Парящая для дракона. Прыжок в бездну Эльденберт Марина

Глава 10

Меня разбудил звонок, телефон надрывался прямо над ухом. Это выдернуло из сна мгновенно, я обнаружила, что сползла с подушки, а телефон валяется рядом с ней. Прежде чем я успела понять, кто мне звонит, на него напала Гринни. Зубы со смачным «клац!» сомкнулись на корпусе, и виари взмыла ввысь.

– Стой! Гринни, стой! – Я подскочила, проснувшись уже окончательно, попыталась поймать летучую хулиганку, но она взмыла еще выше. – Отдай телефон! Ты что?!

Телефон перестал звонить, и в прыжке мне почти удалось схватить мелочь за хвост. Мелочь от испуга разжала зубы, телефон шмякнулся на пол и хрустнул.

– Нет! – вскрикнула я. – Нет, нет, нет!!!

Разумеется, как и все телефоны, упал он дисплеем вниз. Разумеется, сейчас вместо стекла у него была экзотичная сеточка из трещин.

– Гринни! – зарычала я. – Зараза мелкая!

Обидевшись на «заразу», виари рыкнула в ответ и вылетела из спальни. В этот момент телефон зазвонил снова: на дисплее под паутиной разбитого стекла высветилось «Лари Эрро».

– Давай! Давай! Ну, давай же! – С пятого раза мне удалось сдвинуть значок вызова, и из динамика донеслось:

– Грк… хрк…

Нет. Ну, нет. Только не сейчас, пожалуйста!

– Лари! – Я невольно повысила голос. – Лари, привет! У меня небольшая авария с телефоном, если не получится поговорить, пришли голосовое, пожалуйста.

– … дня, – выдал динамик. – На сегодня, на вечер!

– Что? – переспросила я.

Из трубки донеслось шипение, свист, а следом все-таки прорвались нормальные слова:

– Фотосессия сегодня вечером! В студии «Дэнджерос», но тебе надо будет подъехать часам к четырем, чтобы мы успели с макияжем и образом в целом.

Фух!

– Отлично! Сбрасывай адрес, – сказала я.

– Не опаздывай, будь так добра. А если получится, приезжай еще раньше.

Лари отключилась быстрее, чем я успела ответить, что не привыкла опаздывать. Дисплей погас, потом вспыхнул снова: пришло сообщение. Я ткнула в иконку, но тщетно.

Да чтоб тебя!

Я тыкала в иконку, выключала и включала телефон, потом тыкала снова, пока не заболел палец. Неожиданно дисплей моргнул и поехал, и вместо нужного мне сообщения открылась, разумеется, совершенно ненужная мне соцсеть! Если вспомнить, сколько я там не была, оставайся я все той же Лаурой Хэдфенгер в Хайрмарге, сообщений повыпадало бы море, но сейчас там было всего одно. Взглядом зацепилась за него и почти перестала дышать – оно оказалось от Сильви.

Учитывая, что в предыдущий раз, когда я пыталась с ней связаться, мой номер она заблокировала, равно как и возможность ей писать в соцсетях, сейчас я открыла его, не раздумывая.

Чтобы увидеть ссылку на пост с фотографией, на которой Торн держал под руку эффектную шатенку.

Первым порывом было закрыть это сообщение, удалить его. Потому что под фотографией стоял ехидный смайлик и подпись: «Надеюсь, ты сейчас чувствуешь то же, что чувствую я». Но, разумеется, я так не сделала. Разумеется, я посмотрела на эту шатенку поближе и даже узнала ее.

Известная фервернская модель Солливер Ригхарн.

Тема в соцсетях оказалась весьма злободневной, ее смаковали с самыми провокационными вопросами, стараясь собрать на хайпе как можно больше посещаемости. На десятом таком я не выдержала и просто закрыла ссылку по хэштегам, хотя перед глазами все равно стояли лица Солливер и Торна.

Первым делом я с ноутбука удалила Сильви из своего аккаунта и запретила ей писать мне сообщения. То же самое проделала с ее номером через единый аккаунт. Потом я удалила телефон Торна. А затем открыла сайт службы доставки и заказала себе рогаликов.

Без Бена рогалики почему-то казались не такими вкусными.

Хотя, может быть, дело было вовсе не в Бене, а в том самом первом впечатлении: когда все только начинается, оно кажется ярким, невероятным, притягательным и сильным. А на деле…

В тот момент я поняла, что, кажется, думаю уже вовсе не о рогаликах, а о булке с начинкой. С ледяной крошкой, с перемороженными ягодами, видимо.

Чтоб ты импотентом стал, Торн Ландерстерг!

Я пожелала это ему от души. Потом от души пожелала быть счастливым с Солливер, но импотентом все-таки больше. После чего твердо решила, что вспоминать и думать о нем больше не буду вообще. Прошлое должно оставаться в прошлом, иначе это уже не прошлое, а какое-то недонастоящее.

Мне же нужно реальное настоящее, а не вот это все. И уж тем более не это недобудущее, которое мне мог дать Торн от ледяной широты своей правительственной души.

Гринни получила свою долю рогаликов (помимо положенного ей корма, который схрумкала с невероятной скоростью), мы прогулялись, а после я поняла, что мне нечем заняться в Рагране. То есть, конечно, есть чем – смотреть вакансии, но больше нечем. У меня здесь никого нет, кроме Бена и воспоминаний о маме. Даргел и Рин остались в Хайрмарге и, видимо, не трогали меня, потому что считали, что мне нужно устроиться. К тому же Даргел и Рин даже не знали, что я беременна.

И не узнают.

Пока я не смогу сказать, что это – ребенок Бена.

Эта мысль оказалась слишком острой, слишком жесткой, но не вызвала ни малейших угрызений совести. Мне совершенно точно не улыбалось стать в Хайрмарге суррогатной матерью, и уж тем более не улыбалось, чтобы потом моего малыша или малышку воспитывала Солливер Ригхарн.

Интересно, Верража тоже она будет воспитывать?

Вот теперь мне захотелось пнуть эту Солливер. Хотя я ее знать не знала (лично), захотелось очень сильно. Я поймала себя на мысли, что снова думаю о… хотя нет, о драконо… я даже не могла подобрать слово, чтобы характеристика оказалась более емкой, а главное – наиболее точной. Так вот, о нем я не думала, я думала о Солливер Ригхарн, которая, вероятно, станет следующей невестой во имя реформы.

Ну, флаг Ферверна им в задний проход и попутного ветра под крылья.

Я подтянула к себе несчастный телефон и принялась снова мучить дисплей. С десятого раза сообщение все-таки открылось (хотя я уже собиралась идти в школу к Лари и просить с ней связаться как-то еще), и высветился адрес студии «Дэнджерос». Я на всякий случай записала его на магнитную полоску на холодильнике маркером, после чего еще несколько раз потыкала в сообщения.

Они больше не «тыкались», и я запустила голосовую запись (это, к счастью, запускалось).

– Бен, привет. Сегодня у меня фотосессия в студии «Дэнджерос» в четыре часа, продлится, наверное, часов до восьми-девяти. Если у тебя получится подъехать и меня встретить после, буду очень рада.

Если честно, ответа я не ждала, особенно сразу, поэтому с головой ушла в поиск вакансий. И только когда подняла эту самую голову на писк таймера варочной панели и глянула на телефон, обнаружила ответ. То есть значок ответа, до которого мне пришлось ломиться, прыгая на одной ноге по спальне и собираясь между делом. Чтобы в конце концов услышать голос Бена:

– Сегодня я занят.

Я уже настолько устала от всех мужчин со «сложными характерами», что на ответ Бена просто пожимаю плечами и начинаю собираться. Лари просила приехать пораньше, а если верить карте-навигатору (которой я не сумею воспользоваться, потому что не намерена тащить с собой ноутбук, а телефон вообще ни на что не реагирует), студия «Дэнджерос» находится в центре, в одной из этих стильных высоток.

Налет наложил немалый отпечаток на архитектуру Раграна, именно поэтому они такой формы – со сглаженными углами. На месте этих сглаженных углов когда-то были квартиры и офисы. Честно говоря, не представляю, каково это все знать и жить там, но выхода особого нет. Сровнять с землей и отстроить заново гораздо сложнее, чем восстановить то, что уже хорошо стоит.

В транспорте меня основательно зажимает между грузным мужчиной и хрупкой девочкой-подростком с пирсингом в носу. Девочка поднимает на меня хмурый взгляд, но тут же закрывает глаза и продолжает покачивать головой в такт музыке, бацающей у нее в наушниках. Мужчина вообще пыхтит и то и дело отпускает комментарии по поводу сидящей молодежи, которая не собирается уступать место старшему поколению. Словом, пересадка меня искренне радует. Я поднимаюсь на лифте на нормальную станцию привычного аэроэкспресса, который мне нужен, и хотя легче сильно не становится, потому что он тоже набит битком – время такое, час пик, я все же могу смотреть на проносящийся за окнами город, как это было в Хайрмарге.

Студия «Дэнджерос» находится в восьмидесятиэтажной высотке и занимает (если верить голографическому щиту в просторном светлом холле) семь этажей. К счастью, пропуск на меня уже выписан, и проблем на входе не возникает. Я поднимаюсь на лифте на семьдесят третий этаж, стучусь в дверь администратора.

– Добрый день! Лаура Фил, – сообщаю девушке с короткой стрижкой и торчащими разноцветными прядями за стойкой. – У меня фотосессия для Лари Эрро.

– Да, – кивает она, – садитесь пока. Лари еще не приехала, но скоро будет.

Скоро в моем случае оказывается действительно скоро. Я едва успеваю опуститься на мягкий диванчик кислотно-желтого цвета и посмотреть на картину над стойкой – там мужчина без лица с растущим из макушки носом жонглирует маленькими дракончиками, стоя на краю разделившейся надвое высотки, – когда открывается дверь и влетает Лари. Первым делом она замечает меня.

– Уже приехала! Невероятно!

А потом с визгом бросается к администратору. Они обнимаются: судя по всему, давние подруги или очень хорошие знакомые.

– Уйя, ты же знаешь, как я тебе благодарна?!

Уйя подносит к уху ладонь, демонстрируя серьгу-туннель.

– Что я слышу?! Лари умеет благодарить?!

– Лари много чего умеет. – Она хлопает ее по плечу, а потом смотрит на меня. – Ну что, готова перевоплощаться?

Благодаря Торновым стилистам к перевоплощениям я уже привыкла, поэтому спокойно сижу в кресле перед огромным зеркалом с лампами, искренне радуясь, когда надо закрыть глаза (лампы очень яркие). Потом так же спокойно отношусь к тому, что меня дергают за пряди, чтобы их расчесать и сделать «легкую волну» – так говорит стилист. Потом приносят несколько платьев – голубое, серебристое, розовое, белое и пудровое. Голубое и серебристое Лари отметает с ходу:

– Слишком холодно, мы не в Ферверне.

– Но мы же как раз хотим добиться прямой ассоциации? – интересуется стилист. – Ферверн, Лаура Хэдфенгер…

– Не-а. Не совсем. Мне не нужна замороженная Лаура Хэдфенгер, мне нужна Лаура Хэдфенгер-огонь. Женщина, которая смогла послать самого Ландерстерга.

На этом в гримерной воцаряется недолгая пауза, которую Лари же и разбивает хлопком в ладоши.

– Ну, что стоим? Дальше поехали, скоро фотограф придет. Я что, дополнительное время должна оплачивать?

Я перехватываю ее за руку и отвожу в сторону.

– Давай договоримся так: если хочешь фотосессию, в таком духе больше не выражаешься.

Лари смотрит на меня, как будто я сказала несусветную глупость.

– Да брось! Ты что, реально обиделась, что ли? Ну ок, больше не буду. Проехали. И погнали.

Белое платье после примерки тоже откладывают – слишком «невеста». Стилист уже даже не высовывается, хотя именно на это он и намекал, только награждает Лари тяжелым взглядом. Если честно, не откажись Лари, отказалась бы я сама, а так у нас, кажется, полная гармония – за исключением того неприятного момента. Дальше следует очередь розового и пудрового. Розовое Лари тоже не нравится: «слишком сладенько». Забавно будет, если и пудровое не понравится, не голышом же я там буду сниматься.

Но пудровое ей нравится. Оно и мне нравится – невесомое, летящая ткань, перехлест лифа на груди, тонкая полоска пояса из той же ткани. И одно оголенное плечо. Я действительно выгляжу воздушно.

Нет, не так.

Я выгляжу как девушка, которая может парить.

На этой мысли задержаться не получается, равно как и на мысли о Рин (когда прибегает Уйя, чтобы сообщить, что приехал фотограф, при этом ругаясь, что Лари не берет трубку).

– Ну что, готова? – интересуется Лари.

В ответ молча киваю.

– Туфли! – кричит стилист.

Туфли на высоком каблуке, тоже пудровые, мне суют в руку, и мы все вместе идем к лифту. Босые ступни холодит плитка, а потом покрытие лифта. Лари касается панели, и лифт устремляется ввысь. Секунда – и двери распахиваются. В лицо мне ударяет ветер.

– Не замираем, выходим. – Лари подталкивает меня в спину. – Ах да, я забыла сказать. Снимать будем на крыше.

Ветер здесь, наверху, такой, что я мгновенно покрываюсь мурашками с головы до пят. И то, что в Мериуже теплее, чем в Хайрмарге, собственно, не спасает, потому что до весны еще далеко. Да, в Рагране она придет раньше и будет гораздо более теплой, чем в Ферверне, но сейчас от силы плюс три.

Я толкаю Лари обратно в лифт, и выходящие следом за нами едва успевают отскочить, выскочить, проскочить. На крышу.

Нас же запечатывает внутри, Лари складывает руки на груди.

– Ну, что еще?

– Ты представляешь, как я сейчас мерзну?

– Работа модели – вообще дело нелегкое, детка, – хмыкает она. – За что ты думаешь, я согласилась платить тебе штуку? За красивые глаза и твою улетную историю?

Я отзеркаливаю ее позу.

– Еще одно слово про мою улетную историю – и улетишь уже ты. Это понятно? – Я в жизни никогда ни с кем так не разговаривала, но надо же когда-то начинать. – И второе. Это – мое здоровье. Поэтому пока у твоих помощников в руках не будет пледа и термоса, а еще толковой обуви, в которой я буду ходить между кадрами, я туда не выйду.

Лари ругается так, что раньше я бы покраснела, а сейчас прислоняюсь к стенке лифта и ставлю туфли на пол. Заканчивается все тем, что мы снова спускаемся, я делаю разминку – прямо в платье, а все носятся в поисках пледа и термоса. Уйя заваривает какую-то травяную и ягодную композицию, кто-то находит пушистые тапочки с глазами и крылышками – на размер больше моего, но ногам тепло и уютно. Вот так, в пледе, пушистой горкой я и выхожу на крышу вместе с Лари, которая выглядит так, будто готова меня убить.

Мне все равно. У меня помимо замерзшей меня есть еще малыш или малышка, и ребенок тоже может замерзнуть, и если я могла рисковать собой, им я рисковать не стану.

Конструкция, которую на крыше возвели ради фотосессии, впечатляет. Пожалуй, ей могла бы впечатлиться сама Эрвилль де Олис, ну а если она бы не впечатлилась, то впечатлилась я. Высота этажей в пять и ленты. И страховочные тросы. И импровизированная сцена на высотке, софиты и куча профессиональной аппаратуры. Даже думать не хочу, во сколько обойдется эта фотосессия Лари, с другой стороны, это не мое дело.

– Страховочные тросы будем скрывать под лентами, – говорит фотограф. – По максимуму, ну а вообще это не проблема.

– Я могу без страховки.

– Что?

– Я могу без страховки, – говорю я.

Эта женщина говорила несколько минут назад, что рисковать не будет? Ладно, не говорила, а думала. Наверху конструкции сидят два парня, которые отпускают рулоны лент. Эти рулоны подхватывает ветер, и они раскрываются алыми полотнами.

Алая лента.

Она меня просто преследует, если не сказать больше.

– Ты реально поднимешься на высоту без страховки? – недоверчиво спрашивает Лари.

– Я же не просто так предлагала себя в качестве тренера.

Мне неожиданно становится жарко. Жарко не от тапочек и пледа, а от осознания того, что сейчас я буду парить. Пусть мимолетно, преходяще, но вот таким интересным способом исполнится моя мечта – здесь и сейчас.

– Ладно, тогда давайте начинать, – говорит Лари. – Лучше сверху. В смысле ты поднимаешься наверх, по крайней мере, попробуешь, а мы тебя фотографируем и…

Я не слушаю ее дальше. Просто шагаю вперед к лентам.

Конструкция сделана таким образом, чтобы не попадать в кадр, ну или попадать в кадр по минимуму, но все это уже большей частью зависит от ручек и мастерства фотографа. Для него есть специальная управляемая аэроплатформа с ограждениями (она может подниматься на любую высоту), на которую вместе с ним встает ассистентка. Управлять платформой будет именно она.

Я скольжу ладонью по ткани, а после оплетаю лентой запястья, проверяя прочность.

– Драконова задница. Нам бы сюда режиссера, – хмыкает Лари.

Ага. Джермана Гроу.

У меня забирают плед и тапочки, а я смотрю на город моей мамы.

– Солнце сейчас свалится! – кричит фотограф. – А я хочу успеть сделать несколько закатных кадров. Давайте уже начинать.

И я начинаю.

Я просто вплетаю руки в ленты, позволяя им стекать вдоль платья, а после подтягиваюсь наверх. После долгой спячки тело просыпается неохотно, но разминка все-таки спасает положение: разогрев был в тему. Я вспоминаю уроки с Кори, а в голове почему-то сама собой звучит музыка.

Та самая музыка, всплеск которой подхватил голос Сибриллы Ритхарсон на нашем последнем совместном вечере с Торном.

Чем выше я поднимаюсь, тем сильнее ветер, но сейчас я почти его не ощущаю. До меня доносятся лишь отголоски, подхватывающие ленты, платье, играющие с моими волосами, а музыка пульсирует в моем сердце.

Вспышки сейчас отовсюду – фотограф делает кадры с разных ракурсов, а я продолжаю подниматься. Пусть музыку не слышит никто, но именно она помогает мне вплетаться всем телом в ленты, и я уже не представляю, где заканчиваются они, где начинаюсь я. Мы сплошное продолжение друг друга – платье – воздух – ленты – полет – оплетающая меня ткань – сила в руках – невиданная, непознанная легкость, от которой сердце колотится все сильнее.

На миг на подъеме – перед тем, как рухнуть за самую нижнюю высотку – мне в глаза попадает солнце. А следом – ветер, который подхватывает меня, чтобы швырнуть назад. И я впервые за все время, наверное, впервые за всю свою жизнь позволяю себе просто парить. Парить, по-настоящему прощаясь с Торном и с тем, что могло бы быть.

Я должна была сделать это еще на празднике, но я делаю это сейчас.

Полет раскрывается в тонком, едва уловимом мгновении, когда я действительно лечу, пальцы обнимают ленты, а они меня. В самой высокой точке я смотрю вниз, солнца уже нет, сейчас есть только лампы, и в этом холодном свете под прицелами камеры фотографа я чуть расслабляюсь.

И падаю вниз.

Раскручиваясь на лентах все ниже, ниже, ниже, быстрее, от вдоха до выдоха, до чьего-то крика, чтобы остановить падение за несколько миллиметров над сценой.

И коснуться босыми ступнями прохладной поверхности, напоминающей зеркальную плитку. Фотограф продолжает снимать, все остальные застыли статуями. Ветер отбрасывает волосы с лица, меня на миг опять ослепляет вспышка, а после я вижу Бена. Он стоит чуть поодаль, и стоит мне замереть, срывается с места. Совершенно беспардонно оттолкнув стилиста, просто хватает меня за руку и тащит за собой.

– Стой! – говорю я. – Да стой же. У меня фотосессия!

Бен останавливается, но только для того, чтобы стянуть куртку и набросить мне на плечи, и этого времени хватило для того, чтобы Лари шагнула к нам.

– Слушай, ты, набл с горы…

Я не увидела, а скорее почувствовала, как вспыхнули его глаза. Потому что харргалахт тоже вспыхнула.

– Ты вытащила мою женщину полуголую на улицу? – поинтересовался он. – И заставила ее рисковать собой?

У Лари натурально отвисла челюсть. У меня же ее, попросту говоря, заклинило, потому что как иначе объяснить то, что я даже ничего сказать не смогла, даже когда Бен подхватил меня на руки и понес к лифтам? В лифте я честно попыталась что-то сказать и не смогла снова. Потом была попытка на подземной парковке. Но расклинило меня, только когда я оказалась внутри его флайса, по-прежнему в его куртке, и когда дверца опустилась – бесшумно, а салон стал стремительно прогреваться.

– Это что только что было?

Ответа не последовало, поэтому я предприняла вторую попытку:

– Бен! У меня фотосессия!

Флайс никуда не двигался, я нажала кнопку открытия двери, но она не сработала. Я резко обернулась к нему в тот же момент, когда он резко обернулся ко мне.

– Ты чем вообще думала, Лаура?!

– Голос на меня не смей повышать! – огрызнулась я. – Чем я думала – не твоя проблема. Эта фотосессия – мой заработок на три месяца.

– Я о том, что ты полезла туда без страховки. В холод. У тебя вообще мозги есть?!

– Открой дверь!

Вместо того чтобы открыть дверь, Бен коснулся панели зажигания.

– Ты меня вообще не слушаешь?!

– Нет, – прорычал он. – Это ты меня не слушаешь! Адреналин и гормоны, я все понимаю, но ты сейчас рисковала не только собой, но и ребенком! Тебя это абсолютно не смущает? То, что на первых месяцах не стоит переворачиваться вниз головой, – тоже? Хотя твоей голове это абсолютно не повредит, хуже уже не будет.

Я на миг опешила, а после просто рванулась к нему, намереваясь как следует врезать кулаками по его груди. Он перехватил меня раньше, чем я успела это сделать, перехватил и дернул на себя, и я впилась злым поцелуем в его губы. Хотя по-хорошему стоило сказать – укусила, во рту мгновенно полыхнуло металлическим привкусом, и в то же мгновение полыхнули его глаза и харргалахт. Его ладонь сжалась на моих волосах, горячие пальцы продолжением скользнули по шее. Я потерялась в этой странной, грубой и злой ласке, падая в нее и вцепляясь пальцами в его плечи, – до боли, до прерванного судорожного вздоха, когда по губам скользнул холодный воздух.

В этот момент флайс задергался как неисправная стиральная машинка на максимальных оборотах, и я поняла, что попросту лежу на приборной панели. Или сижу на коленях у Бена, но одно другого не отменяло, просто его рука впечаталась в схему запуска, а схему блокировки движения он еще не отключил.

Эти мысли вторглись в мое сознание поверх чувственных прикосновений – мои руки все еще на его плечах, взгляд упирается не то в его кровоточащую губу, не то в бешено бьющуюся на виске жилку. Сейчас я поняла, что избегаю смотреть ему в глаза, и в сознании почему-то мелькнуло: «Это больше не повторится».

Я проглотила эти слова вместе со вздохом и все-таки посмотрела прямо. В упор.

В горящую истинным огнем радужку с раскрывшимися вертикальными зрачками.

– Что, Лаура? – хрипло спросил он. – Куда побежишь теперь?

– Никуда.

Я снова глубоко вздохнула и осторожно перебралась на свое сиденье. Сердце все еще бешено колотилось, дыхание сбивалось.

– У меня вещи там, – сказала я. – Наверху. Все. Сумка, ключи…

Телефон не считается, его можно просто выкинуть.

– И платье не мое.

– За вещами схожу, – ответил Бен. – А ты сиди здесь.

– А давай ты не будешь говорить мне, что я должна делать?

– Принято. Останешься здесь или пойдешь со мной?

– Останусь, – сказала я.

У меня не было ни малейшего желания с ним куда-то идти. Особенно после того, что случилось. Особенно после того, как горели его прикосновения на шее… Как будто его ладонь до сих пор касалась кожи, а пальцы повторяли изгиб.

Ну и обуви у меня не было. Да.

На этой мысли я откинулась на спинку и закрыла глаза, считая про себя виарчиков, а когда Бен вернулся – открылась задняя дверца и он скинул на сиденье все, что осталось в фотостудии, запоздало вспомнила:

– Платье…

– Оно теперь твое.

Мне кажется, все, что со мной происходит, – это не моя жизнь. Что я просто наблюдаю со стороны, как какая-то незнакомая женщина живет за меня, и, наверное, это даже не странно. После того, как все перевернулось с ног на голову.

– Нет, – говорю жестко.

– Что – нет? – На этот раз Бен не позволяет дверце захлопнуться, резко тянет ее вниз. Закрывается она со щелчком, а в следующий миг уже тихонько взрыкивает мотор.

– Нет, ты не будешь покупать мне платья.

– Давай ты не будешь мне говорить, что я должен делать?

Он возвращает мне мои же слова, но кто бы знал, как это сейчас бесит. Бесит как никогда!