Именинница Рослунд Андерс

С той только разницей, что совсем скоро я стану его частью, потому что он — реальность.

Поезд идет так медленно, что по дороге я успеваю посидеть в нескольких кафе на маленьких станциях, даже совершить небольшую прогулку в горы и пройтись по любовно возделанным полям. На платформах крестьяне продают огурцы, свеклу и гранаты, и я могу разглядеть, что лежит в их ящиках и корзинах и цифры на вырезанных из картона ценниках.

Мы только что отъехали от первой маленькой станции, где не было ничего, кроме вывески с названием поселка и деревянной скамейки под высокой пинией, и девушка напротив вот уже в который раз спросила, как меня зовут. Она явно хочет поупражняться в английском. Странно, что я вообще поняла ее, с таким произношением и словарным запасом. Сначала я ответила ей, что и всегда в таких случаях, — Ханна Ульсон. Но, когда она не расслышала, во второй раз назвала другое имя. Зана Лилай — я впервые произнесла его вслух. Так странно осознавать, что это я.

Уже не помню, когда в моей голове впервые появились эти картины. Или они всегда были там?

Первое время — разрозненные фрагменты, кусочки пазла, который сложился, когда я была совсем маленькой, вскоре после того, как у меня появились новый дом и новая семья. Остальные фрагменты проявлялись время от времени, нередко в такие минуты, когда я совсем не была к этому готова. Картинки множились, дополнялись. Обретали краски, даже звуки и запахи. И я начала их понимать.

Девушка напротив продолжает задавать вопросы. Она хочет общаться, но я не хочу.

Потому что все равно ничего не получится. Сейчас, когда за окном проплывают албанские ландшафты, — так непохожие на леса вокруг Сёдерчёпинга, — фрагменты в голове достигают невыносимой яркости. Как будто рвутся наружу. А может, наоборот, я сама скоро в них ворвусь, стану их частью? Так или иначе, теперь я отчетливо все помню.

Голоса и запахи вполне соответствуют тому, что я вижу, хотя это и происходит совсем в другом месте. В квартире — да, именно так… Папа задувает свечи на моем торте — пять штук, красно-синих. Потом вдруг берет меня за руку, резким, решительным движением. Он торопится, как будто знает, что должно произойти. Прячет меня в прихожей, в маленьком шкафчике, который висит высоко на стене. В общем, это обычный гардероб, с полотенцами, наволочками и тому подобными вещами, и папа успевает закрыть его, прежде чем они врываются в дверь.

Их пятеро — столько же, сколько свечей на моем торте. Я никогда не видела их раньше. Это от них папа меня спрятал. Но дверца осталась приоткрытой, поэтому я слышу, даже вижу, как один из мужчин включил телевизор на всю громкость. А Элиот залез под кровать.

Папа не может ответить на вопросы, которые задают ему мужчины, и тогда они говорят, что накажут его за это. Папа и мама пытаются им помешать, но мужчины все равно входят в комнату Элиота, вытаскивают его из-под кровати и стреляют ему в голову. Странные выстрелы, их почти не слышно. Потом они сидят с папой и мамой на кухне. Я почти не слышу, что говорит папа, зато хорошо разбираю слова мужчин. Они загадывают папе за- гадку.

— Представь себе, что сидишь в лодке, которая вот-вот должна утонуть. Вокруг бесконечное море, и рядом с тобой жена и дочь, та самая, которая прячется под кроватью в своей комнате, мы ее видели.

Тут папа вскакивает, бросается в комнату Юлии. Но мужчины хватают его, возвращают на кухню и силой усаживают на стул, потому что загадка еще не разгадана.

— О’кей, продолжаем. Итак, вы трое сидите в надувной лодке, которая потонет, если все вы в ней останетесь. Но, — в этом-то и состоит суть загадки, — если останутся только двое из вас, вы выживете. И именно тебе предстоит решить, кто из них двоих спасется, жена или дочь?

Мужчины ждут, что ответит папа. Показывают пистолет, которым застрелили Элиота, машут им перед папиным лицом. Наконец папа отвечает, — тихо-тихо, почти шепотом:

— Я выберу их обеих, спрыгну в море сам.

Мужчины качают головами и громко смеются.

— Нет — так нельзя… Ты должен выбрать кого-то из них. Ты останешься в лодке обязательно.

Они снова машут пистолетом, тычут дулом в лицо маме, почти бьют, потому что у мамы на лбу появляется струйка крови. И тогда папа отвечает, — беззвучно, так что я скорее угадываю его слова по движению губ:

— Тогда я выбираю дочь. Пусть лучше моя жена спрыгнет, чтобы наш ребенок…

— Ответ неверный.

Мужчина, который загадывал папе загадку, встает со стула и идет в комнату Юлии. Я не вижу, как он стреляет, потому что дверца шкафа приоткрыта в другую сторону. Но я слышу, как Юлия кричит, а потом все стихает. Мужчина возвращается на кухню и продолжает раз- говор.

— Ответ неверный. Ребенок — это ребенок. С такой красивой женой ты сможешь сделать еще нескольких.

— А куда ты едешь в Шкодере?

Это девушка напротив, которая хочет поупражняться в английском. Я улыбаюсь. Она милая, но я качаю го- ловой:

— Это личное.

— Ты выглядишь такой задумчивой.

— Любуюсь пейзажами за окном, они такие красивые.

Я отворачиваюсь к окну, показывая тем самым, что не желаю продолжать разговор.

Прошлое меня не отпускает. Одна картина сменяет другую. Они так и мелькают в голове, словно стремятся из нее вырваться.

И вот я вижу пятерых мужчин за кухонным столом и папу с ними. Они больше не играют в загадки. Теперь мужчины спрашивают папу, где он прячет что-то, я не могу понять, что именно. Папа опять молчит, и тогда они говорят ему, что Элиота больше нет, и Юлии больше нет, и, возможно, мамы тоже скоро не будет. Папа плачет.

— Золтан, — всхлипывает он. — Какого черта…

Я впервые вижу его таким. Папа уже собирается ответить, но тут мама бросается к нему через стол:

— Молчи!

И снова все происходит очень быстро. Так же быстро, как смерть моей сестры и брата, только на этот раз первой начинает мама. Она плюет в лицо мужчине, который говорит с папой. Слюна блестит на лбу, — там, где начинаются волосы, — и на щеке. Мужчина стреляет в маму — один раз прямо в лоб, другой чуть наискосок. И поворачивается к папе:

— Теперь вы с ней не сможете делать детей.

Он подхватывает папу под руки, волочет по полу.

— Но ты все еще можешь встретить другую женщину, подумай об этом.

Он выволакивает папу в прихожую, подтаскивает к входной двери и сажает на стул, который там стоит. На какую-то долю секунды мне кажется, что папа смотрит прямо на меня со своего стула. Так мы с ним разговариваем — без слов. А потом он обращается к мужчинам:

— В большой спальне во втором ящике стола лежит ноутбук… там…

С этого момента изображение достигает кристальной ясности.

Тот, кто застрелил маму, приносит папин ноутбук, просит папу включить его. Папа кликает, и все смотрят на монитор. Потом говорят «хорошо» и становятся вдоль стены, загораживая мне вид. Слов их я тоже почти не слышу. Только выстрел, а потом еще один. После этого они уходят, с ноутбуком. Тщательно прикрывают за собой дверь.

До сих пор моя история доходила только до этого места.

Я гляжу в окно поезда.

Мои воспоминания закончились, других картинок у меня нет.

Один только длинный, черный прочерк, — так я это вижу.

А потом я вдруг оказываюсь на лестнице Тумаса и Анетты.

На подъезде к станции Шкодер я опускаю окно, как и многие другие в вагоне, и высовываюсь наружу по грудь.

Пассажиры кричат, машут кому-то, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Как видно, что-то не так с тормозами, потому что нас швыряет из стороны в сторону под страшный скрежет, до финального толчка, после которого все вокруг на несколько секунд замирает. На перроне тесно и жарко, люди толкаются и постоянно налетают друг на друга, но я ничего не замечаю. Я счастлива, потому что доехала.

Мне предстоит прогулка вдоль реки под названием Дрини, и еще одной, Буны. Они сливаются в мутно-голубом потоке, который течет по городу и дальше. Я плутаю по людным каменистым улочкам и останавливаюсь возле кафе с двумя столиками и четырьмя плетеными стульями. Покупаю чай в грязноватой чашке и двойной бургер на красном пластиковом блюдце. Улыбчивый толстяк за стойкой распевает во весь голос. Похоже на какую-то оперную арию, и ни ему самому, ни гостям нет никакого дела, что он явно не попадает в ноты.

Мое от меня не уйдет, поэтому я не тороплюсь. Выхожу на площадь с двумя ресторанами и продуктовой лавкой между ними. Далее — по Рруга Колё Идромено я должна выйти к Рруга Кардинал Микель Коликви и оттуда налево, сразу на Рруга Хюсей. Последняя такая узкая, что лакированные бока автомобилей царапают фасады домов и каменные заборы между ними. Это происходит каждый раз, стоит только водителю слишком сильно или быстро повернуть руль. В доме за желто-коричневой изгородью, прикрытой ветками дерева, названия которого я не знаю, но которое выглядит вполне по-средиземноморски, я арендую комнату на втором этаже. Здесь есть туалет и маленькая кухня с электрическим чайником и посудомоечной машиной на четыре тарелки и столько же чашек.

Завтра я отправляюсь на поиски себя самой.

За неделю я так никуда и не продвинулась.

Я осторожна, ни о чем не спрашиваю напрямую. Через слово извиняюсь, начинаю издалека. Лилай — эти пять букв давно уже угнездились у меня в голове, сразу после того, как я узнала о городе под названием Шкодер. Все это ощущалось как самая естественная вещь на свете. Пять букв жужжали вокруг меня, слово пчелки, и я отчетливо видела каждую, но не понимала, что это значит. Л-И-Л-А-Й — пока однажды утром по дороге в школу они вдруг не образовали фамилию — папину, мамину, Юлии, Элиота и мою собственную.

Я обращалась в полицию, управление реестром народонаселения и еще пару учреждений, не имеющих соответствий в Швеции или еще где бы то ни было. Местная бюрократическая машина — отдельное государство, со своим языком и своими правителями. Хочешь жить по-человечески — приспосабливайся.

Мои вопросы настораживают, в какие бы формы я их ни облекала. И дело даже не в том, что говорящая по-английски шестнадцатилетняя девушка подозрительна сама по себе. Так уж получается, что недостаток свободы всегда идет рука об руку с настороженностью.

В кафе и ресторанах мне также удалось добиться немногого. Но я приспособилась вовлекать людей в беседу, на первый взгляд непринужденную, в которой, тем не менее, с моей стороны просчитан каждый шаг. С женщинами тяжелее, чем с мужчинами. Молодая и одинокая, я, по их мнению, вообще не должна появляться на улице с наступлением сумерек.

Напрямую никто мне этого не говорит, но взгляды и реплики не оставляют ни малейшего сомнения. Поэтому я обращаюсь в основном к мужчинам. И если я хочу что-нибудь разузнать о моей семье и увидеть картину целиком, а не только разрозненные фрагменты, то должна потягивать за столиком в углу турецкий кофе, в котором слишком много сахара. А вечерами сидеть в ожидании кого-нибудь, кто, сняв с себя обручальное кольцо, захочет угостить меня бокалом «Ракии» или «Бирра корча» с льющейся через край белой пеной.

Ближе всех я сошлась с мужчиной немногим старше меня — двадцать, максимум двадцать два года. Он заговорил со мной в одном кафе, где, как и я, сидел с книгой. Спросил, что я читаю, и, когда я показала ему обложку купленного в аэропорту американского детектива, пересел за мой столик. Учебник философии на албанском языке — вот что читал он. Пролистав страницы, я узнала отдельные слова, но промолчала. Мне понравился его заразительный смех, и на следующий день мы встретились в том же кафе — случайно.

Так, по крайней мере, это выглядело со стороны. Когда молодой человек появился в зале все с той же книгой, я уже ждала его там. Мы выпили много кофе по-турецки, и он с готовностью согласился показать мне Шкодер, — просто взял меня за руку и повел по улочкам и улицам, через годы и столетия. Мне кажется, после этой экскурсии я стала лучше понимать и город, и его окрестности, и страну в целом. Похоже, новый знакомый мог бы помочь мне найти язык с местными бюрократами. Думаю, не посвятить ли мне его в свою тайну?

Об этом я поговорю с ним завтра, когда мы будем ужинать в ресторане. Его зовут Лорик, и я благодарна судьбе за знакомство с ним.

Я купила новую блузку и юбку, — довольно короткую, но вполне строгую. В двух переулках от моего отеля работает швея, которая кроит и подгоняет одежду в присутствии клиентов. Увидев себя в ростовом зеркале, которое висит в моей съемной комнате, я не смогла сдержать улыбки. Я красива. И Лорик, конечно, подумает то же самое, как только увидит меня такой. До сих пор я встречалась с ним в джинсах и футболке, но ужин с молодым человеком в ресторане — это вам не листать книжки в кафе.

Только вот на ногах у меня все те же старые кроссовки — единственное, что у меня есть. В следующий раз надо будет позаботиться и об обуви.

Я смотрю на часы — скоро выходить. Расчесываюсь и вдеваю в уши серьги, которые отыскала в магазинчике на площади, где продается все, чего душа пожелает. «Золото» — стояло на ценнике, — но это было что угодно, только не оно. Хотя какая разница? Серьги блестят и даже как будто делают меня взрослее. И вот в тот самый момент, когда я…

Тссс…

Я замерла у зеркала.

Прислушалась — снова эти осторожные шаги. Как раз под моей дверью.

Сама не знаю, почему я так отреагировала. Ведь мне нечего было бояться. Мне никто не угрожал, разве женщины в баре, которые считали, что я отбиваю у них клиентов. Да еще и бармен как-то раз заметил, что лучше бы мне сидеть дома, потому что далеко не все мужчины такие безобидные, как кажется на первый взгляд. Но в тот момент мое сердце затрепетало по какой-то другой причине. Просто потому, что до сих пор я считала, что никого, кроме меня, в доме нет. Хозяин уехал на месяц, а садовник возился в сарае с секаторами и граблями.

Шаги стихли, а потом послышался стук в дверь, с каждым ударом все более настойчивый.

— Hello?[6] — позвал женский голос с сильным албанским акцентом. — Hello — in there?[7]

Как ни была напугана, я не расслышала в нем ни агрессии, ни угрозы. Ничего, кроме приветливости и друже- любия.

— Miss, Iwould really[8]…

Я открыла. Женщине чуть за сорок, самое большее сорок пять. Глаза такие же добрые, как и голос. На щеках и лбу морщины глужбе, чем обычно у женщин ее возраста.

Она выглядела усталой — вот слова, которые лучше всего передают мое первое впечатление. Или все-таки скорее печальной? Это трудно было определить с первого взгляда, тем более что мы с ней совсем не знали друг друга.

Я молчала, ждала, когда она заговорит первой. Это ведь она ко мне постучалась.

— Miss, мне нужно с вами поговорить…

Английский. Или все-таки албанский?

— Я слышала, вы кого-то ищете.

Даже немецкий прорывался по поверхности этой языковой мешанины. Очевидно, женщина прилагала все усилия, чтобы я ее поняла.

— …что задаете вопросы.

В этих словах не было упрека, лишь голая констатация. При этом моя собеседница взяла очень серьезный тон, за которым явно чувствовалась тревога.

Я не отвечала, но и не закрывала дверь.

— Могу я войти?

Она кивнула внутрь моей неприбранной комнаты. Я поздно вернулась с прогулки и сразу побежала под душ, бросив вещи лежать на полу. Потом никак не могла найти массажную щетку для волос… Кого я точно не ждала, так это гостей.

Я приоткрыла дверь чуть больше, и она вошла. На мое предложение сесть на кровать, — стульев у меня в комнате не было, — женщина не отреагировала.

— Это не очень хорошо… что вы задаете вопросы.

Она стояла посреди комнаты и то и дело оглядывалась на окно, как будто высматривала кого-то на улице.

— Людей беспокоят ваши вопросы. В таких ситуациях люди тоже начинают спрашивать, именно так я про вас и узнала. И все поняла.

— Что вы поняли?

— Кто вы.

Только теперь она подвинула подушку на кровати и села рядом со мной. Взяла мою руку, и я была настолько ошарашена, что не отняла ее.

— Зана. Тебя зовут Зана Лилай.

— А, теперь я поняла. Вы знаете Лорика?

— Нет.

— О’кей, вы работаете в одном из тех учреждений, куда я обращалась.

— Нет.

— Но я представлялась только Лорику и в учреждениях… да еще той девушке в поезде, которая хотела поупражняться в английском. Больше я никому не называла здесь своего имени.

Женщина отпустила мою руку и провела пальцем по моей щеке.

— Это ты… несмотря на то, что прошло столько времени.

— Я вас не понимаю.

Теперь ее пальцы касались моего лица. И это не было неприятно, совсем напротив, и потому так странно.

— Теперь я узнаю тебя… этот рот, скулы… Ты выросла, моя девочка, но это все еще ты.

— Кто вы?

— Твоя тетя, младшая сестра папы.

— Тетя?

— Когда-то я держала тебя на руках. Ты клала голову мне на плечо и засыпала. Ты только родилась, когда мы встретились впервые, а года через два стали видеться все чаще. Я клала тебя в коляску, и вместе мы гуляли по улицами Шкодера. Когда тебе исполнилось три года, мы виделись в последний раз, или… я хочу сказать в последний раз перед этим.

Она поцеловала меня в лоб, и это тоже было приятно, даже как-то знакомо.

— Понимаю, о чем ты сейчас думаешь, девушка. Что я могу быть кем угодно. Но посмотри, как мы с тобой похожи.

Я кивнула, хотя и не вполне уверенно. Мне не меньше, чем ей хотелось, чтобы это было правдой.

Так хотелось, что сердце, которое только что порывалось выскочить из груди, теперь в ней танцевало. При том, что я понимала, насколько опасно возлагать на эту встречу слишком большие надежды. Единственной моей семьей все еще оставались Тумас и Анетта, которые вырастили меня, потому что другие родственники почему-то не слишком спешили объявляться.

— Вот смотри… Хочу, чтобы ты на это взглянула.

Женщина взяла сумочку, с которой пришла и которую, когда садилась, положила на ворох одежды возле кровати.

— Вот.

Из сумочки появилась выцветшая фотография. Она лежала там, свернутая рулоном, поэтому я разглядывала ее, придерживая с двух сторон указательным и большим пальцами.

— Узнаешь?

Ребенок двух лет улыбался в камеру, сидя в коляске. Он держал мороженое двумя руками и, похоже, успел перепачкать щеки и подбородок. Молодая женщина тоже глядела в камеру, прижавшись щекой к виску ребенка. Они любили друг друга, это было видно с первого взгляда.

— Да, ее, по крайней мере.

Я показала на женщину, которой, очевидно, была моя гостья, только лет на двадцать моложе.

Она кивнула:

— Да, это я. Но девочку ты тоже должна узнать.

Разумеется, я узнала и девочку.

Точнее — в девочке себя саму.

— Как вас зовут?

Я смотрела на женщину, которая, по-видимому, была моей тетей.

— Веса.

Это имя прошелестело сквозь меня, как ветерок. Тихое, щебечущее, оно заполнило собой все пространство ком- наты.

— Вас зовут Веса…

Фотография снова свернулась, и я ее распрямила, на этот раз большим и средним пальцами.

— И это снимали… здесь?

— В сотне метров отсюда, в центре. Тебе было два с половиной года, мне двадцать пять лет.

Она еще порылась в сумочке и выложила новые фотографии. Та же женщина и тот же ребенок — мне не о чем было спрашивать. А потом я увидела Элиота, Юлию и папу.

— Это мы в ресторане, — пояснила Веса. — Он все еще существует, возле моста через Дрини. Снимала твоя мама.

Этот клочок бумаги был для меня всем. Из пятерых человек на снимке в живых осталось только двое — она и я.

— Но сегодня вечером, Зана, ты не пойдешь ни на какой ужин.

Я вздрогнула. Только что за какую-нибудь пару минут я узнала больше, чем могла представить себе в самых дерзких мечтах. И все же мне не хотелось пропускать встречу с Лориком, который нравился мне не меньше, чем эта женщина.

— Извините, но на ужин я все-таки пойду, — возразила я. — А завтра, если хотите, буду рада снова с вами увидеться. Тогда у нас будет больше времени поговорить.

— Ты никуда не пойдешь.

— Не пойду?

— Пойми, это опасно.

Давно я так не смеялась. Тетя, о существовании которой я не подозревала еще полчаса назад, уже начала за меня беспокоиться. Тумас и Анетта, впрочем, делали это всегда, даже если не подавали виду.

— Вам не о чем волноваться. Мне уже шестнадцать лет, и я выросла в Швеции. У вас здесь, конечно, все по-другому, но я…

Тут я понизила голос до шепота, и не потому, что стыдилась. Просто я не знала, как к этому отнесется Веса. Возможно, она считала, что об этом не принято говорить вслух.

— …в общем, я давно уже не невинна. И у меня есть парень. Даже если он идиот, это идиот, с которым я могу ладить.

— Я не об этом. — Она снова взяла меня за руку.

Фотографии упали на пол, снова свернулись в рулоны.

— Тебе нельзя идти сегодня в ресторан.

— Извините, но вы не тот человек, который может мне это запретить.

Она не кричала, это было бы лишнее. Но я видела, как мои слова растрогали Весу.

— Ты просто никуда не пойдешь, и все.

Ее приветливые глаза, они меня не отпускали. Их взгляд обволакивал, как теплые объятия.

— Ты поняла, что я сказала? Сегодня вечером ты поедешь ко мне, и там я объясню тебе все.

— Но… у меня даже нет его телефона. Если я не приду, что подумает Лорик?

— Он поймет.

— Как он сможет…

— Послушай меня, девушка. Он поймет, если ты не придешь.

Она снова обняла меня. На этот раз не взглядом, а по-настоящему. И это не было похоже ни на что другое. Ничего подобного я не помнила, по крайней мере.

Дом моей тети стоит на реке Буна, в месте ее впадения в Адриатическое море, неподалеку от маленького города под названием Велипойе, где проживает не больше тысячи человек. В свете полной луны вода в реке кажется зеленой, и мне хочется прыгнуть с тетиного моста и переплыть на другой берег. Там — Черногория, это так близко. Я кричу тем, кто сидит вокруг костра по ту сторону реки, и они мне отвечают. Разделяющая нас граница невидима.

Тетя живет одна. На фотографиях, которые стоят на книжных полках и дощатом столике в прихожей, я вижу ее бывшего мужа, но я так и не поняла с тетиных слов, вдова она или разведена. Я стесняюсь ее об этом расспрашивать, для этого мы недостаточно знакомы. Думаю, тетя сама обо всем расскажет, после того как задаст мне интересующие ее вопросы, в том числе и те, ответа на которые у меня нет.

У тети хороший дом, слишком просторный для одного человека. Река и окрестный берег дышат таким покоем, что беспрестанные метания в моей голове ненадолго стихают. Но все начинается по новой, когда тетя достает из огромного шифоньера фотоальбом. Внезапно мне в голову приходит мысль, что любая попытка вычеркнуть себя обречена на неудачу. Напрасно я жгла фотографии в бочке за домом Тумаса и Анетты, их хранится гораздо больше в маленьком городке в северной Албании.

Но что это за девочка, под изображением которой чернильной ручкой выведено: «Зана»?

О чем она думает?

Я понимаю, что это я, сходство очевидно. Не знаю только, как к ней приблизиться. Столько теперь всего между нами.

Больше всех мне понравился снимок, который был увеличен и потому занимал всю страницу целиком.

Мама и папа, еще до появления на свет Элиота и Юлии. Такие юные, почти как я сейчас. Держатся друг за друга, любят друг друга, доверяют друг другу. Ни он, ни она, конечно, не догадываются, что несколько лет спустя будут мертвые лежать в квартире на Далагатан в Стокгольме, вместе со своими старшими детьми.

И мне так хочется заговорить с ними, предупредить. Потому что на фотографии они живые.

— Ты не можешь здесь оставаться, Зана, понимаешь меня?

— Здесь, у тебя, ты имеешь в виду?

— В Албании, в Шкодере.

— Но я только что приехала.

— И должна уехать.

— То есть… я дома. Именно так я это чувствую, тетя…

Я впервые назвала ее так.

— Ты задаешь людям вопросы, а это опасно… Очень опасно.

— В чем опасность, объясни наконец.

— Об этом могут узнать не те люди. И они не захотят рисковать.

— Рисковать? Чем? Я не понимаю.

— Твой папа был очень успешный человек.

Это похоже на начало истории.

Кухня у тети большая, потолки высокие. Над нашими головами нависают деревянные перекрытия. Газовая плита рядом со старинным очагом. Чуть поодаль лестница на второй этаж, где раньше были господские комнаты. И в этот момент со мной что-то происходит. На какое-то мгновение я забываю, где нахожусь. Мелкая дрожь волной поднимается по спине, — вверх, к щекам, которые уже пылают — от гордости. Тетя только сейчас заговорила об отце, и первое, что я услышала, — что он был очень успешным человеком.

— Папа? — переспрашиваю я. — Чем он занимался?

— Торговал оружием во время гражданской войны.

Кровь в щеках запульсировала — от еще большей гордости.

— Войны?

Тетя кивает:

— Ты родилась в самом ее начале, в девяносто седьмом году… Тогда твой папа много заработал. Оружие доставляли в Косово контрабандой, по реке и через горы. Но когда все закончилось и наступил мир, папе пришлось искать новые рынки. Так он оказался в Швеции.

Тетя показывает новые снимки. На них моя семья в день отъезда.

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу. Сама не знаю почему, просто так чувствовала… Это вы в аэропорту…

Фотография помята, как будто ее выбросили, а потом передумали и снова подобрали. Здесь вся семья — единственный снимок, где мы вместе.

И теперь наши лица, — мамы, папы, Элиота, Юлии и мое собственное, — не кажутся такими чужими. Да, это мы, какими были тогда.

— Есть еще одна фотография, которую я хотела тебе показать.

В самом конце альбома. Это портрет, совсем маленький, как на паспорт. И он старше других снимков. Это видно не только по состоянию бумаги, но и по прическе мужчины и его костюму.

— Твой дедушка, отец твоего папы и мой. Ты никогда его не видела, потому что он долго сидел в тюрьме. За то, что занимался тем же, что и твой папа, — провозил оружие по реке.

Должно быть, по мне видно, что я ничего не понимаю.

— Дедушка нарушал закон, — объясняет тетя, — потому что это было нелегальное оружие. Он занимался контрабандой, как и твой папа, который на этом разбогател.

Щеки все еще пылают, и прохладная дрожь снова пробегает по спине. Гордость? Но теперь я не знаю, что с ней делать.

— Мы выросли в этом доме, я и твой папа, Мирза. Он уже в детстве решил, что будет как отец, то есть твой дедушка. Я выбрала другую дорогу и оказалась права.

Она сказала это без тени озлобленности или гордости, — никаких там «я же говорила». Я, во всяком случае, не услышала в словах тети ничего, кроме печали, — того, что сейчас было написано и на ее лице.

— И ты должна немедленно уехать, чтобы с тобой не случилось того же, что и с твоим отцом.

— Теперь я знаю, что папу убили. Застрелили из пистолета, я это помню. Думаю, это была расплата за что-то. Но я все еще не понимаю, почему не могу остаться здесь, рядом с тобой. Там, где только и чувствую себя по-настоящему дома.

— Потому что все сходится. Потому что здесь есть люди, которые, как и я, не догадывались о том, что ты выжила. А теперь они узнали об этом. Только, в отличие от меня, не слишком этому рады.

Тут тетя опять взяла меня за руку, как в моей съемной комнате пару часов тому назад. Или она так и не отпускала меня все это время?