Именинница Рослунд Андерс

Ошарашить, сбить с толку — испытанное средство мастеров допроса. Но проснуться в тюремной камере не вполне протрезвевшим, после шумного свадебного торжества, быть разбуженным с похмелья раздраженным приветствием полицейского Эверта Гренса, брошенным в четырехугольное окошко, — что может быть более неожиданным? Добавьте к этому охранников и замок, чей металлический скрежет словно распиливает мозг на две половины, а стопорные поршни острым мечом вонзаются в череп, напрочь парализуя любую мысль в самом зародыше. А потом еще этот полицейский врывается, грохоча стальной дверью, вместе с женщиной, организовавшей весь этот бедлам. После этого можно понять Душко Заравича, встретившего комиссара и его коллегу лежа на койке спиной к двери.

— Ты и я, — начал комиссар, — мы виделись семнадцать лет назад, когда я допрашивал тебя по делу об убийстве целой семьи. Понимаешь, о чем я, дьявол? И то, что я допрашивал твоих приятелей — Дейяна, Бранко и Эрмира, ты, конечно, тоже помнишь. А потом еще вашего работодателя, которого был вынужден отпустить по истечении семидесяти двух часов, чтобы он потом буквально у меня на глазах покинул страну, — поверь, такое не забывается. И тогда, Заравич, как ты тоже, конечно, помнишь, я поклялся вам и себе, что в жизни больше не пойду ни на что подобное. Я имею в виду, чтобы, поймав убийцу, отпустить его. И поэтому, если ты…

— Ты высказался?

Заравич оставался все в том же положении, спиной к полицейским. Гренс наклонился к его уху, зашипел:

— Я выскажусь только после того, как смогу задавать тебе вопросы, глядя в глаза.

Нависла пауза. В тесной камере не было ничего, кроме раковины, вмурованного в стену стола, табуретки и койки.

Несколько минут напряженного ожидания, и Заравич демонстративно медленно перевернулся на дру- гой бок.

— Говори, зачем пришел, и сматывайся.

— Смотаюсь, не беспокойся. Если, конечно, того захочу. В отличие от тебя, я могу входить и выходить отсюда, когда мне вздумается. Но сначала мы побеседуем немного. Ты, кажется, не слишком взволнован смертью своих коллег, которых перестреляли одного за другим?

— Взволнован? С какой стати?

— Уж больно быстро все произошло. Два мертвеца за одно утро, третий на следующее.

— От пуль же, не от старости. Так почему это должно меня заботить? Вот ты, комиссар, или кто ты там, сколько тебе лет?

— Трое убиты в течение суток. Между тем как четвертый как ни в чем не бывало пирует на свадьбе в белом смокинге и даже не думает об осторожности, после того как его приятели так неожиданно покинули этот мир.

— Послушай, ты! Человеку нашей профессии не дело трястись от страха.

— Да тебе, похоже, и в самом деле нечего бояться. Это ведь ты их всех перестрелял.

Душко Заравич рассмеялся. Без тени иронии или пренебрежения — от души.

— Так вот почему вы все это затеяли, чертовы копы. Ты думаешь, что это я бегаю по городу и срываю плохое настроение на своих несчастных братьях?

Эверт Гренс встретил взгляд, который мог означать что угодно.

То, что он, комиссар Гренс, сидит в тюремной камере убийцы, который подкупил одного из его коллег-полицейских и получил доступ к секретным документам.

Что тот, кто растянулся на койке, следующий в списке жертв, и поэтому должен быть благодарен полиции за то, что он здесь.

Что он не имеет никакого отношения ко всему этому, ни в качестве жертвы, ни в качестве убийцы.

Что, несмотря на это, некоторое время он все-таки может пробыть и здесь.

— Мы полагаем, что некая преступная организация хочет закрепиться на нелегальном рынке оружия в Швеции и что ты устранил их возможных конкурентов. И тот, кто дал тебе это задание, находится в Албании.

— Ты серьезно? Что ты такое несешь?

— Я несу, что уже тогда, семнадцать лет назад, ты был замешан всерьез. Может, даже лично участвовал в той бойне по заданию того, кто любит называть себя Королем Золтаном. И что на сегодняшний день имеются десятки тысяч единиц оружия, общей стоимостью на миллиард евро, при помощи которого сам Король Золтан или кто-то помельче, вроде тебя, намеревается расстрелять десятки или даже сотни людей.

Тут Заравич снова расхохотался от души:

— Послушай, чертов коп, ты не хуже меня знаешь, что это такой же подлог, как и этот ваш арест. Но даже если это и правда, с какой стати мне перед тобой каяться? Посмотри на мои руки, коп. Видишь, что у меня есть? Ногти. А знаешь, сколько потребуется времени, чтобы они как следует отросли? Я расправлялся и не с такими следователями, как ты.

С этими словами Душко Заравич снова отвернулся. В белом смокинге — спиной к Гренсу, лицом в стену камеры. Комиссар кивнул Хермансон, поджидавшей у двери. Для первого раза было достаточно.

Они дошли до ближайшей к выходу камеры, где, как всегда, кипела жизнь, — с Интернетом, вентиляторами, которые крутились на полную мощность, и громкоголосыми охранниками, — когда Хермансон наконец заговорила:

— Ты хорошо играл.

— Играл?

— Это прозвучало так, словно ты и в самом деле в чем-то его подозреваешь. Между тем как твоя единственная цель — на некоторое время его изолировать, только и всего.

— Но он и в самом деле может быть замешан. И если это так, я посажу его по-настоящему, как только найдем продавшегося полицейского.

Он испытующе посмотрел на нее:

— Кстати, насчет продавшегося полицейского… у тебя с этим по-прежнему нет проблем?

Но Хермансон не ответила и на этот раз.

— Потому что мы возьмем сразу и коррумпированного коллегу, и того, кто убивал двумя выстрелами в голову. Я уже послал человека в Албанию на поиски того, кто всем этим заправляет.

— Человека?

— Да. Он, как и я, посчитал, что лучше разобраться с этим на месте.

— Это его я видела на твоей кухне?

— Похоже на то.

В лифте и Гренс, и Хермансон не знали, куда глаза девать. Создалась та самая неуютная обстановка, когда любое сказанное слово кажется лишним. И даже более того, ведь Эверт Гренс во второй раз обвинил одного из своих коллег в измене. По пути к следующему лифту нужно было миновать в общей сложности пять пунктов контроля, на каждом из которых требовалась карта-пропуск. Между вторым и третьим Гренс не выдержал:

— Я… я хочу перед тобой извиниться.

Хермансон вытащила свою карточку, и они пошли дальше.

— Я ни в чем тебя не виню, Хермансон. Но вся эта безумная история со взломом сейфа в кабинете Вильсона… и твой отказ следить за ним, и… Теперь все изменилось. Ты арестовала Заравича, и я в тебе больше не сомневаюсь.

Она резко остановилась.

— Нет, Эверт. Ты с самого начала не должен был во мне сомневаться. Еще один такой случай — и я подаю прошение о переводе. Ты понимаешь меня?

Она смотрела на него, сквозь него. Так, как это умела она одна.

— Да, Хермансон. Я понимаю.

Четвертая дверь, пятая дверь, последний лифт — на этот раз на этаж отдела криминальных расследований. Но в последний момент вместо того, чтобы выйти, Гренс нажал на красную кнопку «стоп-кран», а потом на другую, со стрелочкой вниз.

— Есть еще кое-что…

Так или иначе, это к лучшему, что они наконец взломали лед. Хермансон была единственной, кто говорил с ним о таких вещах. Одна она, глядя комиссару в глаза, могла сказать, что он понятия не имеет, где проходит граница личного пространства, которую никто не вправе переступать, и что этим он, Гренс, похож на тех, чьи злодеяния он расследует, и все это страшно ее пугает. Сказать, повернуться и уйти, чтобы потом вернуться продолжать с ним работать как ни в чем не бывало. Именно поэтому Гренс и решил поговорить с Хермансон о том, что его сейчас так волновало.

— Понимаешь… у меня был один коллега, которого я очень любил… Наставник, ментор, вроде того… и вот, когда он должен был выйти на пенсию… Он изменился, понимаешь? В голове словно разверзлась черная бездна — пустота. Там не было ничего, именно потому, что у него не было ничего другого. И вот недели за две до ухода он позвонил в участок из дома и вызвал патруль… А потом застрелился — сунул дуло в рот. Знал, как это бывает, и поэтому постарался причинить коллегам как можно меньше хлопот.

Лифт остановился. И теперь Марианна Хермансон нажала кнопку со стрелочкой в противоположном направлении.

— Застрелился?

— Да.

— Потому что не выдержал?

— Он ничего не знал, кроме работы. Ничего не имел за стенами этого полицейского здания. Разве квартиру, в которой жил один.

Лифт снова остановился, и Хермансон нажала кнопку со стрелкой вниз, а потом опять вверх.

— И как звали этого твоего ментора?

— Звали?

— Да.

— Его звали…

— Ладно, Эверт. Можешь не отвечать.

В следующий раз, когда лифт остановился, они вышли и пошли по коридору отдела криминальных расследований. Кабинет Хермансон находился ближе к лифту. Перед тем, как она вошла, Гренс положил ей на плечо руку, чего никогда не делал раньше.

— Я не старик, просто много прожил. Понимаешь?

Они постояли некоторое время. Хермансон кивнула, и следующая остановка Гренса была на середине коридора, возле кофейной машины. Две чашки черного.

— Эверт?

Кабинет Свена был совсем рядом, дверь приоткрыта. Свен кивнул коллеге из-за письменного стола.

— Входи.

— Сейчас, я только…

— Входи, Эверт.

Гренс опустился на стул для посетителей. Свен закрыл дверь в коридор и занял место напротив шефа. Показал на чашки с кофе:

— Могу я взять одну?

— Ты же любишь с молоком.

Но Свен уже взял чашку и сделал глоток.

— Ты просил меня проследить за Хермансон.

— Теперь это не нужно.

— Тем не менее ты просил… И я следил за ней, какой гнусностью мне все это ни казалось… Послушай, Эверт, может, ты поручишь кому-нибудь проследить и за мной? Или уже поручил?

— Я же сказал…

— И, похоже, ты прав, Эверт.

Комиссару захотелось заткнуть уши. Ему хватило откровений в лифте, после которых он едва успел прийти в себя и снова собраться с мыслями.

— Вчера мы с Марианной обедали вместе, — здесь, в этом здании. И все было вроде как обычно и в то же время совсем по-другому… Такое чувство, знаешь, как будто все хорошо, но что-то не так.

Свен слегка перегнулся через стол. Было видно, как нелегко давалось ему говорить.

— Потом мы расстались. Марианна торопилась якобы на какую-то встречу в прокуратуре. И я пошел за ней. У меня это неплохо получается — следить, тем не менее несколько раз я был близок к тому, что она меня заметит. Она вела себя очень осторожно. Постоянно оглядывалась, двигалась окольными путями, меняла направления. Беспокоилась, одним словом.

Тут Свен понизил голос, как будто опасался, что Марианна, от которой их отделяло несколько кабинетов, может его услышать.

— Она держалась Рослагсгатан, — все время, до парка Ванадислинден, что довольно далеко от прокуратуры. Там она остановилась перед обычным на первый взгляд пятиэтажным зданием. Хорошенько огляделась, прежде чем набрать код на замке и войти. Я ждал ее в кафе напротив, оттуда все прекрасно было видно. Она вышла спустя полтора часа. Позже, когда мы встретились в коридоре и я спросил, как все прошло, первым делом снова почувствовал, что с ней что-то не так. И она солгала. Стала рассказывать про то, что прокурор переменил точку зрения. Но ты со мной согласишься, Эверт, что та Марианна Хермансон, которую мы знали, никогда не лгала. Я проверил — владельцы квартиры, куда она заходила, не фигурируют ни в одном из наших расследований.

Эверт Гренс откинулся на спинку стула. Свен Сундквист не имел привычки драматизировать события, никогда не преувеличивал и не давал воли эмоциям. Если здравый смысл имел лицо, то это было лицо Свена Сундквиста, каким видел его сейчас Гренс. Тем не менее комиссару хотелось возмутиться, потому что это была бы самая разумная реакция на то, что он только что услышал.

— У Хермансон может быть тысяча причин не докладывать тебе, с кем она проводит свое свободное время и где предпочитает прогуливаться после обеда.

— Все верно. Но я продолжил расследование и заглянул в наши журналы. И что ты думаешь? Большинства встреч, которые якобы проводила Марианна, в действительности не было. Не мне тебе объяснять, какое значение имеют эти встречи для наших расследований. Многие из тех, кого якобы посещала Марианна за стенами этого здания, утверждают, что в глаза ее не видели.

Лицо Свена отражало переполнявшие его неприятные чувства.

— Поскольку всем этим фактам напрашивается одно-единственное возможное объяснение, и ты, Эверт, разделяешь мои подозрения, рекомендую продолжать за ней наблюдать. И будь осторожен с информацией, которой собираешься делиться с Хермансон. Я не настолько глуп, чтобы не понимать, что у тебя есть еще один напарник, имя которого ты пока держишь в тайне, и, если Хермансон действительно не та, за кого себя выдает, от нашей с тобой неосмотрительности может пострадать много че- ловек.

12.12 (Осталось 2 дня, 9 часов и 50 минут)

Пит Хоффман вошел в небольшой, но гораздо более современный аэропорт, чем ожидал. Просторные стеклянные секции и зеркальный пол, взволнованные пассажиры перед электронными табло. Аэропорт имени Матери Терезы в Тиране. Машину он забронировал заранее, поэтому спустя полчаса ехал на север по свежезаасфальтированной дороге. Ее не существовало в прошлый его приезд, много лет тому назад и совершенно по другому поводу. На какой-то момент Пит почувствовал даже что-то вроде ностальгии, — едва ощутимый укол в груди, отбросивший его в прошлое. Тоску по той жизни, по одиночеству, когда весь мир замыкался на нем самом, а события и поступки не делились на «правильные» и «неправильные» и не имели последствий. Автобус отправлялся не то из Тираны, не то из Белграда, и Пит купил зараз десять автоматов. Пять сотен за штуку, плюс-минус мелочь, да столько же шоферу, чтобы согласился поставить сумку рядом с остальными в багажное отделение. Пару раз их останавливали, и шофер, конечно, понятия не имел, чей это багаж. Прибыльное дело и почти никакого риска. Транспорт по этому маршруту ходил два раза в неделю. Сбоев не случалось.

Сейчас все по-другому. Пит вздохнул. Не только он сам, но и жизнь контрабандистов изменилась. Пит Хоффман давно вышел из игры и отвечал отказом на разовые, пусть и сверхприбыльные, предложения. В сущности, принцип оставался прежним — любое незаконное оружие когда-то было законным. Изменились шведские покупатели. Теперь каждый полукриминальный подросток из пригорода хотел иметь собственный «ствол». Поэтому, чтобы держать цены на уровне около двадцати тысяч, поставщикам приходилось буквально сидеть на ящиках с товаром, иногда даже выбирать, кому стоит продавать, а кому нет. К тому же хорошо организованные группировки, вроде «Ангелов ада» или «Бандитос», никогда не заключали сделок в открытую, а действовали через нанятых закупщиков, заодно проверяющих качество товара.

Курьерские компании с двумя автомобилями, двумя сотрудниками и офисами в Варшаве и Софии, где складывалось то, что подлежало транспортировке в Швецию. Извне все это выглядело как обычная фирма, и водители автобусов, вроде того, которого использовал Пит, никогда не подвергались риску. Курьер доставлял товар из пункта А в пункт Б и не спешил. Его задачей были прием и доставка, не более того. С таможенной декларацией, составленной за пределами Швеции, в какой-нибудь из стран Евросоюза, где можно купить любую подпись и никто не будет перепроверять.

Пит Хоффман въехал в город под названием Леже и снизил скорость. Остановился на бензозаправке ради чашки кофе и бутерброда за желтым пластиковым столом под палящим солнцем. Половина пути позади. Ландшафт суховат, но вполне дружелюбен. Аккуратные холмы с разбросанными тут и там белыми домиками. Безоблачное синее небо и ветер, свидетельствующий о близости моря.

Хоффман прибыл сюда, потому что некто пытается внедриться на шведский рынок нелегального оружия. И руководство операцией, по всей видимости, осуществляется отсюда, из региона, который знает об оружии все. В нескольких милях отсюда, по ту сторону северо-восточной границы, девятьсот тысяч единиц нелегальных сербских «стволов» ждут новых владельцев. То же можно сказать и о семистах тысячах боснийских единиц на соседнем участке границы. Но здесь, как и в Косово, Черногории и Македонии, спрятано гораздо больше, — оружие, которое по окончании Балканской войны солдаты забрали домой, чтобы переправить на базы европейского черного рынка.

Пит допил слишком сладкий кофе, купил две бутылки тепловатой воды и продолжил путь по SH1. Скоро показались горы, и высохший ландшафт за окнами сменился более зеленым и пышным.

21.34 (Осталось 2 дня и 28 минут)

Питу уже доводилось бывать в Улцине — маленьком прибрежном городе в Черногории, в каком-нибудь получасе езды отсюда. Это тогда он узнал, что значит «улциньская казнь» — выстрел в правую половину лба, другой — в левый висок. Но этот город, Шкодер, нравился Питу больше. Моря здесь не было, зато дороги в лучшем состоянии и в ресторанах лучше еда. И люди как будто веселее и не такие пуганые.

Пит забронировал номер в скромном отеле на окраине города, который выглядел, как многоквартирный дом в южном пригороде Стокгольма. Сам Хоффман вырос примерно в таком же. Прогулялся в сторону центра, выпил кофе, перекусил. Дождался сумерек, которые оказались здесь темнее, чем он ожидал, поскольку освещения на улицах было меньше.

Он вел взятый напрокат автомобиль. Рруга Каманти пересекала Рруга Дашо Шкрели. Узкие дороги, все еще асфальтированные, но трава по обочинам образует что-то вроде дополнительной полосы движения. Вокруг домов с участками — высокие каменные заборы или металлические ограды. Большинство вилл двухэтажные. Телефонные провода и линии электропередач как защитная сеть на фоне неба.

Дом, за которым он наблюдал, был выкрашен в белый цвет и имел на крыше не меньше дюжины антенн. Совсем как на фото комиссара Гренса. Все совпадало, включая комнату в похожей на башню пристройке справа. Это туда звонили сотрудники охранной фирмы с Биргерярлсгатан. Согласно реестру недвижимости, доступ к которому Хоффман получил благодаря одному албанскому полицейскому, двухэтажная вилла принадлежала какой-то женщине средних лет.

Подставной владелец — обычное дело. Официально такие люди или организации не имели ничего. В нескольких комнатах горел свет, на первом этаже под «башней», похоже, располагалась кухня. Хоффман заметил двух вооруженных охранников, каждый из которых отвечал за свой этаж. Но больше как будто никого не было. Он решил подождать. Около двух-трех ночи можно было даже позволить себе вздремнуть.

07.06 (Остался 1 день и 56 минут)

Отделение полиции в Шкодере выглядело как и большинство зданий в центре — плоская крыша, невзрачный фасад, кондиционеры под окнами, похожие на огромные прямоугольные ульи. На деревянных стульях вдоль стен приемной сидело несколько человек. Престарелый мужчина, который пришел сообщить о ночном взломе квартиры, мужчина помоложе с документами на два угнанных автомобиля и семья с заявлением на загранпаспорт — «Это наш первый. Едем в Испанию».

Шведский полицейский Вернер Ларсон, занявший место в углу, терпеливо дожидался своей очереди.

Гезим Латифи оказался высоким, заметно выше Хоффмана, широкоплечим мужчиной с мягким взглядом. Он был миловиден, на манер киноактера или героя ролика, рекламирующего профессию полицейского. Несмотря на жару, Латифи сидел в матерчатой кепке, низко навинутой на лоб.

— Мистер Ларсон?

Хоффман кивнул. Рекламный полицейский приветствовал его крепким рукопожатием.

— Следуйте за мной.

В Стокгольме такой акцент называют «югославским английским». Или это скорее албанский вариант? Так или иначе, это был английский полицейского, а не мафиози.

Каморка — так одним словом можно было описать его кабинет. Голые стены, простая мебель — комната без лица. Хоффман выложил рекомендательное письмо и новое полицейское удостоверение на такой же безликий стол. Латифи пробежал глазами текст об исключительных достоинствах полицейского Вернера Ларсона. Захватив двумя пальцами, достал из кожаного чехольчика удостоверение и внимательно сверил фотографию с лицом гостя.

— О’кей. Чем могу служить, коллега Ларсон?

Семья Пита Хоффмана пряталась от смерти в тысячах миль отсюда. Времени было в обрез, Пит ощущал его давление почти физически. Тем не менее он не мог не улыбнуться. Его встречали как полицейского и привечали как полицейского. Неплохая карьера для того, кто столько лет считался одним из опаснейших преступников Швеции.

Балканскому акценту Латифи он противопоставил свою версию английского, которую, вероятно, можно было бы считать «стокгольмской». Первым делом Пит предупредил, что комиссар Гренс не считает расследование, о котором пойдет речь, обычным, поэтому и методы выбраны соответствующие. Есть список из восемнадцати неопознанных женских тел, каждое из которых ему, Вернеру Ларсону, поручено сличить с особыми приметами пропавшей гражданки Швеции. Документ только что передан специальным мессенджером, поскольку использование обычных электронных коммуникаций может привести к утечке информации.

— Ханна Ульсон? — переспросил Латифи.

— Так ее звали на момент исчезновения.

— Кто она?

— Имя — вот все, что я о ней знаю. Но мой шеф… скажем так, я был бы признателен вам за возможность заглянуть в материалы еще нескольких расследований. Собственно, мое основное задание связано с другим человеком. А именно, с выходцем из вашего региона, который за последние несколько дней в Стокгольме лишил жизни как минимум трех человек. Комиссар Гренс говорил с вами по телефону и упомянул среди прочего, что человек, которого он много лет назад арестовал по подозрению в убийстве целой семьи, имеет отношение и к этим смертям. Семнадцать лет назад комиссар был вынужден отпустить его за недостатком улик, после чего подозреваемый немедленно покинул Швецию. Есть сведения, что он вернулся на родину, то есть сюда. И теперь снова стал актуален в качестве вероятного заказчика тройного убийства, о чем свидетельствуют данные локализации телефонного звонка.

По стенам безликой комнаты висели такие же безликие полки с набитыми бумагами папками. Латифи достал одну, открыл с легким хлопком и выложил на стол все документы, кроме одного.

— Об этом человеке говорил ваш начальник?

Хоффман взял в руки черно-белую фотографию очень молодого мужчины, которому впоследствии было суждено стать одним из главарей стокгольмского преступного мира. Король Золтан. Смешное имя, которое странным образом ему шло. Пит вернул фотографию на место.

— Да, о нем.

— В таком случае мне действительно есть что вам сообщить.

— И что же?

Албанский полицейский замялся, словно подыскивал подходящие английские слова. Он не то чтобы волновался, просто явно не привык использовать этот язык в профессиональных целях.

— Я просматривал разные списки преступлений и время от времени натыкался на него, но… в общем, это было давно. Когда-то он буквально кочевал из одной исправительной колонии для малолетних преступников в другую, но потом все закончилось. Последнее дело — октябрь 2001-го. Пропал в одночасье. В реестре полицейской разведки его имя мелькало, — то в связи с контрабандой оружия, то вооруженного нападения на человека, то ограбления — в общей сложности порядка двадцати случаев. Похоже, он контролировал наш участок так называемого балканского маршрута — нелегальной трассы по переправке оружия. Из стран Северной Европы в фокусе внимания поставщиков те, где спрос на «стволы» наибольший. К примеру, Швеция, откуда прибыли вы.

Пит Хоффман разглядывал снимок паспортного формата. Король Золтан — тогда молодой человек, со временем ставший зрелым мужчиной. Судя по всему, в этом отделении должны храниться и другие его снимки.

— Подозрения, допросы — дальше этого у нас так и не пошло. Точнее, у моих коллег, потому что в то время я работал в Тиране.

— Не пошло? Но почему?

— Вам так прямо и сказать? В этом кабинете?

— Да.

— Прибыль коррумпированных полицейских тем выше, чем больше прибыль контрабандистов.

— Вы о своих коллегах?

Латифи пожал плечами:

— О многих из них. Такие уж у нас порядки.

— А вы?

Латифи улыбнулся:

— Ваш шеф не стал бы звонить в Германию, если бы я был одним из них. И вы не сидели бы сейчас здесь.

Один из тех, кого невозможно подкупить. «Почему?» — спрашивал себя Хоффман. Почему бы не вести себя так, как большинство коллег? Зачем себя ограничивать? Что заставляет человека противостоять системе, которая этого не прощает?

— Я вижу, вы хотите меня о чем-то спросить.

Хоффман кивнул:

— Да, хорошо бы взглянуть на более… актуальные, скажем так, его снимки.

— Я понял. Что ж, у меня найдется парочка и таких.

Латифи выложил новую пачку документов. Перевернул верхний — фотографии с места преступления.

— Этой около пяти лет. Тогда Золтан поднялся на самый верх криминальной пищевой цепочки и был близок к тому, чтобы завладеть всеми нелегальными маршрутами на территории Албании. Король — ни больше ни меньше, это был его звездный час.

Питу Хоффману потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что же он такое видит перед собой. Оборвавшийся след. Похожие снимки показывал комиссар Гренс за столом на своей кухне. Мертвый человек на полу, в голове два пулевых отверстия — во лбу и левом виске.

08.14 (Остался 1 день, 13 часов и 48 минут)

Эверт Гренс сидел на заднем пассажирском сиденье, которое за последние годы стало его законным местом. Марианна Хермансон за рулем, — потому что вела гораздо лучше его. Свен Сундквист тоже на пассажирском сиденье, потому что хорошо читал карту. Комиссар полиции предпенсионного возраста похож на футболиста, перешагнувшего тридцатилетний рубеж. Сначала тебя переводят в полузащитники из форвардов. И далее с течением времени ты все дальше отходишь назад, где востребованы не столько спортивные качества, сколько твои опыт и выдержка — то, что в конечном итоге заставит противника сдаться.

Дом Душко Заравича стоял по Вальхаллавеген, ближе к площади Карлаплан. Основания для обыска были столь же шаткими, что и для задержания. При этом, как бывает в таких случаях, одна ложь поддерживала другую, делая более правдоподобной.

На лестничной площадке первого этажа ждал дежурный слесарь с ящиком для инструментов. В этот момент мобильник Гренса зазвонил, и на дисплее высветился новый номер Хоффмана. Первый рапорт с места выполнения задания.

— Говорить можешь?

— Секунду…

Гренс поднялся на этаж выше, понизил голос:

— Слушаю тебя.

— Ты расследуешь последствия того, что произошло здесь, Гренс.

— То есть?

— След семнадцатилетней давности и в самом деле ведет сюда. Тогда твой герой стал ведущим оружейным контрабандистом здесь, в Шкодере. Но пять лет тому назад он был застрелен тем же образом, что и три последние жертвы в Стокгольме.

— Это же… черт знает что…

— Именно. Не все оказалось так просто, как ты думал, Гренс. Особенно для комиссара, который стремится посадить этого человека.

— Улцинь?

— Да, тот же modus operandi.

Свен тоже поднялся на один этаж. Выждал паузу в разговоре и сообщил, что слесарь управился и можно войти в квартиру.

— Секунду, Свен, — кивнул комиссар коллеге.

— И что сейчас?

— Мы были в том доме, и я тоже. Ничего не изменилось, кроме имени короля, который сидит все в той же похожей на башню пристройке и оттуда всем заправляет. Так это у них работает испокон веку. Король умер — да здравствует король. Но мне нужна твоя помощь, Гренс.

— Я слушаю.

— Латифи… ты уверен, что я могу на него положиться?

— Абсолютно уверен.

— Эти парни не отличаются вежливостью. Я один, Гренс. Собственно, где доказательства, что Латифи нет в платежной ведомости местных контрабандистов? Что бы там ни говорил твой друг из Германии…

— Доверие, Хоффман… Это то, чего нам с тобой так не хватает.

— Я должен убедиться, что он надежен.

— Слушай меня. Латифи — серьезный парень. В любом случае держи рот на замке. Сам не знаю, почему я так в нем уверен, но я уверен.

Завершив разговор, Эверт Гренс оценил высокое качество связи. Он слышал малейшее изменение интонации в голосе Хоффмана.

Впервые комиссар обратил на это внимание в Западной Африке, куда его завело одно из расследований последних лет. Расширение мобильной сети имело одно неожиданное последствие. Когда богатые страны были полностью оснащены, операторы повернулись к беднейшим странам. Поэтому именно там в первую очередь внедрялось самое современное оборудование. Что и продемонстрировал лишний раз звонок с лестничной площадки в Швеции в одну из беднейших стран Европы. И в этом отношении Албания как место засылки агента оказалась правильным выбором.

Дверь в квартиру Душко Заравича стояла открытой. Слесарь с ящиком для инструментов удалился к месту проведения другого обыска, а Марианна и Свен дожидались шефа.

— Важный разговор?

Свен посмотрел на Гренса так, как в тот вечер, когда уговаривал его войти в кабинет. Убедившись, что никто больше не слышит, и опасаясь своей ближайшей напарницы и коллеги.

Странное, неприятное чувство.

Если Хермансон не та, за кого себя выдает, наша неосмотрительность может сильно навредить многим людям.

— Да, Свен, важный.

Оба избегали смотреть на Марианну. Так уж оно получилось на тот момент.

— Надень перчатки. Мы ищем что угодно, что могло бы дать прокурору основание подолжить содержание Заравича под стражей. Он становится все интереснее.

— «Что угодно» это что?

— Лучше всего оружие. Даже если оно бумажное.

— Бумажное?

— К примеру, папки из сейфа Вильсона. Засекреченные документы, связанные с неофициальными полицейскими агентами. Для самого агента это пострашней ручной гранаты.

Пять комнат, высокие потолки, мебель из стекла и стали, шикарная хрустальная люстра — роскошь в стиле интерьерных каталогов.

И все в безупречном порядке. Как будто уборщица только что зачехлила пылесос и протерла последнюю паркетную шашку.

Они открывали шкафы, выдвигали ящики, рылись на гардеробных полках. Заглядывали за полотна Цорна[9], сворачивали персидские ковры. Простукивали стены, светили в стыки между паркетными шашками, заглядывали в сливные колодцы и вентиляционные люки.

Наконец Свен дернул Гренса за рукав:

— Идем-ка…

Теплый ветерок — вот первое, что ощутил комиссар, переступив порог кухни. Дуло из открытого окна рядом с холодильником.

— Здесь кто-то был, Эверт. И, похоже, совсем недавно.

— Недавно?

— Гляди.

Свен показал рукой в голубой латексной перчатке.

— Окна с двойными рамами. Их не нужно ни выбивать, ни вырезать, если боишься наделать слишком много шума. Достаточно аккуратно удалить мастику, убрать штифты за рамой и вытащить стекло целиком при помощи больших всасывающих пробок. Потом влезть. Убрать улики, которые могут обнаружить копы при обыске, и вылезти обратно. Поставить стекло на место и снова заклеить с внешней стороны.