Поступь хаоса Несс Патрик

36

Ответы на вопросы

По понятным причинам мы держимся подальше от реки и продираемся сквозь чащу леса, двигаясь, как и раньше, в сторону Хейвена. Под треск веток и шелест листьев мы как можно быстрее удираем прочь от Карбонел-даунс.

Не проходит и десяти минут, как до нас долетают первые выстрелы.

Мы не оглядываемся. Мы не оглядываемся.

Мы бежим и бежим, и постепенно звуки стихают.

Мы бежим дальше.

Бен бежит медленнее нас с Виолой, и иногда нам приходится его ждать.

Мы пробегаем через одно пустое поселение, потом еще через два поменьше – очевидно, здешние жители, не в пример людям из Карбонел-даунс, поверили слухам об армии проклятого города. Время от времени между деревьями мы видим дорогу, но караванов на ней нет. Наверное, они уже подбираются к Хейвену.

Бежим дальше.

Наступает ночь, а мы все бежим.

– Ты как? – спрашиваю я Бена, когда мы останавливаемся у реки наполнить бутылки.

– На меня не смотрите, – задыхаясь, отвечает он. – Бегите дальше.

Виола бросает на меня встревоженный взгляд.

– Жаль, еды нет, – говорю я, но Бен только мотает головой.

– Бегите дальше, – повторяет он.

И мы бежим.

Настает полночь, мы не останавливаемся.

(Черт знает, сколько дней осталось… Да и какая теперь разница?)

В конце концов у Бена иссякают силы.

– Стойте. – Он опирается на колени и как-то слишком тяжело дышит.

В свете лун я оглядываюсь по сторонам. Виола тоже оглядывается и показывает пальцем направление:

– Туда!

– Надо туда забраться, Бен. – Я указываю на небольшой холм, который увидела Виола. – Оттуда можно что-нибудь разглядеть.

Бен не отвечает, только отдувается, кивает и идет за нами. Весь холм сплошь покрыт деревьями, между ними вьется хорошо протоптанная тропинка, а на вершине видна широкая поляна.

Когда мы туда забираемся, до меня доходит, что все это значит.

– Кладбище, – говорю я.

– Чего? – Виола удивленно глазеет на квадратные могильные плиты.

Их здесь добрая сотня, а то и две, все стоят ровненько и окружены аккуратными газонами. Жизнь переселенцев трудна и коротка, и многие обитатели Нового света проиграли битву со смертью.

– Место, где закапывают мертвых, – поясняю я.

Виола таращит на меня глаза:

– Место, где что?!

– Хочешь сказать, в космосе люди не умирают?

– Умирают, – отвечает Виола. – Но мы их сжигаем, а не в ямы закапываем. – Она скрещивает руки на груди, кривя губы и морща лоб. – Это же антисанитарно!

Бен по-прежнему молчит, он привалился к могильной плите и пытается отдышаться. Я делаю глоток воды и передаю бутылку Бену. Оглядываюсь. Отсюда видно небольшой отрезок дороги впереди и реку, ревущую теперь слева от нас. Над головой у нас ясное небо, усыпанное звездами, и две молодые луны.

– Бен? – зову я, глядя в ночь.

– Да? – Он жадно пьет воду.

– Ты как?

– Нормально. – Его дыхание постепенно восстанавливается. – Я привык гнуть спину на ферме, а не бегать по лесам.

Я опять поднимаю взгляд: луна поменьше как будто гонится за луной побольше – два ярких пятна на черном небе, совершенно безразличных к человеческим бедам.

Я заглядываю глубоко в себя, в свой Шум.

И понимаю, что готов.

Это последний шанс.

Я готов.

– Сейчас самое время, – говорю я, поворачиваясь к Бену. – Другого случая может не представиться.

– О чем ты? – не понимает Виола.

– С чего мне начать? – спрашивает Бен.

Я пожимаю плечами:

– С чего угодно. Лишь бы это была правда.

Шум Бена начинает гудеть, собирая по частям прошлое и выделяя из общего потока одну-единственную струйку – ту самую, что раскроет мне правду, запрятанную так глубоко и так давно, что за всю свою жизнь я ни разу не догадался о ее существовании.

Тишина Виолы становится совсем неслышной, как будто она вдруг затаила дыхание.

Бен делает глубокий вдох.

– Шумный микроб создали не спэки, – наконец начинает он. – Это первое. Он уже был здесь, когда мы прилетели. Такой вот естественный микробный фон планеты. Мы вышли из кораблей, и на следующий день все стали слышать мысли друг друга. Легко представить, каково было наше удивление…

Он умолкает, что-то припоминая.

– Разве Шум слышали все? – уточняет Виола.

– Только мужчины, – говорю я.

Бен кивает.

– Никто так и не понял почему, – вздыхает он. – До сих пор не понимают. Наши ученые ведь были агрономами, врачам тоже не удалось установить причину, и первое время везде царил хаос. Ей-богу, настоящий, невообразимый хаос. Всеобщее смятение и Шум, Шум, Шум. – Он скребет подбородок. – Люди стали разъезжаться из Хейвена – второпях прокладывать дороги и разъезжаться. Но вскоре мы поняли, что поделать ничего нельзя, и стали просто жить, по мере возможностей борясь с Шумом. Разные сообщества пошли разными путями. Примерно в то же время мы обнаружили, что разговаривает и весь наш скот, и домашние животные, и местные твари…

Бен поднимает голову к небу, потом оглядывает кладбище, смотрит на реку и на дорогу.

– Все живое на этой планете разговаривает друг с другом, – говорит он. – Все. Таков Новый свет. Бесконечный поток информации, который ничем нельзя остановить. Спэки знали это, они приноровились к такой жизни, а мы нет. Даже близко. Такое количество информации может свести человека с ума. Она превращается в сплошной Шум, не затихающий ни на секунду.

Бен умолкает, но наш с ним Шум конечно же никуда не девается, а тишина Виолы только делает его еще громче.

– Шли годы, – продолжает он, – жизнь в Новом свете легче не становилась. Урожаи гибли, люди едва сводили концы с концами, умирали от страшных болезней – словом, никакой это был не Эдем. По миру стали расходиться проповеди – злые, нехорошие проповеди, которые во всех бедах винили…

– Коренных жителей, – догадывается Виола.

– Спэков, – говорю я, и меня опять захлестывает стыд.

– Да, во всем обвинили спэков, – кивает Бен. – Со временем проповеди переросли в общественное движение, а движение – в войну. – Он качает головой. – У спэков не было ни единого шанса. Мы были вооружены, они – нет. Так спэкам пришел конец.

– Не всем, – уточняю я.

– Да, не всем. Но после войны они поняли, что к людям лучше не приближаться.

Вершину холма оглаживает легкий ветерок. Когда он утихает, мне начинает казаться, что мы остались одни на всем белом свете. Мы да кладбищенские призраки.

– Однако войной дело не кончилось, – шепчет Виола.

– Нет, – говорит Бен. – Война была даже не половиной беды.

И я это знаю. Знаю, куда он клонит.

Мне вдруг становится дурно. Нет, я не хочу слушать остальное!

И одновременно хочу.

Я заглядываю в глаза Бена, в его Шум.

– Война не кончилась на спэках, – говорю я. – В Прентисстауне не кончилась.

Бен облизывает губы, и я чувствую неуверенность в его Шуме, и голод, и горечь от предстоящей разлуки.

– Война – это чудовище, – говорит он чуть ли не про себя. – Война – это дьявол. Она зарождается и растет, растет, растет… – Бен смотрит прямо на меня. – И нормальные люди тоже превращаются в чудовищ.

– Они не выдержали тишины, – спокойно произносит Виола. – Им было невыносимо думать, что женщины знают о них все, а они о женщинах – ничего.

– Только некоторые, – говорит Бен. – Не все. Не я, не Киллиан… В Прентисстауне были и хорошие люди.

– Но тех, кто так думал, оказалось достаточно.

– Да, – кивает Бен.

Опять повисает тишина, и правда начинает выходить на поверхность.

Наконец-то. И навсегда.

Виола качает головой:

– Вы хотите сказать?.. Вы что, серьезно?..

И вот она, правда.

Вот из-за чего все началось.

Вот что росло в моей голове с тех самых пор, как я покинул болото, вот что я мельком видел в мыслях всех встречных мужчин, особенно в Шуме Мэтью Лайла, но и остальных мужчин тоже, стоило им услышать слово «Прентисстаун».

Вот она. Правда.

И я не хочу ее знать.

Но все равно говорю:

– Перебив спэков, мужчины Прентисстауна убили всех женщин.

Виола охает, хотя и сама уже догадалась, в чем дело.

– Не все мужчины в этом участвовали, – говорит Бен. – Но многие. Они поверили увещеваниям мэра Прентисса и проповедям Аарона, который утверждал, что все тайное скрывает в себе зло. Они убили женщин и мужчин, пытавшихся их защитить.

– Мою ма.

Бен только кивает.

К горлу подступает тошнота.

Мою маму убили люди, которых я видел каждый день.

Ноги подкашиваются, и я приседаю на ближайший надгробный камень.

Надо срочно подумать о чем-нибудь другом, иначе я просто не выдержу.

– Кто такая Джессика? – спрашиваю я, вспомнив Шум Мэтью Лайла.

Теперь-то мне ясно, откуда в нем столько гнева, и вместе с тем неясно ничего.

– Кое-кто начал догадываться, куда дует ветер, – отвечает Бен. – Джессика-Элизабет была нашим мэром. Она одной из первых поняла, что нас ждет.

Джессика-Элизабет. Нью-Элизабет.

– Некоторых девочек и мальчиков удалось спасти: с помощью Джессики они бежали из города через болото, – продолжает Бен. – А когда она хотела бежать сама, прихватив с собой женщин и тех мужчин, что не успели обезуметь, люди мэра нанесли удар.

– И настал конец, – говорю я, чувствуя, как немеет все тело. – Нью-Элизабет превратился в Прентисстаун.

– Твоя мама не хотела верить, – говорит Бен, печально улыбаясь своим воспоминаниям. – В ней было столько тепла и любви, столько надежды и веры в доброту людей… – Улыбка исчезает с его лица. – Потом стало поздно, а ты был еще слишком мал, чтобы бежать в одиночку через болото. Твоя мама отдала тебя нам на попечение, чтобы мы заботились о тебе, чтобы у тебя была нормальная жизнь.

Я поднимаю голову:

– Нормальная жизнь? В Прентисстауне?!

Бен смотрит мне в глаза, его Шум настолько пропитан скорбью, что непонятно, как он под такой тяжестью еще держится на ногах.

– Почему вы не сбежали? – спрашиваю я.

Бен потирает лицо:

– Мы тоже до последнего не верили, на что способны люди мэра. По крайней мере, я не верил. Надо было поднимать ферму, и я думал, что весь этот гвалт – пустые слухи и параноидальные высказывания – скоро утихнет и что твоя мама тоже немного спятила, раз верит в такую чушь. Я думал так до последнего. – Бен хмурится. – Я оказался дураком и слепцом по собственной воле. – Он отводит глаза.

Тут я вспоминаю, как он пытался утешить меня после убийства спэка.

«Мы все совершаем ошибки, Тодд. Все».

– А потом стало поздно, – продолжает Бен. – Дело было сделано, и слухи о Прентисстауне понеслись по миру, как лесной пожар. Распространяли их те, кому удалось бежать. Всех мужчин Прентисстауна объявили преступниками. Бежать стало некуда.

Руки Виолы по-прежнему скрещены на груди.

– Почему же за вами никто не пришел? – возмущенно кричит она. – Почему Новый свет не вмешался?

– А что бы жители Нового Света сделали? – устало спрашивает Бен. – Развязали бы очередную войну, только на сей раз между вооруженными людьми? Бросили бы нас в тюрьму? Нет, они просто издали закон: любой мужчина, который покинет пределы прентисстаунского болота, должен быть немедленно казнен. И поставили нас в известность.

– Они должны были… – Виола всплескивает руками. – Не знаю, ну хоть что-нибудь предпринять!

– Если чужая беда не касается тебя напрямую, – говорит Бен, – проще о ней не думать. Между нами и Новым светом раскинулось болото. Мэр известил остальные поселения, что отныне мы – город-изгой. Обреченный на медленную смерть, разумеется. Мы согласились никогда не покидать Прентисстаун, в противном случае нас догонят и убьют.

– Неужели никто не пытался? – спрашивает Виола. – Никто не пробовал сбежать?

– Пытались, конечно, – многозначительно отвечает Бен. – В наших краях люди нередко пропадали без вести.

– Но если вы с Киллианом были не виноваты… – начинаю я.

– Мы были виноваты, – решительно и горько отвечает Бен. – Еще как.

– То есть?! – Я вскидываю голову. Тошнота все не отступает. – Что значит «виноваты»?

– Вы позволили этому случиться, – отвечает Виола за Бена. – Вы не умерли вместе с остальными, кто пытался защитить женщин.

– Да, мы не стали сражаться и не умерли. – Бен качает головой. – Значит, мы виноваты.

– Почему же вы не сражались? – спрашиваю я.

– Киллиан хотел, – быстро отвечает Бен. – Ты должен это знать: он хотел сражаться, он готов был умереть, лишь бы остановить мэра!.. Но я ему не позволил.

– Почему? – недоумеваю я.

– Понимаю, – шепчет Виола.

Я в растерянности смотрю на нее:

– Что понимаешь?

Она глядит на Бена, не отрываясь:

– Они могли погибнуть за свои идеалы и бросить тебя умирать либо стать пособниками мэра и дать тебе нормальную семью.

Слово «пособники» я слышу первый раз в жизни, но догадаться, что оно значит, нетрудно.

Они сделали это ради меня. Весь этот ужас из-за меня.

Бен и Киллиан. Киллиан и Бен.

Они пошли на преступление, чтобы я выжил.

Не знаю, что мне думать и чувствовать.

Почему же так сложно сделать правильный выбор?

Поступать правильно должно быть легко. А на деле выходит наоборот – как всегда.

– Словом, мы стали ждать, – продолжает Бен. – И жить в городе-тюрьме, полном самого гнусного Шума на свете: раньше ведь Шум был гораздо лучше – до того, как мужчины начали отрицать собственное прошлое, а мэр стал морочить им головы своими грандиозными планами. Мы ждали дня, когда ты повзрослеешь и сможешь убежать, ничего не зная о страшном прошлом Прентисстауна. – Бен трет рукой голову. – Но ждал и мэр.

– Когда я повзрослею?

– Когда последний мальчик Прентисстауна станет мужчиной, – кивает Бен. – Мальчикам, ставшим мужчинами, рассказывали всю правду. Точнее, особую версию правды. И тогда они тоже становились пособниками.

Я вспоминаю его Шум на ферме – о моем дне рождении и взрослении.

О том, что такое пособничество и как оно передается.

Как оно ждет своего часа, чтобы перейти ко мне.

И о мужчинах, которые…

Я выбрасываю это из головы:

– Чушь какая!

– Ты был последним, – говорит Бен. – Если бы мэр смог внушить свои идеи каждому прентисстаунскому мальчику, он бы стал Богом, так? Как Создатель, он имел бы над нами полную власть.

– Если падет один… – говорю я.

– Падут все, – заканчивает за меня Бен. – Вот почему ты так ему нужен. Ты – символ его всевластия. Последний невинный мальчик Прентисстауна. Если падешь и ты, его армия будет готова.

– А если нет? – спрашиваю я, раздумывая, не пал ли я уже.

– Если нет, он тебя убьет, – отвечает Бен.

– Выходит, мэр Прентисс такой же безумец, как Аарон, – говорит Виола.

– Не совсем. Аарон просто сумасшедший, а мэр знает, как использовать безумие для достижения своей цели.

– Это какой же? – спрашивает Виола.

– Власти над миром, конечно, – спокойно отвечает Бен. – Ему нужен весь Новый свет.

Я открываю рот, чтобы спросить еще о чем-нибудь, чего знать не хочу, но тут – кто бы мог подумать? – мы все слышим знакомые звуки.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук. Беспощадный и неотвратимый топот копыт – как шутка, над которой никто и никогда не станет смеяться.

– Не может быть… – выдыхает Виола.

Бен уже вскочил на ноги и прислушивается.

– Похоже, всадник всего один, – сообщает он.

Мы дружно смотрим на дорогу, немного поблескивающую в лунном свете.

– Бинокль! – кричит Виола прямо мне в ухо.

Я без слов достаю его из сумки, включаю ночное видение и смотрю на дорогу в направлении звука, звенящего в ночном воздухе.

Тук-дук, тук-дук.

Я смотрю все дальше, дальше…

И наконец вижу.

Вот он.

Ну конечно, это он, кто же еще?

Прентисс-младший, целый и невредимый.

– Черт! – слышу я голос Виолы, прочитавшей мой Шум. Передаю ей бинокль.

– Дейви Прентисс?! – восклицает Бен, тоже прочтя мои мысли.

– Единственный и неповторимый. – Я кладу бутылки с водой обратно в сумку. – Бежим отсюда.