Именинница Рослунд Андерс

Свен провел пальцем вдоль деревянной рамы.

— Синтетическая мастика, и все еще влажная. Обычно она сохнет двое суток. Примерно столько, сколько Заравич сидит в Крунуберге. Тот, кто здесь побывал, готовил помещение к нашему приходу.

Тут оба услышали, как Марианна демонтирует раковину в туалете.

— Коррумпированный полицейский, Свен.

— Он или она продолжает передавать секретную информацию преступникам.

— Не говори так, Свен. И не думай об этом.

— В этом нет никакой необходимости.

Свен снова показал пальцем на раму, а потом на мельчайшие красные пятна на раме и подоконнике.

— Уже застыла, но ты видишь, что это?

— Кровь.

— Здесь нечему удивляться. Легко порезаться, когда балансируешь с оконным стеклом в руках. Свежая мастика и свежая кровь. Это же ДНК, Гренс! И если это тот, кого мы ищем, он наверняка есть в наших базах. А если он полицейский, то тоже есть там. Мы ведь сдаем пробы биоматериала, чтобы узнать собственные следы на месте преступления. Понимаешь, о чем я, Эверт? То, что нас опередили, не беда. Совсем напротив, это лучшее, что могло случиться.

10.01 (Остался 1 день, 12 часов и 1 минута)

На этот раз Питу Хоффману не пришлось ждать в приемной полицейского участка. Латифи встретил его на входе и, широкой спиной к остальным посетителям, через служебную дверь провел еще в одну тесную каморку, такую же безликую, как и остальные помещения.

— Спасибо, что согласились встретиться.

— Мы же коллеги, должны помогать друг другу.

Черный кожух с украшенным гербом удостоверением все еще лежал в кармане куртки. Он все еще полицейский, на бумаге, по крайней мере.

— Кофе?

На столе стояли две чашки. Очень маленькие, с очень черным содержимым.

— По-турецки, я предпочитаю такой.

Латифи одним глотком осушил свою чашку:

— Говорите. Я вижу, что вам нужна помощь.

Тут неожиданно для себя Хоффман засомневался. Это продолжалось не так долго, но достаточно для того, чтобы Латифи заметил.

— …если, конечно, вы все еще хотите, чтобы вам помогал, — добавил он.

— Я хочу. Но то, что я делаю, слишком ответственно. Честно говоря, не знаю, могу ли доверять вам.

— Вы будете кофе?

Латифи кивнул на оставшуюся чашку. Хоффман махнул рукой, что должно было означать «нет, спасибо», и пару секунд спустя пустая вторая чашка опустилась на стол рядом с первой.

— Мой начальник, Эверт Гренс, с которым вы говорили по телефону, полагает, что вам можно доверять. Между тем как сам он не доверяет никому.

— Да, это видно.

— Так переубедите меня.

Латифи пожал плечами:

— Это ведь вам нужна помощь, не мне.

Некоторое время коллеги молча смотрели друг на друга. А потом Хоффман встал и направился к закрытой двери.

Он обернулся, чтобы проститься, когда Латифи наконец снял свою кепку. На верхней части лба не было живого места — один огромный шрам.

— Нож?

— Скорее что-то вроде штыка. Потом была еще пуля, которая снесла оставшееся.

— А глаза?

— Я вижу только одним.

Пит Хоффман снова сел на стул для посетителей.

— И ты, конечно, будешь молчать?

— Конечно.

— Даже если я спрошу тебя, за что?

— Именно так.

Гренс, конечно, знал, за что. Именно на этом и основывалось его доверие. Потому что того, что увидел Хоффман, было для этого более чем достаточно.

— Спасибо.

— Ты ведь приехал к нам, хотя мог бы списаться по электронной почте. Значит, это не совсем обычное расследование, и оно много для тебя значит. Лично для тебя, я правильно понял?

— Возможно.

— Так чем я могу тебе помочь?

— Знаешь белую виллу, примерно там, где пересекаются Рруга Команит и Рруга Дашо Шкрели? Туда завело нас наше расследование. А именно на второй этаж, в похожую на башню пристройку. Комиссар Гренс полагает, что в ней и сидел Золтан, когда ему звонили из Стокгольма. Теперь мы знаем, что это был не Золтан, а кто-то другой. Осталось выяснить кто.

Латифи приветливо улыбнулся. Со шрамом он нравился Хоффману гораздо больше, так как меньше походил на полицейского из рекламы.

— Мой шеф не одобрит этой твоей работы, что бы ты ни делал. И это здорово, коллега Ларсон!

10. 42 (Остался 1 день, 11 часов и 20 минут)

— Ну, теперь ты скажешь мне все…

Не успел Эрик Вильсон в расстроенных чувствах закончить совещание с руководителями профсоюза, как подоспели сотрудники отдела по найму персонала, пререканиям с которыми не было конца. Впереди ожидалась еще одна встреча, которой он хотел бы избежать, с бухгалтерией. Но до нее оставалось десять минут, и Вильсон рассчитывал провести их в тишине, когда его планы нарушил Эверт Гренс.

— Слышишь, Вильсон? Даже не думай, что я уйду отсюда, прежде чем получу ответы на то, что меня интере- сует.

Вильсон вздохнул. Никогда еще он так не тосковал по бухгалтерии, как в этот момент вторжения взбешенного комиссара. Гренс был хуже всех бюджетных дефицитов, вместе взятых.

— И тебе добрый день, Эверт.

— Сегодня утром я пытался провести обыск, разрешение на который ты выписал мне скрепя сердце и о котором знали очень немногие! Черт подери, Вильсон, кто-то побывал там до меня и уничтожил все улики.

— Мы уже говорили об этом, и я не намерен поднимать этот вопрос вторично.

— У нас утечка, Вильсон! Или ты сам протекаешь, или кто-то очень тебе близкий, кому ты слишком доверяешь. С кем ты встречаешься, Вильсон? В кого ты влюбился настолько, что ослеп?

— О’кей, мы пройдем через это еще раз. Но послушай меня внимательно, Гренс. Тебя совершенно не касается, с кем я встречаюсь или не встречаюсь. Эта проблема существует только в твоей голове. Ищи утечку где-нибудь в другом месте. Что, если это кто-то из близких тебе людей? Кого ты любишь настолько, что не замечаешь очевидного?

— Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Тебя подставили, Вильсон. Другого объяснения этому у меня нет. Сейф в твоем кабинете. И ордер на обыск вышел отсюда же.

— Сядь.

— Только после того, как ты мне все объяснишь.

— Сядь, Эверт.

Эверт Гренс нехотя опустился на стул для посетителей.

Он принадлежал к тому типу комиссаров полиции, которые распаляются и остывают одинаково быстро.

— Я еще раз обследовал свой кабинет и архивную комнату в подвале. Никому ни о чем не сказав, вызвал другую экспертную группу и получил другой результат.

Гренс честно пытался усидеть спокойно. Ничего не получалось.

— И что?

Вильсон перегнулся через стол и постучал по тяжелой стальной конструкции.

— Чтобы открыть сейф такого типа, нужен пин-код, который в нашем случае даже не записан на бумаге. Кроме него, нужна запрограммированная ключ-карта, примерно такая же, как и для двери. Взломщик, по крайней мере, пытался добыть и то и другое и оставил кое-какие предметы, предназначенные именно для этой цели. Новая экспертная группа их обнаружила.

— Что за предметы?

— Во-первых, две микроскопические веб-камеры, спрятанные в щелях в стене. Одна здесь, в моем кабинете. Другая в подвале, над столом архивариуса. Первая направлена на сейф. Когда я набираю код из восьми цифр, они отображаются на электронном дисплее, чтобы я мог проконтролировать, что все делаю верно. По замыслу взломщика, в этот момент дисплей снимается на камеру. И человек, которого мы ищем, может увидеть код при помощи компьютера или мобильного телефона, принимающего отснятый на камеру ма- териал.

В комнате стало тихо.

— В тот самый момент, Эверт, когда я нахожусь здесь и делаю свою работу!

Возмущение Вильсона передалось его подчиненному.

— Нашу работу, Эрик! Нашу общую работу!

Но по мере того как Гренс успокаивался, Вильсон, напротив, распалялся все больше. Как будто только сейчас понял, в какой попал переплет. Его, Эрика Вильсона, шефа крупнейшего в Швеции следственного отдела, обвели вокруг пальца. Сделали жертвой преступного заговора, и где! В том самом месте, где преступления должны раскры- ваться.

— Но это не все. Эксперты обнаружили две антенны. Одну здесь, в коридоре, и еще одну возле входа в архив. Они не больше веб-камер, и заметить их так же непросто. Эти микроантенны ловят волны определенной частоты на расстоянии до десяти метров и посылают дальше, на сканер карт и программатор. В результате тому, кто установил эти антенны, достаточно вставить в программатор пустую карту и кликнуть на «enter», чтобы его карта заполнилась той же информацией, которая есть на моей.

Когда такой в целом невозмутимый человек, как Вильсон, горячился, это выглядело куда более впечатляюще, чем в случае Эверта Гренса, который делал это по нескольку раз на дню.

— То есть у нас был двойной замок, понимаешь? Пин-код, который существовал только в моей голове, и волны определенной частоты, которые испускала только моя карта. И некто у меня под носом, в моем и твоем отделе, смонтировал это чертово оборудование, мимо которого я ходил каждый день. И все для того, чтобы помешать нашей с тобой работе! Произошло непоправимое, то, чего никогда еще не случалось.

Эверт Гренс видел, что сейчас самое главное успокоить шефа.

— Я прекрасно тебя понимаю…

Он взял Вильсона за плечи и слегка надавил, словно пытаясь затолкнуть обратно ищущий выхода гнев.

— …понимаю, каково приходится, когда на подозрении самые близкие люди. Вообще, сколько человек вхожи в твой кабинет? Двадцать? Десять? Пять?

Лицо и шея Вильсона пошли красными пятнами. Создалось впечатление, что он хотел ответить, но не получалось. Все слова ушли в красные пятна.

Поэтому Гренс продолжил:

— Я просил Хермансон проследить за тобой, Вильсон. Потому что ты замалчивал самое главное, как мне казалось. Но Хермансон не подчинилась, и я не понял, почему. И поэтому попросил Свена проследить за ней. Он поначалу тоже отказался. Такие уж мы, что не хотим, ну никак не желаем видеть то, на что не следует закрывать глаза. Но потом Свен передумал и стал наблюдать за Хермансон. И результат не обрадовал ни его, ни меня, — уж можешь мне поверить. Потому что Марианна Хермансон показала себя с неожиданной стороны. Она лгала. Не ходила на встречи, которые отмечала в журнале. Ходила туда, где ей как будто совсем нечего было делать. Смотри сюда, Вильсон. Очень может быть, что Марианна Хермансон и есть тот человек, которого мы с тобой ищем. И я хотел бы, чтобы ею занялся ты, потому что я слишком ей близок.

16.33 (Остался 1 день, 5 часов и 29 минут)

— Вон там, смотри. Черная «Ауди» перед большими воротами. Видишь? Он протянул руку, повернул голову… Теперь он набирает код. Лицо такое, как будто…

— Я его знаю.

Пит Хоффман и Гезим Латифи сидели на крыше обшарпанного складского помещения и наблюдали за двухэтажной белой виллой, охраняемой все теми же двумя мужчинами, которых Пит заметил во время своей первой разведки. Тот, кого они ждали, появился спустя без малого пять часов. Телеобъектив в руках Латифи был куда более современным, чем оборудование, которое попадалось Питу на глаза в полицейском участке. Похоже, этот прибор принадлежал лично Латифи и давал безупречно четкую картинку. У водителя был холодный взгляд, как у хищной птицы. Высокий лоб, бледная кожа, бакенбарды с проседью. Ворота открылись и закрылись. Он въехал во двор и пропал из зоны видимости. Но вскоре зажегся свет на первом этаже в холле, а потом на лестнице и на- верху.

— Я подозревал, что это он, но не мог утверждать этого наверняка.

— Кто он, Латифи?

— Тот, кого ты ищешь.

Латифи повертел колесико на боку камеры, и лицо на снимке увеличилось, заполнив весь экран.

— Косовский албанец, из Приштны. Последние несколько лет ошивался в окрестностях Шкодера.

На вид мужчине было около пятидесяти. Латифи наводил курсор увеличителя на разные участки изображения, что позволило разглядеть сначала тончайшие золотые серьги в форме обручей, а потом родимое пятно на шее, — из тех, с какими рекомендуют провериться у онко- лога.

— Хамид Кана. Во многом похож на твоего Короля, за исключением разве того, что пока жив. Он из тех, чье имя не меньше дюжины раз встретишь в списках подозреваемых, и при этом ни одного обвинения. Из тех, кого отпускают за недостаточностью улик.

Теперь свет зажегся и в «башне», в окне замелькала фигура в костюме. Села, предположительно за письменный стол, развернув что-то похожее на монитор.

— Этот дом, как и весь квартал к северу отсюда, при коммунистах принадлежал партийным инструкторам. Они и жили, и работали на этих виллах. Партийный инструктор — что-то вроде албанского варианта русского политрука. Партийный функционер, наделенный большой властью.

Латифи достал из сумки потертую карту, развернул на плоской, нагретой солнцем крыше и пальцем очертил прямоугольник на месте двухэтажного дома.

— Вот где он сидит. И мы примерно знаем, как это выглядит изнутри.

Латифи улыбнулся.

— Государственная бюрократия имеет свои плюсы. Все должно быть расчерчено и одобрено, чтобы потом можно было проконтролировать. В результате я отыскал в архиве карту и это…

В свернутой карте оказалось несколько разрозненных листков. План дома, за которым они наблюдали.

— В «башне», по закону жанра, должен быть кабинет партийного инструктора. Здесь ты можешь рассмотреть его во всех подробностях, Ларсон.

Есть люди, которым всегда все ясно без всяких объяснений.

— Это на случай, если ты когда-нибудь захочешь его навестить.

Латифи развернул чертежи и протянул Хоффману.

— Потому что если ты приехал сюда ради того, чтобы узнать, кто принимает звонки из Стокгольма, чтобы руководить контрабандой оружия, то больше искать тебе не- чего.

Оба разглядывали изображение на дисплее камеры.

Мужчина с птичьими глазами, золотыми обручами в ушах и нездоровым на вид родимым пятном.

— Ты уверен?

— Абсолютно уверен, Ларсон. Убежден. Во всяком случае, он крупная фигура. Даже если не руководитель всей операции. И не кто иной, как я вписал всю собранную о нем информацию в реестры подозреваемых. И не кто иной, как мой непосредственный шеф каждый раз преуменьшал или вовсе подтирал улики, чтобы не довести дело до задержания или суда. То же самое он проделывал и в отношении Короля Золтана, — один из многих моих коллег на довольстве у оружейных контрабан- дистов.

— Черт подери, Латифи, не понимаю, как тебе удается держаться?

Албанский полицейский пожал широкими плечами:

— Мне тоже надо кормить семью.

Латифи снова улыбнулся, и Хоффману показалось, что улыбка так и не сходила с его лица с тех пор, как они остановили машину возле складского помещения и взломали две двери, чтобы взобраться на крышу.

— А иногда бывает и так, Ларсон, что некто появляется бог знает откуда и просит тебя понаблюдать за двухэтажной белой виллой. А ты, в свою очередь, получаешь возможность лишний раз побороться с системой. И тебе легче идти на работу, если знаешь, что твой шеф скоро лишится своей главной кормушки.

21. 03 (Остался 1 день и 59 минут)

— Гренс?

— Да, это я.

— Это Хоффман. Ты один?

— Говори.

— Я только что послал фотографию на твой телефон.

— Открой, мы посмотрим ее вместе. Я поставлю звук на динамики…

— Узнаешь?

— Нет.

— Уверен?

— Эти птичьи глаза, родимое пятно — я вспомнил бы, если б когда-нибудь его видел.

— Хамид Кана, это тебе о чем-нибудь говорит?

— Впервые слышу.

— Это ему звонили охранники с Биргерярлсгатан. Он сидел в комнате на втором этаже белой виллы. Предположительно этот человек сменил Короля Золтана на его посту. Или же близок к тому, кто сменил.

— Точно?

— Ты сам, Гренс, уговаривал меня доверять Латифи. Если мы все еще держимся этого правила, то да, это точно.

— Времени две минуты десятого.

— Вижу.

— В нашем распоряжении сутки, Хоффман, чтобы найти того, с кем этот человек работает в Швеции. Того, кто совершил три убийства за последнюю неделю, и того, кто угрожает твоей семье. Через сутки нам придется отпустить Заравича, а он в любой момент может добраться до бумаг, где написано, кто посадил его на шесть лет, лишив возможности проститься с умирающим сыном. И тогда, Хоффман, против тебя, Зофии и детей ополчится весь криминальный Стокгольм. В таких случаях, поверь, они держатся вместе. Мой обыск прошел не так, как было задумано, и мне нечего предъявить прокурору, чтобы уговорить его задержать Заравича в Крунуберге еще на несколько дней.

— Я делаю, что могу.

— Давай ты будешь делать только то, что нужно, хорошо? Меня не интересует, каким образом, но ты должен узнать имя этого человека.

В Шкодере поздний вечер.

Пит Хоффман озирается в пустом баре.

Часы на стене будто отсчитывают последние секунды до взрыва.

Салфетка, которую он обычно хранит на дне кобуры, развернутая, лежит на столе, между бутылками с местным пивом и мобильником, в котором только что отзвучал раздраженный голос комиссара Гренса. Пит трогает пальцем край салфетки с длинными цепочками заполненных буквами клеточек. Это кроссворд, или нет, — план, которому он следует, вычеркивая выполненные пункты. Остались две цепочки, два пункта, которые нужно будет выполнить. Два незачеркнутых слова.

Выжить — одиннадцать букв:

Л-О-К-А-Л-И-З-А-Ц-И-Я

Выжить — девять букв:

К-Р-И-П-Т-О-К-О-Д

Пит склоняется над салфеткой с карандашом в руке, чтобы вычеркнуть первое слово. Но медлит и оставляет все как есть.

Сначала он должен заставить говорить человека с птичьими глазами. Пит готов зайти далеко, комиссар Гренс это почувствовал, поэтому и предупредил. Но мертвец не откроет ему никакого криптокода.

Питу нужно проникнуть в дом, охраняемый двумя вооруженными мужчинами. В маленькую комнатку в «башне». Очень может быть, что этот человек подвергался пыткам и раньше, но за эти несколько часов Пит должен его сло- мить.

Потому что именно этот мужчина дергает за нитки, управляющие действиями шведских марионеток.

Потому что часы тикают.

07.09. (Осталось 14 часов и 53 минуты)

Сыр, джем, ванильный йогурт, крекеры, апельсиновый сок. И себе — чашка кофе.

Они рано проснулись. И не потому, что так было нужно, напротив. Всем было бы проще провести это время во сне. Но в половине шестого Луиза заплакала и разбудила Расмуса и Хюго. Сейчас все они сидели на диване, еще несколько дней назад принадлежавшем другим людям, перед накрытым к завтраку уродливым стеклянным столиком. На телеэкране, который мальчики обычно использовали для своих игр, люди только тем и занимались, что стреляли друг в друга. Зофия прикрыла глаза и на какое-то короткое время оказалась совсем в другом месте. Дома, самым обычным утром, перед самым обычным завтраком. Звон ложек о стекло, хруст крекеров, когда все одновременно жуют.

Открыв глаза, Зофия не нашла в себе силы озирать чужую квартиру, видеть за окном квартал, по которому никогда не ходила.

И только новости по телевизору были все те же. По одной программе ведущий комментировал кадры далеко не мирной демонстрации перед саммитом в Париже. Американский президент обещал снизить налоги. Миротворческое подразделение ООН было обстреляно во время перевозки продовольствия в Западную Африку.

И шведские сюжеты, казалось, повторяли новости недельной и двухнедельной давности. Штурм отделения полиции в Мальмё. В Нурсборге застрелен молодой человек двадцати лет. Два школьника получили тяжелые ножевые ранения в Бергшё.

Зофия повернулась к Луизе поправить салфетку под подбородком и сунуть в рот остатки молочной каши и пюрированного банана, когда Расмус вдруг закричал, не то смущенно, не то удивленно:

— Мама! Смотри!

Поначалу Зофия не поняла, в чем дело, и как ни в чем не бывало продолжала вытирать Луизе подбородок и щеки. И только после того, как Расмус во второй раз закричал «смотри!», повернулась к телеэкрану.

Кадры из жизни в последние годы все более неузнаваемой Швеции сменились другой картинкой, так же мало походившей на тот мир, в котором Зофия рассчитывала жить после того, как Пит в последний раз вышел из заключения.

Война — вот как это выглядело. Так бывает, когда ракета по чьему-то недосмотру взрывается не на поле сражения, а в жилом квартале. Дом, которому был посвящен этот репортаж, стоял в одном из стокгольмских пригородов и был уничтожен, сметен с лица земли мощным взрывом, разрушительные последствия которого сказались и на соседних строениях. «Бомба, — равнодушно констатировал журналист, — была приведена в действие меньше часа назад. Часть жителей окрестных домов уже эвакуи- рована».

Холод — вот что почувствовала Зофия.

Небывалый, неправдоподобный холод, грозивший превратить ее в цельную глыбу льда.

— Это наш дом, мама, и его больше нет. Ты видишь?

Расмус словно не знал, как к этому относиться. Должен ли он заплакать от страха или обрадоваться, что их дом, целый квартал, показали по телевизору? Но увидел, как отреагировали мама и Хюго, — его старший брат, который так много всего знал, — и тоже замолчал. Они не хотели ничего об этом слышать. Видеть было более чем достаточно.

Но скоро сюжет закончился, и руины на экране сменились интерьерами риксдага, где политики обсуждали бюджет на осень.

Жизнь вернулась в привычное русло.

— Садитесь за стол и ешьте, — велела детям Зофия. — А мне нужно в ванную.

Он лежал все там же, за вентиляционной крышкой в углу, над вешалкой для полотенец. Зофия взяла мобильник, запрограммированный на один-единственный номер, и нажала кнопку.

— Пит, это я.

Она понятия не имела, где он находился, но голос прозвучал так отчетливо, будто Пит стоял рядом.

— Я просил тебя звонить только в самом крайнем случае.

— Это и есть крайний случай.

— Зо!

— Мы завтракали перед телевизором, я и дети. В новостях показали взорванный дом… наш дом, Пит…

— Что…

— Кто-то уничтожил наш дом.

Пит не отвечал. Возможно, виной тому было качество связи. Все-таки Албания — не ближний свет.

— Что происходит, Пит?

— Я все еще не могу говорить с тобой об этом.

— Пит, ты не слышишь меня. Наш дом взорвали, его больше нет. Ничего больше нет!

Голос сорвался.

— Ты сейчас же объяснишь мне, что происходит, или я немедленно звоню в полицию. Решайся, Пит.

Он медлил, и на этот раз дело было явно не в плохой связи.

— Ты не станешь звонить в полицию.

— Говори…

— Чем больше ты об этом знаешь, Зо, тем хуже и для тебя, и для детей. Мы уже говорили об этом. Повторюсь, так и быть… Видишь ли, такие, как я… я имею в виду, люди, с которыми я работал раньше, спинным мозгом чувствуют, когда человек знает больше, чем ему положено. И если ты, или Хюго, или Расмус окажетесь в ситуации…

— Пит, о чем ты?

Она слышала его дыхание. И беспокойство, — оттого, что не может проконтролировать ситуацию на месте.

— Кто-то из полицейских продался.

— Кто-то…

— Да, одного из них завербовала мафия. Так они получили доступ к моим документам. Записи секретных встреч с моим куратором из полиции, информация, которую я передавал как агент, — теперь все это в их руках. И этими бумагами они пытаются меня шантажировать. Хотят принудить делать то, чего я делать не собираюсь. Именно так в школьном рюкзаке Расмуса и оказалась ручная граната. Именно поэтому я замаскировался и спрятал вас в надежном месте. Но когда я оборвал все контакты с шантажистами, они взорвали наш дом.

После того как Пит дал отбой, она долго еще сидела с телефоном в руке, а потом медленно опустилась на пол и заплакала. Иногда это единственное, что остается тому, кто лишен возможности двигаться, будь то вперед или назад, даже если оставаться на месте невыносимо.

Зофия открыла дверь. Дети ждали в прихожей.

Расмус стоял впереди, слезы на его лице так напоминали ее собственные.

Хюго за его спиной, с Луизой на руках.