне сказали. Я до сих пор испытываю стыд из-за того, что не могу говорить на языке нашего народа и плохо знаю его историю.

– Слушая тебя, я подумала, что твои предки для тебя чужие, Кес, они утрачены вместе с Садом, но Море Снов по-прежнему является твоей частью, как кровь и кости, – для всех нас, тинукеда'я.

Ее слова зажгли пламя у меня внутри, сначала маленькое, но оно быстро разгоралось.

Когда я был ребенком, мать рассказывала мне про Море Снов, но я не мог вспомнить, что именно. После ее смерти я спросил у отца, что она имела в виду, однако он запретил мне говорить на такие темы.

– Что вы имели в виду, миледи, когда сказали, что Море Снов является частью меня? Я слышал это в детстве, хотя почти ничего не помню.

Леди Она посмотрела на меня с искренним удивлением.

– Но ведь ты оттуда появился, Кес. Как ты думаешь, почему наши господа называют нас Детьми Океана? Наш народ родился из моря, когда мы находились в Саду.

Родились из моря? Я был смущен. Неужели моя мать в это верила?

– Меня вырастили, ничего не объясняя, миледи. Правда в том, что я ничего не знаю… о нашем народе, за исключением того, что мы прибыли из Сада на Восьми Кораблях и в служении состоят наши честь и долг.

– Служение нашим господам зида'я – и хикеда'я, – ты хочешь сказать.

Я пожал плечами.

– Это мир, в котором я родился, миледи. И продолжаю жить – и буду жить всегда. Мой господин хорошо со мной обращается.

Она покатала глоток меда во рту.

– Я люблю мед, – неожиданно заявила леди Она. – Но почему у него такой странный привкус?

Она проглотила остатки и поставила чашу на стол.

– Теперь, когда ты поел, хочешь, я покажу тебе твою комнату?

Я думал, она поручит это слуге, – и, возможно, мое удивление отразилось у меня на лице.

– Вы очень добры, миледи.

Она небрежно махнула рукой.

– Для нас большая радость принимать гостей, Кес, поверь мне. Я уже говорила, что сознательно выбрала моего мужа и такую жизнь и не намерена от нее отказываться, но иногда бывает тяжело. До появления Шоли я часто скиталась по дому, чувствуя себя призраком. – Она улыбнулась своим мрачным словам. – Но не тревожься, я не стану задерживать тебя долгими разговорами.

Когда мы подошли к дверям моей комнаты, она произнесла странные слова:

– Когда ты увидишь моего мужа, пожалуйста, постарайся проявить к нему доброту, Кес. История с Червем оказалась для него очень трудной.

Я взял лампу из ее рук и вошел в спальню, но, даже после того как улегся в удобную чистую постель, довольно долго размышлял над ее словами, прежде чем уснуть.

Леди Шоли спустилась к завтраку в красиво вышитом шерстяном халате и домашних туфлях из кроличьего меха. Признаюсь, меня немного смутило полное отсутствие церемоний в замке – я не мог представить, что увижу Са'онсеру или ее мужа Ийю'Анигато в ночных халатах, – но обрадовался, увидев Шоли. Она собрала волосы на макушке с помощью серебряных заколок, но несколько локонов выбились из прически и обрамляли щеки.

– Оруженосец, – сказала она, когда я поклонился, – рада тебя видеть.

– Я со всей искренностью могу повторить ваши слова, леди Шоли. – Я часто о ней вспоминал с тех пор, как мы виделись в последний раз, в особенности во время путешествия сюда из Асу'а. Мне показалось, что я смотрел на нее дольше, чем следовало, поэтому быстро повернулся к леди Оне. – Ваш муж к нам присоединится?

Она покачала головой.

– Нет, друг мой, он все еще занят. Но он примет тебя позднее и внимательно выслушает. А до тех пор, боюсь, придется тебе довольствоваться только нашей компанией.

Конечно, она шутила. Они были великолепными собеседницами, и некоторое время мы совмещали еду с разговором. На завтрак меня угостили медом, хлебом и превосходными ягодами, прежде я их не пробовал, и почти забыл о печальном поручении, которое привело меня к ним.

Шоли рассказывала много забавных историй о гордых семьях ниски со Скалы Гоблинов, а леди Она задавала вопросы о жизни в Асу'а и его правителях.

– Многие утверждают, что на свете не существует города более прекрасного, чем Асу'а, Смотрящий-на-Восток, – сказала она. – Я бы хотела увидеть его собственными глазами.

– Да, это самое красивое место из всех, что я видел. Могу лишь подтвердить ваши слова. И вы будете там желанным гостем, я уверен. Правители Асу'а обещали принять вашего мужа с почестями, если он поможет лорду Хакатри.

И вновь в ее улыбке было больше печали, чем радости.

– Я не думаю, что это возможно, Кес, но даже мысль о таком путешествии доставляет мне радость.

После того как мы поели, леди Она повела нас на балкон. Солнце уже сияло над склоном, который находился внизу, под нами, и я увидел свежую зеленую траву и дикие цветы. У подножия горы мерцал цветущий боярышник, и его бледные цветы напоминали брызги нежданного по сезону снега. Повсюду бродили овцы, похожие на облака, опустившиеся на землю. Леди Она позвала одного из смертных слуг и попросила принести еще меда – и мы выпили втроем, глядя на тени облаков, скользивших по лугу.

– Какой мирный пейзаж, – сказал я.

Впервые за долгие годы барабанный бой долга у меня внутри ослабел, и я почувствовал небольшое удовлетворение.

– Да, мирный, – согласилась со мной хозяйка дома. – Но зимой здесь холодно, в доме живет совсем немного людей, и я иногда чувствую одиночество, о чем уже говорила.

– Одиночество? Когда я рядом, чтобы вас развлекать? – с шутливым негодованием спросила Шоли.

– Некоторые люди всегда и всем недовольны, – рассмеялась леди Она и обняла Шоли. – Ты лучшая компаньонка из всех возможных. Но ты же понимаешь, что я имела в виду.

Шоли обняла подругу в ответ.

– Да, конечно. – Она повернулась ко мне, и ее блестящие глаза сверкнули. – Мы часто говорим о том, как было бы замечательно, если бы к нам приезжало больше гостей.

И вновь у меня появилось предположение, что я для них лишь своего рода развлечение; едва ли они так же дружелюбны к каждому посетителю. Потом я выругал себя за столь недостойную мысль, постарался ее отбросить и получить удовольствие от солнечного света и общества двух чудесных женщин. Однако у меня появилось ощущение, что моя мимолетная тревога каким-то образом изменила равновесие дня, потому что леди Она внезапно стала серьезной.

– Жаль, что вокруг так мало представителей нашего народа, – сказала она. – Я имела в виду тех, кто способен думать и действовать самостоятельно. В Наккиге полно других – их изменили для определенного труда, и они лишь немногим отличаются от животных.

– Изменили? – удивленно спросил я. – В каком смысле?

– Не забывай, что мы дети Моря Снов, Кес. Перемены в нашей природе. Даже в те времена, когда мы жили в Саду, хозяева кейда'я начали использовать нас для выведения тягловых животных или живых инструментов, вроде делверов.

– Делверы? – Ее слова оказались для меня новыми и неожиданными. – Вы имеете в виду знаменитых строителей, тех, что работали с камнями как с мягкой глиной? Они также прежде были тинукеда'я?

– Да, но, несмотря на то что с ними сделали, они остались тинукеда'я, вао – как мы называем себя на своем языке – такими же как ты, я и Шоли. Изменению подверглись тела, но не разум и дух, хотя часть их неудачливых соплеменников, вроде носильщиков, лишили даже знаний о народе тинукеда'я, чтобы сделать более полезных слуг. И не только Утук'ку использует наш народ таким образом. – Выражение ее лица стало суровым и даже гневным. – Все Девять Городов построены тинукеда'я, и для этого требовалось больше, чем сильные спины. Вао стали духом строительства, который позволил создать сияющие стены и башни Асу'а, твоего дома. Складывается впечатление, что твои господа лишили тебя этого знания, Кес.

– Я не верю, мой господин Хакатри никогда мне не лгал.

– Есть разница между ложью и уклонением от правды, – спокойно сказала леди Она.

Я повернулся к Шоли, словно рассчитывал, что она возразит леди Оне, но та лишь с очевидным интересом на меня смотрела.

– Я не хотела оскорбить твоего лорда Хакатри, – продолжала леди Она. – Я не сомневаюсь, что он неизменно добр к тебе, но даже самые благородные зида'я никогда не выступают в защиту нашего народа. Вероятно, молчание Хакатри вызвано стыдом.

Я сумел лишь покачать головой.

– Такие откровения трудно принять, леди Она, – ответил я.

– Я знаю, Кес. И немногие из нас, кто все помнит, будут говорить. Ты любимец одного из самых могущественных лордов зида'я. Я предпочитаю обременить тебя знанием, чем оставить счастливым и – опасно – невежественным.

Опасно? Я надолго замолчал, что было совсем не удивительно, а леди заговорили о более обыденных вещах – смертных слугах, погоде, нескольких гостях, посетивших Воронье Гнездо между моими визитами. Однако слова леди Оны не шли у меня из головы.

– Чем больше мы беседуем, тем очевиднее становится, что я ничего не знаю, миледи, – наконец сказал я. – Могу я задать еще один вопрос, который вызывает у меня недоумение? Когда мы познакомились, вы сказали, что вас зовут Са-Руян Она. Скажите, Руян – распространенное имя среди вао?

– Нет, Кес, – ответила леди Она. – Мое имя означает, что я принадлежу к роду Са-Руяна, как твое указывает на клан Памон.

– Но мое клановое имя говорит лишь о принадлежности к семье, леди. А Руяна Навигатора знает весь мир! В ваших жилах действительно течет его кровь?

– Так мне всегда говорили, и я им верю. Быть может, именно по этой причине меня так занимает прошлое нашего народа – и будущее. – Но прежде чем я успел задать следующий вопрос, леди Она внезапно встала со скамьи. – Пойдем, Шоли, – продолжала она. – Пришло время для нашего друга Кеса передать послание его светлости. А нам с тобой стоит надеть что-то соответствующее случаю. Посмотри! Уже почти полдень, а мы все еще в ночных халатах.

Шоли зевнула и потянулась, и, несмотря на мое тревожное состояние, я отметил, что у нее это получилось очаровательно.

– Я устала после такого количества вина и долгих разговоров, – сказала она. – Пожалуй, я снова отправлюсь в постель.