Поступь хаоса Несс Патрик

38

Песню услыхал я из долины

– «Тодд, любимый… – читает Виола, изображая акцент Бена. Получается, скажу я вам, отлично. – Мой ненаглядный сын».

Голос моей мамы. Это говорит моя мама.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на рассыпанную по дороге пшеницу.

– «Я начинаю вести дневник в день твоего рождения, день, когда ты впервые оказался у меня на руках, а не в животе. Здесь ты пинаешься ничуть не меньше! А еще – ты самое прекрасное, что может быть во Вселенной, уж в Новом свете наверняка, а в Нью-Элизабете и подавно. Здесь тебе нет равных, это точно».

Я заливаюсь краской, но вокруг еще довольно темно, и мой румянец скрыт от чужих глаз.

– «Как жаль, что твой па тебя не увидел: Новому свету и Господу Богу зачем-то понадобилось, чтобы он заболел и умер, поэтому нам придется ждать встречи с ним в другом мире.

Ты на него похож. Младенцы вообще ни на что не похожи, но ты почти копия папы. Ты будешь высоким, когда вырастешь, потому что твой па был высоким. А еще ты будешь сильным, потому что он был сильным. А еще – очень-очень красивым наверняка. Девушки Нового света оглянуться не успеют, как влюбятся в тебя по уши».

Виола переворачивает страницу, а я все прячу глаза. Чувствую, она тоже на меня не смотрит, и меньше всего мне бы хотелось сейчас увидеть на ее лице улыбку.

Потому что происходит очень странная вещь.

Ее слова уже не ее слова. Как бы притворно и лживо они ни звучали, для меня они создают новую правду, новый мир, в котором со мной разговаривает моя ма. Виола говорит чужим голосом, а мир вокруг – пусть и на несколько минут, – мир вокруг существует только для меня.

– «Позволь рассказать тебе о месте, где ты родился, сынок. Планета называется Новый свет, и она целиком состоит из надежды…»

Виола на мгновение умолкает, потом продолжает читать:

– «Мы приземлились здесь почти ровно десять лет назад, надеясь на новую жизнь – чистую, простую и честную, то есть прямо противоположную той, что была в Старом свете. Мы думали, люди заживут в мире и гармонии, по заповедям Божьим, и возлюбят ближнего своего.

Было трудно. Я не стану начинать эту истории со лжи, Тодд. Но отсюдова…

Ох, погляди-ка, я уже набралась просторечий! Вот что делает с людьми жизнь колониста. На изящную словесность нет времени, и постепенно ты опускаешься до уровня людей, которым плевать на манеры. Но уж слово “отсюдова” никому еще не повредило, так ведь? Тогда решено. Моя первая материнская ошибка: можешь говорить “отсюдова” сколько душе угодно, Тодд. Обещаю тебя не поправлять». – Виола поджимает губы, но читать не прекращает. – «Словом, в Новом свете и Нью-Элизабете нас ждали одни невзгоды и болезни. Да еще этот жуткий Шум, с которым наши мужчины борются с самых первых дней, но поделать ничего не могут. Как странно, ты и твои ровесники даже не знают, что такое жить без Шума. И тебе будет нелегко понять, какой жизнь была раньше и почему нам так трудно теперь. Но мы стараемся не унывать.

Однажды человек по имени Дэвид Прентисс, у которого тоже есть маленький сын – чуть постарше тебя, Тодд, – блестящий организатор и руководитель, служивший раньше (если мне не изменяет память) простым хранителем на корабле, уговорил Джессику Элизабет, нашего мэра, построить на дальнем конце огромного болота, вдали от Шума остального мира, крошечный городок. Конечно, здесь тоже Шумно, как и везде в Новом свете, но, по крайней мере, это Шум людей, которым мы доверяем.

Мое дело – выращивать пшеницу на нескольких полях к северу от поселения. С тех пор как твой па умер, мне помогают соседи и близкие друзья – Бен и Киллиан. Жду не дождусь, когда ты с ними познакомишься. Хотя подожди, вы ведь уже знакомы! Они подержали тебя на руках, сказали “привет” – смотри-ка, ты и дня не прожил на этом свете, а уже обзавелся двумя друзьями. Прекрасное начало, сынок.

Это даже хорошо, что ты родился на две недели раньше срока. Насидевшись в животе, ты захотел скорей посмотреть, что предлагает тебе мир. Что ж, понимаю. Небо здесь огромное, синее, деревья изумрудно-зеленые, а все животные разговаривают, по-настоящему разговаривают, Тодд! И даже понимают нашу речь. Словом, здесь столько чудес, сынок, что я и не знаю, как показать тебе все это разом. Придется немного обождать и показывать потихоньку». – Тут Виола переводит дух и говорит: – Здесь текст прерывается и написано: «Продолжу позже». – Она поднимает глаза. – Ты как?

– Нормально, нормально. – Пожалуй, я киваю чересчур быстро. Руки все еще скрещены у меня на груди. – Давай дальше.

Становится светлей, солнце скоро взойдет. Я немного отворачиваюсь от Виолы.

Она продолжает читать:

– «Прости, сынок, ко мне заходил наш проповедник, Аарон…» – Виола опять прерывается и облизывает губы. – «Нам с ним очень повезло, хотя я должна признать, что последнее время он говорит неприятные мне вещи – о коренных жителях этой планеты. Их, кстати, называют спэками. Они стали для нас ОЧЕНЬ большим сюрпризом; ни наши первые проектировщики со Старого света, ни разведчики даже не догадывались об их существовании.

Такие милые существа! Да, они не похожи на нас, примитивны, и, насколько нам известно, у них нет ни письменного, ни устного языка, но я не согласна с теми, кто утверждает, будто спэки скорее животные, чем разумные создания. Аарон в последних проповедях только и твердит, что Господь провел между нами и спэками черту…

Ой, да что же я, разве о таких вещах надо говорить с человеком в первый день его жизни? Вера Аарона крепка и непоколебима, все эти годы он был для нас примером, и я должна сказать, на случай если кто-нибудь однажды найдет этот дневник и прочитает, что визит и благословение Аарона – огромная честь для меня.

И все-таки в первый же день жизни тебе стоит узнать о притягательной силе власти. Власть – это то, что отличает мужчин от мальчиков, правда, совсем не так, как думают многие.

И больше я ничего говорить не стану. Мало ли вокруг любопытных.

Ах, сынок, в мире столько чудес! Не верь людям, которые считают иначе. Да, жизнь в Новом свете не сахар, и я даже признаю – раз уж я начала вести дневник, то должна писать только правду, – что я чуть было не впала в отчаяние. Положение дел в нашем городке очень сложное, и я вряд ли смогу все тебе объяснить. Скоро ты вырастешь и сам все поймешь, хочу я того или нет. Однако знай: болезни и голод терзали нас еще до смерти твоего па, а потом он умер, и я чуть не сдалась.

Но не сдалась. Потому что у меня уже был ты, мой красивый, чудесный, волшебный сын, которому наверняка удастся сделать этот мир лучше и которого я обещаю воспитывать в любви и надежде. Клянусь, ты своими глазами увидишь, как жизнь в нашем мире наладится. Клянусь!

Ведь когда я впервые увидела тебя сегодня утром и покормила собственным молоком, у меня внутри проснулась такая огромная любовь, что ее почти можно сравнить с болью, резкой и невыносимой.

Но только почти.

И я спела тебе песню, которую пела мне мать, а ей пела бабушка. Слова в ней такие…»

И тут – надо же! – Виола начинает петь.

Ей-богу, она поет.

– Как-то ранним утром, на восходе солнца, песню услыхал я из долины: «Не предай меня, не оставь меня, ах, не отпускай меня, любимый».

Я больше не могу на нее смотреть.

Не могу.

Я закрываю лицо руками.

– «Это очень грустная песня, Тодд, но еще это обещание. Я никогда не предам тебя и не оставлю. Я даю тебе это обещание, чтобы ты однажды дал его другим – и сдержал.

Ха, а вот и ты, Тодд! Плачешь в колыбельке после первого сна в первый день своей жизни и призываешь к себе весь мир.

Что ж, на сегодня дневник придется отложить».

Виола замолкает, и вокруг снова только рев реки и мой Шум.

– Там еще есть, – говорит Виола, листая страницы. Я все не поднимаю головы. – Полно еще… – Она смотрит на меня: – Хочешь, чтобы я прочла дальше? До конца?

До конца.

Прочесть последние слова в жизни моей мамы…

– Нет! – выпаливаю я.

Ты зовешь меня, сынок, и я иду к тебе.

Навсегда в моем Шуме.

– Нет, – повторяю я. – На сегодня хватит.

Я смотрю на Виолу, лицо у нее такое же грустное, как мой Шум. Глаза мокрые, подбородок дрожит – едва заметный трепет в свете восходящего солнца. Виола видит, что я на нее смотрю, чувствует это в моем Шуме и отворачивается к реке.

А потом – ранним утром, в начале нового дня, – я впервые понимаю кое-что очень важное.

Очень.

Настолько важное, что от этого осознания я вскакиваю на ноги.

Я знаю, что думает Виола.

Знаю, что она думает.

Я даже не вижу ее лица, но знаю, что происходит у нее внутри.

Поворот ее тела, наклон головы, положение рук и книжки на коленях, легкое напряжение в спине, когда она слышит эти мысли в моем Шуме…

Я могу это прочесть.

Я читаю ее.

Виола думает о своих родителях, которые летели сюда с теми же надеждами, что у моей матери. И еще она гадает: неужели надежда в конце нашей дороги тоже не сбудется, как не сбылись надежды моей мамы? А потом Виола вкладывает прочитанные слова в уста собственных родителей – они говорят ей, что любят, скучают и хотят открыть ей все чудеса мира. И еще Виола берет песню моей мамы и сплетает ее со своими чувствами, так что в итоге она становится ее собственной.

И ей больно от этого. Это правильная боль, хорошая, но все-таки боль, пусть хорошая, но боль.

Ей больно.

Я знаю.

Знаю наверняка.

Потому что я могу читать ее мысли.

Я могу читать Виолин Шум, хотя его у нее нет.

Теперь я знаю, кто она.

Я знаю Виолу Ид.

Я хватаюсь за голову, чтобы все это переварить.

– Виола, – шепчу я дрожащим голосом.

– Знаю… – тихо говорит она, крепко обхватывая себя руками, все еще не глядя на меня.

И я смотрю, как она сидит на берегу реки и глядит на воду, и мы вместе ждем восхода солнца – зная друг друга!

Мы оба теперь знаем друг друга.

39

Водопад

Солнце ползет вверх по небу, а рев становится просто оглушительным: река стремительно несет свои воды к концу долины, бурля и брызжа пеной на порогах.

Виола нарушает повисшую между нами зачарованную тишину.

– Ты уже понял, что впереди? – спрашивает она, вытаскивая бинокль и глядя вниз по течению.

Оттуда встает солнце, поэтому она заслоняет линзы рукой.

– Что?

Виола жмет какие-то кнопки и снова смотрит.

– Да что там?

Она передает бинокль мне.

Я гляжу на пену и пороги до самого…

Конца.

В нескольких километрах от нас река внезапно обрывается. Повисает в воздухе.

– Еще один водопад! – выдыхаю я.

– И гораздо больше, чем тот, что мы видели с Уилфом.

– Ну и что? Где-то должен быть спуск, дорога же проложена. Не волнуйся…

– Да я не об этом.

– А о чем тогда?

– Я о том, – объясняет Виола, недовольная моей тупостью, – что у подножия такого огромного водопада непременно должен быть город. О том, что если выбирать на новой планете место для первого поселения, то долина под таким водопадом может показаться из космоса раем, ведь здесь плодородная почва и нет недостатка в воде.

Мой Шум немного вскидывается.

Потому что ни о чем таком я и думать не смел.

– Хейвен…

– Готова поспорить на что угодно, мы его нашли. Готова поспорить, что, когда мы доберемся до водопада, внизу будет Хейвен.

– А если побежим, – добавляю я, – то даже поспеем к завтраку.

Виола смотрит мне в глаза – впервые с тех пор, как открыла дневник моей мамы.

А потом говорит:

– Если побежим?

И улыбается.

Искренне, по-настоящему.

И я опять понимаю, что значит эта улыбка.

Мы хватаем вещи и припускаем вперед.

Куда быстрее, чем раньше.

Мои ноги жутко болят. У Виолы наверняка тоже. Всюду волдыри и царапины, сердце ноет от бесконечных утрат и потерь. И у нее тоже.

Но мы бежим. Как мы бежим!

Потому что вдруг в конце дороги (заткнись!)…

Вдруг там и впрямь (не думай об этом!)…

Вдруг там нас и впрямь ждет надежда.

Река становится шире и прямее, а склоны холмов, образующих края речной долины, как будто вот-вот сомкнутся над нами. С реки начинают долетать мелкие брызги, у нас намокают лица, руки, а потом и одежда. Грохот становится оглушительным, заполняя собой весь мир, но это хороший, нестрашный грохот. Он как будто омывает тебя и уносит с собой весь Шум.

А думаю я вот что: пожалуйста, пусть у подножия водопада будет Хейвен.

Пожалуйста.

Потому что я вижу радостное лицо Виолы, она то и дело оглядывается на меня и все время торопит, то кивками, то улыбками… Надежда может толкать вперед, может заставить тебя жить дальше, но все же она очень опасна, ведь, когда она не оправдывается, это больно и страшно… Все равно что брать мир на слабо, но разве мир когда-нибудь позволял выигрывать споры?

Пожалуйста, пусть там будет Хейвен.

Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

У нас уходит больше часа на то, чтобы добраться до водопада, хотя мы почти все время бежим. Дорога начинает подниматься, немного возвышаясь над рекой, а вода с неимоверным грохотом несется по скалистым порогам. Между рекой и дорогой теперь вообще нет деревьев, а склон справа становится все круче и отвеснее; долина смыкается над нами, так что впереди остаются только река и водопад.

– Еще немного! – кричит Виола на бегу, ее волосы прыгают по спине и плечам; все вокруг заливает солнечный свет.

А потом…

А потом мы оказываемся на краю обрыва, и дорога резко уходит вниз и направо.

Мы останавливаемся.

Водопад огромный, полкилометра в ширину, не меньше. Вода летит вниз с обрыва грохочущим потоком белой пены, а брызги и туман от него расходятся на сотни метров во все стороны, отбрасывая бесчисленные радуги и насквозь пропитывая влагой нашу одежду.

– Тодд… – едва слышно произносит Виола.

Могла бы ничего не говорить.

Я и так все вижу.

Сразу после водопада долина вновь раскрывается, широкая и просторная, как само небо, а ревущая белая пена вновь превращается в спокойную полноводную реку.

Которая втекает в Хейвен.

Хейвен.

Ошибки быть не может.

Город расстилается перед нами, точно заваленная едой скатерть.

– А вот и он… – шепчет Виола.

И я чувствую, как ее пальцы сжимают мои.

Слева от нас водопад, брызжущий водой и радугами, над головой яркое солнце, а внизу огромная долина.

И Хейвен в трех или четырех километрах от водопада.

Прямо перед нами.

Клятый Хейвен прямо у нас под носом.

Я оглядываюсь по сторонам: дорога резко уходит из-под ног вниз и направо, а потом начинает спускаться в долину такими ровными зигзагами, что кажется, будто это застежка-молния бежит по крутому склону.

И ведет прямиком в Хейвен.

– Хочу посмотреть, – говорит Виола, отпуская мою руку. Она достает бинокль, подносит к глазам, вытирает влагу с линз и смотрит еще. – Красивый! – Больше она ничего не говорит, только смотрит и вытирает линзы.

Через минуту она протягивает бинокль мне, и я первый раз в жизни смотрю на Хейвен.

Туман очень густой, поэтому мелких подробностей – людей там и прочее – нельзя разобрать, сколько ни три линзы, зато я вижу кучу зданий и хозяйственных построек. В центре стоит что-то вроде огромной церкви, но есть и другие большие здания, и настоящие улицы, петляющие между деревьями и скоплениями всяких сарайчиков.

А зданий там минимум пятьдесят.

Может, и все сто.

Такого огромного поселения я в жизни не видал.

– А я, между прочим, – кричит Виола сквозь грохот водопада, – думала, что он гораздо больше!

Но я ее почти не слышу.

Я бросаю взгляд обратно на речную дорогу и замечаю на подходе к Хейвену что-то вроде дорожной заставы с укрепленной стеной по обе стороны.

– Они готовятся к сражению, – говорю я.

Виола с тревогой смотрит на меня:

– Думаешь, им хватит людей? Думаешь, там безопасно?

– Зависит от того, врут слухи или нет.

Я машинально оглядываюсь назад, отчасти рассчитывая увидеть там затаившуюся армию. Потом поднимаю взгляд на высокий холм рядом с нами: с вершины должен открываться хороший вид.

– Давай узнаем, – предлагаю я.

Мы идем назад в поисках какого-нибудь места, где можно забраться наверх, находим его и поднимаемся на верх холма. Вся тяжесть из моих ног куда-то улетучилась, Шум ясный, как никогда. Да, мне грустно из-за Бена, грустно из-за Киллиана, грустно из-за Манчи и грустно оттого, что случилось со мной и Виолой.

Но Бен был прав.

У подножия гигантского водопада нас ждет надежда.

Может, не так уж все и плохо.

Мы пробираемся между деревьев. Склон довольно крутой, и нам приходится хвататься за сорняки и камни, чтобы влезть на ту высоту, с который открылся бы вид на пройденный нами путь.

Я подношу к глазам бинокль и, без конца вытирая линзы, смотрю назад, вдоль реки и дороги, над верхушками деревьев.

Смотрю, смотрю…

– Ты их видишь? – спрашивает Виола.

Я смотрю. Река становится все тоньше и тоньше, убегая вдаль.

– Нет.

Смотрю еще.

И еще.

И…

Вон они!

В самом дальнем уголке долины, из-за самого далекого и темного поворота дороги, выходят они.

Сплошная масса людей – явно армия – марширует по долине, но так далеко, что разобрать ничего нельзя. Как будто темная вода втекает в сухое русло. С такого расстояния не видно ни отдельных людей, ни даже лошадей.

Просто темная масса, текущая по дороге.

– Много их? – спрашивает Виола. – Армия сильно выросла?

– Не знаю. Триста, четыреста человек? Мы слишком дале… Я умолкаю. И улыбаюсь:

– Мы слишком далеко. В десятках миль.

– Мы победили. – Виола тоже улыбается. – Они гнались за нами, но мы оторвались от них и победили!

– Надо скорей добраться до Хейвена и предупредить их главного, – выпаливаю я. Мой Шум от волнения начинает колыхаться. – Они построили линию обороны, и подход к городу очень узкий, а армия будет идти сюда еще целый день, если не больше. И клянусь, там нет тысячи человек. Этого не может быть.

Клянусь.

(Но…)

На губах Виолы появляется самая усталая и самая счастливая улыбка из всех, какие я видел. Она опять берет меня за руку:

– Мы победили.

Тут я снова начинаю думать о том, как опасно на что-то надеяться, и мой Шум немного сереет.

– Мы еще не добрались до Хейвена и не можем знать…

– Не-а. – Виола качает головой. – Мы победили. Слушай меня, Тодд Хьюитт, и будет тебе счастье. Все это время мы бежали от армии, и угадай – что?.. Мы их обогнали!

Она все улыбается и смотрит на меня выжидательно.

Мой Шум жужжит от счастья, тепла, облегчения, усталости и немножко от страха, но все-таки я начинаю думать, что, может быть, Виола права, мы выиграли, и я крепко обнимаю ее (странно как-то), и посреди всего этого наконец понимаю, что да, я с ней согласен.

– Мы победили, – говорю я.

А потом она тоже обхватывает меня руками и крепко сжимает, и несколько мгновений мы просто стоим, обнявшись, на мокром склоне.

Пахнет от нее уже не цветами, но это ничего.

Я смотрю в сторону, на грохочущий водопад, мерцающий сквозь туман Хейвен и на реку, сверкающую в лучах солнца, точно стальная змея, и…

Не т.

Каждый мускул моего тела сжимается в пружину.

– Что?

Виола подпрыгивает на месте и начинает вертеть головой, пытаясь понять, что я такое увидел.

– Что?! – повторяет она.

А потом видит.