Оцепеневшие Варго Александр

Нет, ну серьезно, такие б способности да в детстве.

Соня в образе Китаны стоит на руках и парирует атаки ногами, Кирилл в доспехах рыцаря тычет в меня копьем.

Со стороны, наверное, выглядим как актеры на съемочной, хотя вряд ли хоть одна душа способна нас заметить.

Любому покажется – обыкновенный заброшенный пустырь, на котором спорят бедолаги бомжи.

Между делом Кирилл в образе терминатора пытается меня сломать о колено.

– Стой! Это разве законно? – кричу я, а он смеется.

– Я и есть закон! – монотонно произносит Соня, подражает судье Дредду.

– Вот-вот. Слушай женщину!

– Аста ла виста, бейби, – говорит Кирилл и приземляет меня на колено.

– Я знала, что ты это скажешь. – Соня разряжает в прыщавого киборга всю обойму своего «законодателя».

Сколько мы так дурачились, сказать трудно. В итоге устали, фантазия закончилась, да и надоело.

Как такое может надоесть? Но надоело.

Я первый сдался.

Сел на бордюр и закурил. По идее, я мертв и не должен уставать, но сижу полностью без сил. Может, концентрация так выматывает, не знаю, но ощущение, что сутки вагоны разгружал, без перерыва на поесть.

Соня из последних сил носится. Просто не желает уступить Кире. А тот, кажется, и не устал вовсе.

Уверен, он без удовольствия, только ради нас практикуется. Сто процентов все это проходил, и не раз. Наигрался и натренировался.

– Глупо это. Бред, – говорю тихо, сам себе, но меня услышали и Кирилл, и Соня.

Смотрят на меня.

– Ты дурак? Все, о чем мечтал, можешь попробовать. Ты и волшебник, и солдат, и рыцарь, и байкер… – удивляется Соня.

– Это все чушь. Ничего нет…

– Ага. Сейчас предложит разыграть сценку из одного из своих любимых фильмов для взрослых, – смеется Соня.

– Если что, я не против, – кивает Кирилл.

– Ха-ха. Естественно, ты не против. Те же, как и этот…

– Чушь. Ничего нет… – перебиваю Соню. Честно говоря, просто так сказал. Удовольствие невероятное так побегать. Просто, наверное, выдохся и не хочу в этом признаваться. – Чу-у-шь! Фарс!

Кирилл присаживается рядом.

Стучит меня по плечу – ты прав.

– На этот раз ты абсолютно прав, – говорит он и улыбается.

Он всегда улыбается. Хитро так, скалится, словно все понимает, знает и видит всех насквозь.

Как он, зная правду, может радоваться?

* * *

Ружье упирается прикладом в пол. Зубы сжимают грязный, пахнущий порохом ствол.

Кирилл оправился от грибов. Сидит как ни в чем не бывало. Умер и где-то через час воскрес.

Охотники подвешены за шею под крышей, приходят в себя, корчатся, дергаются и по новой сдыхают. Наглядный пример от Кирилла, что мне нечего бояться.

Даже Соня решилась, выпила яд, лежит без сознания и не дышит.

Мне нечего бояться.

Соня скоро оживет. Вскрикнет, глубоко потянет воздух, увидит баночку с ядом, будет спрашивать, что случилось. Будет жаловаться, как все болит, и через несколько минут вернется в обычное свое состояние. Или нет?

Я уже все видел. Собственными глазами.

Что ж так страшно?

Легкое движение пальца и…

Что ж так страшно?

Вдох-выдох.

Дуло отвечает глухим эхом на неровное дыхание. Мрачное «ууу» на выдохе и щекочущее «ссс» на вдохе. Флейта смерти.

Не надо долго думать! Решился – жми на курок! Раз! И все…

Что ж так страшно?

Кирилл не читает с листочка, рассказывает по памяти:

– Успех выстрела зависит от калибра и от траектории пули.

Говорит, нужен один качественный выстрел. Качественный повредит продолговатый мозг.

– Medulla oblongata, – произносит он, четко проговаривает каждый звук. Не громко, но уверенно.

Medulla oblongata – задний отдел головного мозга. Непосредственное продолжение спинного мозга.

Дальше брекетовый рот заговорил тоном опытного врача. Стал перечислять какие-то функции. Я слышу его голос, улавливаю интонацию, но смысл фраз растворяется в моем страхе.

Он говорит, продолговатый мозг отвечает за следующие основные функции: сенсорные. От рецепторов поступают афферентные сигналы к ядрам нейронов. Затем проводится анализ сигналов системы дыхания, кровообращения, сигналы от пищеварительной системы.

Я погружаюсь в своеобразный сон. Его слова перестают иметь ценность. С таким же успехом он мог бы читать телефонный справочник или расписание рейсов автобусов до Парижа.

Центры продолговатого мозга, он продолжает свою мантру, реализуют реакцию в виде рефлекторной регуляции.

Что ж так страшно?

Соня сейчас очнется, а я тут сижу и никак не решусь. Вдох-выдох, ружье в ответ «ссс», «ууу». Слюни стекают по железной трубке.

– Рефлекторные, – продолжает Кирилл.

Он начинает говорить тоном, словно читает лекцию студентам. Повторяет по несколько раз, чтобы все успели записать.

Регуляция тонуса мышц, делает паузу, регуляция тонуса мышц, защитные рефлексы и регуляция жизненно важных функций. Регуляция жизненно важных функций. Позволяет подключать к простым движениям дополнительные мышцы.

Кирилл садится напротив, смотрит мне в глаза. Я смотрю в ответ, а дуло во рту, а вкус ржавого металла с пороховыми ароматами вызывает тошноту, а Киря смотрит прямо в глаза и продолжает лекцию.

Лабиринтные рефлексы, говорит он, обеспечивают постоянное положение головы. Физические – поддерживают позу головы при нарушении равновесия. Тонические – поддерживают позу головы на протяжении длительного времени…

Он трогает меня за плечо. Старается успокоить. Да знаю я, видел, воскресну. Как сын, мать его, божий. Как феникс воспряну. Нажму на спусковой, умру и воскресну.

Вдох-выдох.

Что ж так страшно?

Рефлекс чиханья, продолжает Кирилл, за счет раздражения рецепторов слизистой оболочки полости носа происходит форсированный выдох воздуха через нос и рот.

Я начинаю понимать, зачем он все это говорит. Нужно же как-то меня отвлечь, успокоить, а фразы типа «ничего, стреляй смелее» только усилят страх. Вот он и несет всю эту хрень про мозг.

Назальная фаза возникает при воздействии на обонятельные и решеточные нервы. Респираторная фаза наступает при принятии сигнала в ядрах центра чиханья, и накапливается критическая масса сигналов, чтобы послать сигнал к дыхательным и моторным центрам.

Ох, да хватит. Меня бесит твоя лекция. Просто помоги нажать. Двинь мой палец в сторону рукоятки.

Пот стекает по спине. Глаза слезятся. Чувствую, как трясутся колени.

Нажми на мой палец, прыщавый профессор, я уже не чувствую рук, помоги.

Кирилл не перестает говорить, он знает, чего я хочу. Он мотает головой, мол, нет-нет, сам.

Он знает, о чем я думаю. Читает немой вопрос в моих глазах. И просто говорит, говорит.

Продолжает свою медицинскую проповедь.

– Рвота.

Кирилл говорит о рвоте и, похоже, помнит еще вчерашние свои грибные фонтаны.

Рвота – опорожнение желудка через пищевод и ротовую полость. Глотание – сложный акт, в котором принимают участие мышцы глотки.

Он болтает, а я думаю о важности «качественного выстрела». Главное – не промахнуться и попасть в нужную область.

Он все говорит… Полости рта и пищевода.

Моргание – при раздражении роговицы глаза и его конъюнктивы.

Мне нужен качественный выстрел. Повреждение продолговатого мозга приводит к моментальной смерти.

– Поэтому мне обязательно нужен качественный выстрел. – Я случайно говорю это вслух. С дулом в зубах выходит мычание, но Кирилл меня расслышал.

– Как контрольный выстрел профессионала. – Он одобрительно кивает.

Выстрел, направленный в medulla oblongata. Стрелять нужно напротив кончика носа, целиться в основание затылка.

– Так ты сможешь рассчитывать на мгновенную смерть.

Случаев, когда люди остаются жить, предостаточно. Рука дрогнет – касательные повреждения коры головного мозга, привет, инвалидность.

– Для верности лучше брать экспансивные пули.

Экспансивные, они же разворачивающиеся, или пули «дум-дум». Пули, которые увеличивают свой диаметр при попадании в мягкую среду. Экспансивные в настоящее время запрещены в военном применении, но их с удовольствием используют охотники. Практически все охотничьи пули «дум-дум».

Ох. Лучше б ты продолжил про функции мозга. Теперь я представляю, как кусочки свинца проникают мне в череп…

Знаю. Не умру.

Что ж так страшно?

Цельнооболочечные, военного типа, говорит Кирилл, на охоте недопустимы. Всегда есть опасность, что раненый зверь доберется до человека. Медведь какой-нибудь, например. И разорвет в предсмертной агонии.

Представляю разъяренного медведя. Несется между деревьями, лохматый, ревет.

Лучше пусть подранок меня растерзает, не хочу себя убивать.

– У тебя в руках охотничья двустволка. «Дум-дум» заряжены. Из твоего положения – смерть сто процентов. – Его голос такой же монотонный, убаюкивающий.

Слушаю, а рука все немеет.

Голос Кирилла…

Пот стекает.

Почему мои прожитые годы не проносятся перед глазами? Я хочу хоть что-то вспомнить. Ну же… Ничего, абсолютная пустота.

И где мой недобитый медведь?

Что ж так страшно?

«Бабах».

Ружье звучит красиво, громко, раскатисто. Практически в унисон залп из двух стволов.

Озорной дуэт «дум-дум» вылетает из ствола и врезается мне в мягкое небо, крушит слизистую выбитыми зубами.

Не успеваю понять, что совершил.

Боли не чувствую.

Слишком быстро. Слишком. И слава богу.

Medulla oblongata приземляется на стене в углу, аккурат под иконой, вместо лика на которой красуется черная точка в центре.

Окровавленные ошметки лениво стекают по стене.

* * *

Очередной город.

Задолбали бесконечные переезды.

Киря начудит, и мы снова в путь. Придется все-таки помочь ему, так не может больше продолжаться.

Соня моется в душе. Я слышу, как стекает вода.

Очередной город. С очередным бессмысленным названием. Очередные покойники покупают очередным своим покойным близким брокколи, спаржу, цветную капусту, имбирь, обезжиренный йогурт, всякую чечевицу с фасолью и прочую мертвячую бесполезную еду. Коричневый рис… Все, естественно, без ГМО, и, естественно, поменьше калорий. Хотят жить дольше, очередные трупы, и важно, чтобы кубики красовались на их очередных мертвых животах.

Соня моется и напевает какую-то песню. До меня доносятся обрывки слов ее мелодичного мурлыканья.

– И я снова и снова бросаю его… – поет, ритмично отделяет гласные.

Грусть. Безысходность. Безнадежность.

И хуже всего, что нет родственной души. Ни единой. Никто не знает и не понимает, как мне хреново.

Могу круглые сутки находиться в состоянии овоща, и никто не поможет, да и дела нет никому, да и мне нет дела.

Смерть.

Наступила.

Все, как сказал Кирилл.

Еще немного, и меня совсем не станет. Не станет, и все тут. Ни в каком виде. Это происходит конкретно со мной, не с кем-то еще, со мной.

Отчаяние.

Какая там по счету стадия депрессия? Третья? Четвертая?

Вспоминаю слова Кирилла: «Нужно пройти все стадии. Обязательно все. Иначе никак».

– И я снова и снова, – она набирает в рот воду и вместо слова «бросаю» получается бульканье, – боаю его…

Апатия.

Я думал, знаком с таким симптомом. Думал, пережил подобное. Нет. Детский лепет. Распускание соплей. То было что угодно, плохое настроение, усталость, недосып, простуда, да что угодно, но никак не апатия. Сейчас я знаю наверняка, что значит истинное безразличие и отрешенность. Знаю.

– И я снова и снова бросаю его… – Она все повторяет и повторяет строчку из песни.

Подойти попросить, пусть напишет слова? Вместе будем петь.

Безучастность. На все наплевать!

Зачем она моется? Каждый день по два раза. Утром и вечером. Для чего? Мы можем не мыться никогда, грязи нет, ничего нет. Достаточно только представить, и тело, и одежда, и волосы – чистые, опрятные и приятно пахнут.

– А я хноа и хноа брохаю ео… – Теперь ее рот занят щеткой. Она трет щетиной по зубам и продолжает петь. Шепелявит и все снова и снова бросает.

Ничего не хочу, ни к чему не стремлюсь.

Увижу, как тонет щеночек, или нет – ребенок, маленький такой, невинный, лет четырех, девочка с бантиками, с крохотными ручками и ножками; пройду мимо, ни один мускул на лице не дрогнет. Или сяду на бережок, достану сигарету и закурю.

Безразличие к себе и другим…

Соня заканчивает водные процедуры. Больше не поет. Щелкают колпачки всяких кремов, скрабов, или что там у женщин постоянно в обиходе. Закрывает воду.

Я утратил интерес к жизни? Нет… Просто жизни больше нет. Нет ничего живого. Такая новость похлеще, чем услышать, что у тебя последняя стадия рака, неоперабельная, самая гнусная. Похлеще, чем услышать, что осталось жить считаные минуты.

– Собирайся.

Соня уже успела одеться. Стоит с телефоном в руке и делает мне жест – вставай, пора.

– Опять переезжаем?

– Да. Он снова за свое. Не сидится ему спокойно.

– Что на этот раз? – Мне неинтересно, просто поддерживаю беседу, просто так, из вежливости.

– Я не до конца поняла. Он забрался в музей какой-то. Что-то про орудия средневековых пыток. Покрутил там что-то или нажал, застрял, короче, в одной из машин. В очередной раз безуспешно попытался умереть.

– Понятно.

Он опять не послушался и сам поперся. Договорились же, все попытки под присмотром. Только в моем присутствии, для чистоты эксперимента, и чтобы избежать вот таких вот нелепых ситуаций.

Я молча собираю сумку. Складываю майки.

Не везет прыщавому.

Хотя наоборот, скорее везет. У него хоть цель есть. Какой-никакой, а смысл имеется.

Я складываю штаны, кофту. Пытаюсь застегнуть замок переполненной спортивной сумки.

А что он будет делать, когда перепробуем все известные способы? Вдруг окажется, что все-таки невозможно умереть? Запрыгнет в жерло вулкана? Глупо. Если не сработает, считай, сам себя обрек на бесконечные муки… Сгорел, воскрес, сгорел. Ад, мать его.

Кое-как застегиваю, чуть не ломаю замок, часть майки торчит из сумки. Сойдет.

Нет. Не в жерле вулкана… Ад здесь. Ад перед глазами.

– Что ты делаешь? – Соня показывает на мои вещи.

Не знаю.

На самом деле… Что это я делаю? Ставлю сумку на кровать. Зачем мне все это барахло? Выхожу и вызываю лифт.

– Спускайся, не жди. Я подчищу и догоню. – Соня выглядывает из номера, говорит мне спускаться, и ее голова скрывается за дверью.

Я слышу треск, свист, щелчки.

Подчистит. Можно не сомневаться. Никто и никогда уже не узнает, что кто-то из нас жил в этом номере, вернее, не «жил»…

Садимся в такси.

Пока едем, стараюсь не следить за водителем. Везет и везет. Если наблюдать за дорогой, смотреть, как он рулит, начну критиковать. Сам не люблю таких пассажиров, поэтому лицо вправо и читаю вывески магазинов. Соня сидит молча, царапает ногтем подлокотник.

– Останови здесь. Ближе не надо, – говорит Соня и продолжает, обращаясь ко мне: – Пройдемся. Нужно осмотреться.

Это она хочет заранее оценить, я знаю ее методы. Хочет, чтоб ни одна живая душа не улизнула.

Меньше свидетелей, проще скрываться.

Приближаемся к музею.

Вокруг здания как завороженные бродят люди. Они вроде бы занимаются обычными делами, но я-то знаю, это поработал Киря. Сколько он там просидел? Сколько времени еще протянет его маскировка?

– А он крут, – одобряет Соня. – Смотри, сколько народу сдерживает.

Я чувствую, как Соня берет пространство под свой контроль. Чувствую, как где-то внутри здания в это время облегченно выдыхает Кирилл.

Соня идет медленно. Концентрируется. Мне нужно поторапливаться. Нужно быстро отыскать прыщавого и вытащить его из музея. Соня преуспела в маскировке, она наш эксперт, но ее силы ограниченны, тем более на такой большой территории.

У меня есть около пятнадцати минут.

Пробегаю по ступенькам вниз, вдоль выставки пейзажей. Сворачиваю в зал средневековых доспехов и оружия.

Люди с затуманенным взглядом бредут мимо меня. Кое-кто из них смотрит прямо мне в глаза, но не реагирует, думает – я сотрудник, или какую там иллюзию сегодня транслирует Соня.

Выставка старинных ружей.

Стенд с пистолетами.

Останавливаюсь.

Как можно пробежать мимо такой красоты? Стою, рассматриваю, читаю. Несколько минут подождет.

Пистоли пятнадцатого века.

Е-мое. Красота. С фитилем в качестве запала. А вот с кремневым замком. Работает такой замок просто. Металлическое кресало ударяется по кремню, высекает искры, загорается затравочный порох – выстрел. Выстрел, и круглые ружейные пули из свинца несутся в цель. Просто и прекрасно.

Искусство, е-мое.

А вот удлиненные кавалерийские. Какие же красивые. Они могли поразить цель на расстоянии в сорок метров.

Просто силой заставляю себя отойти от стойки. Еще больше сил понадобилось, чтобы не разбить стекло и не утащить один из экспонатов. Вовремя вспомнил, что их больше нет, что они просто плод коллективного сознания, которое все еще позволяет им здесь лежать.

Нужно вытаскивать Кирилла.

Бегу вниз по лестнице. В подвал. Выставка орудий средневековых пыток там. Я это знаю. Не потому, что видел план музея, просто чувствую там Кирилла.

Перескакиваю ступеньки. У нас где-то минут десять есть.

Пахнет сыростью. Довольно тусклое помещение. Достаю из кармана фонарик, перехватываю в другую руку и вытаскиваю кремневый пистолет. Как агент ФБР, только с крутым пистолетом вваливаюсь в подвал.

Мрачно, сыро, горят свечи.

Посетители выставки сидят прямо на полу. Смотрят перед собой и не двигаются, кажется, даже не дышат. Кирилл изо всех сил старается их сдерживать. Другие спят.

Натуральная комната восковых фигур.

– Кирилл! – кричу шепотом.

В такой тишине он обязательно услышит. Каждый мой шаг проносится эхом по подвалу.

– Киря, мать твою, где ты? – зову чуть громче.

Я чувствую, что он здесь. Но где именно, не могу понять. Выпутаемся, он обязательно припомнит, мол, я же говорил, занимайся, не ленись, если б меня слушал…

Прохожу в соседнюю комнату.

Тот же полумрак, свечи. В центре стоит деревянное кресло. Со всех сторон из него торчат шипы. Свисают путы, металлические скобы с гвоздями внутрь. Видимо, в нем пристегивали жертву и пытали. Спинка кресла и сиденье с небольшими скошенными иглами, имитация того, что экспонат на самом деле применяли и это не муляж. А может, так оно и было. Отмыли кровь и выставили.

Я представляю, сколько человеческой жидкости впитало это древо. Самые страшные и опасно выглядящие шипы торчат в подлокотниках. Мороз по коже, как представлю, что случается с руками, когда их затягивают скобами.

– Ты здесь? – говорю уже в полный голос.

Нет ответа.

Прохожу комнату с «Аистом», со «Стулом инквизиции». «Кол обыкновенный». «Дыба подвес».

На что способна фантазия людей…

Такие пытки мог придумать только душевнобольной садист. В итоге всяких не доказанно виновных ведьм-еретиков и прочих преступников истязали на потеху кровожадной публике.

И Кирилл сейчас застрял в одном из таких устройств.

Идиот. Додумался же.