Оцепеневшие Варго Александр

Закладываю руку за спину, делаю кивок головой, как английский лорд или гусар, на прощанье и выхожу на улицу.

Прохожу мимо стоянки такси. «Вежливый и внимательный». Машу рукой непрофессиональным коллегам. Сворачиваю в сторону сквера. Медленным шагом отсюда до гостиницы минут двадцать идти. Значит, будет около двух часов. Значит, Киря еще не спит.

Сажусь на скамейку.

Одной рукой привычным движением достаю сигарету. Закуриваю. Только сейчас замечаю, что не забрал выигрыш из казино. Вот навел, наверное, шороху. Сидят в недоумении. Думают, наверное, псих какой-то.

На парковке стоит машина дорожной инспекции. Около нее притаились два инспектора. В засаде, мать их. Следят за безопасностью движения. Ловят нарушителей, выполняют план. Место выбрали удачное. Со стороны проспекта их не видно. А там и пешеходный, и знак сорок, и движение по полосам.

Инспектор машет палочкой, и возле него останавливается белая машина. Он что-то говорит в окно.

Я не знаю, за что он там остановил водителя. Я не знаю, возможно, тот и нарушил… Но…

Подхожу к их запаркованному капкану. Возвращаю документы водителю, и белая машина уезжает.

Под маскировкой инспекторы думают, что я их начальник. Я их ругаю, матерю на чем свет стоит. А они слова сказать не осмеливаются. Виновато смотрят на мои ботинки.

Сегодня не повезло им. Сегодня у меня настроение «расплата». Сегодня я поквитаюсь со всеми и за все. Сделаю то, о чем мечтал все эти годы, пока работал в такси.

Сегодня не повезло им.

А завтра…

Завтра, если захочу, газеты напечатают удивительную историю о том, как два инспектора дорожной службы занимались любовью на заднем сиденье служебного автомобиля.

Сегодня я, не оборачиваясь, заставляю замолчать одного и сесть в машину второго. Щелчком пальцев, словно доктор, назначаю им отвезти всю их наличку в качестве пожертвования в храм.

Ударю по самому больному.

Киря учил, мы не можем управлять чужим сознанием. Не можем, как ни старайся.

И это прекрасно.

Сотрудники выполняют мои приказы, их тела не могут сопротивляться, но при этом их сознание все видит и понимает.

– Инспектируйте потихоньку, – говорю и оставляю наедине сотрудников. – Не буду вам мешать.

Иду через сквер.

Отсюда до гостиницы около двадцати минут ходу. Вернусь к половине третьего. Кирилл, возможно, уже спит.

Прикладываю карточку, замок с громким щелчком открывается. В номере темно. Похоже, все спят.

Разуваюсь и ступаю как можно тише.

Телевизор работает. Картинка без звука. Повтор какого-то футбольного матча. Перед телевизором в одежде спит Соня. Кирилла нигде не видно.

Я заглядываю в комнату.

Судя по одеялу, под ним спит прыщавый. Оставляю дверь приоткрытой, иду к столу. Осторожно распаковываю шприцы. Смешиваю ингредиенты для стирания памяти и на всякий случай проговариваю про себя сиськи-сиськи.

«Завтра, сиськи-сиськи, ты умрешь».

– Нет! – говорит Соня.

Я почти роняю шприц на пол.

– Что нет? – шепотом спрашиваю.

Она не отвечает.

Проверяю – спит. Во сне разговаривает.

Убираю коктейль с иглой в карман, захожу в спальню. Сквозняком подергивает занавески. Свет от фонарного столба проникает в комнату.

Подхожу к кровати.

Без лишних рассуждений, быстрым движением втыкаю шприц в шею мелкому и ввожу «лекарство» без остатка.

– Ты что творишь? – спросонья орет прыщавый. – Что ты мне вколол, придурок?

Он кричит, а я повторяю про себя сиськи-сиськи, словно мантру, словно молитву ртом монаха, увидевшего демона. Сиськи-сиськи, он не должен разгадать мой план раньше времени. Когда поймет, что произошло, будет поздно. Нельзя позволить ему убить себя, сиськи-сиськи. Прижимаю его к подушке. Если он выпрыгнет в окно, сиськи-сиськи, воскреснет, и насмарку моя попытка.

– Я тебя спрашиваю! – кричит он, задыхаясь под моим весом. – Совсем ошалел?

Я держу его одеялом. Сейчас на шум прибежит Соня.

«Давай же, сиськи-сиськи, действуй, укол».

– Что здесь происходит? – Соня распахивает дверь и готовится нанести удар. В тусклом освещении ее шелковая блузка блестит и переливается. Я успеваю разглядеть маленькие пуговицы в два ряда на ее блузке, словно черные жемчужины, сверкающие на глянцевой ткани.

– Не знаю! – кричу я и сильнее сжимаю тело Кирилла. – Он с ума сошел.

– Отпусти его! Хватит!

Я надавливаю изо всех сил, Соня стаскивает меня с кровати вместе с одеялом. Кирилл тяжело дышит.

– За что ты его? Что все это значит?

Соня не успевает договорить. Кирилл встает, пошатываясь, идет к окну. Глаза у него стеклянные, походка неуверенная.

– Киря, ответь…

– Я поплавок, – заплетающимся языком говорит Кирилл и свисает с подоконника.

Я подхватываю обмякшего парня, возвращаю на кровать.

– Сам не знаю, что с ним, – говорю и прижимаю его к кровати. – Я вернулся с прогулки, а он у окна. Прыгнуть собрался. Или нет?

– Все ясно. Опять двадцать пять. Наглотался таблеток и в полет.

Соня, кажется, верит мне.

Она предлагает связать Кирю, и мы обвязываем его с ног до головы веревками. Соня подозрительно быстро соглашается помочь, это на нее не похоже.

Я отодвигаю ногой шприц, он закатывается под кровать.

– Не надо.

– Что?

– Не делай из меня дуру.

Я смотрю на Соню, а она продолжает связывать Кирилла. Не могу понять, она догадалась обо всем?

– Я не делаю…

– Твои сиськи-сиськи, может, и задурили голову Кириллу, но не мне. Думаешь, с моим умением маскировки я не чувствую твоих мыслей?

– Тогда зачем?

– Затем, что считаю, что ты прав. Кирилл морочит нам голову. Он нарочно мешает.

Я улыбаюсь, но лицо остается неподвижным.

Выходит, Соня меня насквозь видит. Глубже и точнее, чем прыщавый. Выходит, она куда опаснее Кирилла.

И я практически ничего о ней не знаю.

– В целом ты прав. – Она оставляет связанного и корчащегося в галлюцинациях Кирю и поворачивается ко мне. – Возможно, я опаснее, чем все вокруг. Но тебе не нужно меня бояться. Уж кому-кому, а тебе вред я не причиню.

Меня пугают ее слова. Всегда страшно слышать ответ на собственные мысли, тем более не от Кирилла. Я и представить себе не мог, что кто-то, кроме прыщавого ушлепка, на такое способен.

– Угу. – Она улыбается. – Я способная.

И как давно она читает меня? Как давно она поняла, что я задумал, и притворяется?

– Как давно? – Я говорю коротко, она и без пояснений знает, о чем я.

– С тех пор, как научилась перемещать одновременно три точки.

– Но это же…

– Да. Практически сразу.

– Но почему не призналась? А Кирилл? Он все знал?

– Нет.

– А ты не можешь прочесть, о чем думает он?

Соня дотрагивается до ноги Кирилла, закрывает глаза. Концентрируется.

– Его прочесть у меня не получается. Не знаю почему, но, как бы я ни старалась, ничего не выходит.

– А свое прошлое?

– Нет. Так, как ты, я не умею. – Она проворачивает кольцо на пальце. Она всегда так делает, когда нервничает. – Я ничего не помню о себе. Только то, что показал Кирилл.

– Ты не можешь погрузиться и посмотреть?

– Нет. Я же говорю, как ты, я не умею. Но я знаю, что не работала стриптизершей. Это обман. И я надеюсь, ты поможешь мне во всем разобраться.

Я, конечно, не умею читать мысли, но уверен, Соня сейчас думает, что я ее последняя надежда.

Она явно поняла, о чем я рассуждаю, но ничего не ответила. Прижалась ко мне ближе, уткнулась лицом в мое плечо и заплакала.

Киря на кровати под кайфом. Извивается, бьется в конвульсиях, выкрикивает несвязные фразы. Соня плачет, уткнувшись мне в подмышку. А я окончательно запутался.

Стараюсь успокоить Соню, вытираю слезы со щек, говорю, что хватит реветь, тушь размажется. Говорю, будешь некрасивой и мальчики любить не будут. Она обнимает меня, и я чувствую вкус ее губ. Теплые, распухшие от обиды губы.

Мы валимся на кровать.

Трясущейся рукой пытаюсь расстегнуть непослушные жемчужины-пуговицы на ее шелковой блузке. Соня зарывается пальцами мне в волосы и прижимает к себе мою голову.

– Я давно хотел спросить. Каково оно? Женский оргазм.

Соня сильнее прижимает меня к груди, заставляет замолчать.

– Думаю, скоро узнаю, – говорю сквозь сопение и возвращаюсь к поцелуям.

– Самонадеянно… – смеется Соня. – Узнай. Если сможешь.

Мы все лежим.

Кирилл бредит в метре от нас, покряхтывает, пытается выпутаться из веревок. Я принимаю вызов Сони, соплю носом и собираюсь заставить ее испытать такое, чего она никогда и ни с кем не испытывала. Она невероятно сексуальна. И я, похоже, проиграю в споре. Не успеваю начать, выхожу на финишную прямую.

* * *

Это самое прекрасное утро. Лучшее за всю мою жизнь и после жизни. Я просыпаюсь в обнимку с обнаженной Соней. На мне нет трусов. И на этот раз я знаю, что между нами точно что-то было.

Она еще спит. Волосы рассыпаются по подушке, спутываются с моими пальцами, я чувствую, насколько они мягкие и приятные на ощупь.

Я рассматриваю ее нос, брови. Овал лица, каждую деталь. Я поднимаю глаза выше и встречаюсь с растерянным взглядом Кирилла. Связанный, он все еще лежит возле подушки и рассматривает меня. Он смотрит то на меня, то на голую девушку.

– Доброе утро, – спокойно говорю и прикрываю Соню одеялом. – Как спалось?

– Где я? – шепчет мальчик. – Почему я связан?

Кажется, он все забыл. Мой план сработал.

Пока он в таком состоянии, собираем вещи, садимся в машину. Остается отвезти прыщавого домой, к его настоящим родителям, пока он не пришел в себя. Я надеюсь, что он ничего не вспомнит, но рисковать и медлить нельзя.

Отвезти. И все… Свобода.

Вбиваю в навигаторе город, улицу. Адрес я знаю наизусть. Париж. Он с первой встречи намеревался туда попасть. На уровне подсознания, наверное, хотел к маме. А мы так и не доехали.

Что ж.

«Тактичный и услужливый». «Внимательный и исполнительный».

Я выполню свой заказ. Пусть с опозданием. Пусть клиент уже и передумал ехать. Но деньги я взял, а значит, будь любезен выполнить работу.

Едем.

По шесть-семь часов в пути. Останавливаемся на отдых в придорожных кафе, ночуем в затертых гостиницах для дальнобойщиков.

Кирилл ничего нового не вспомнил.

Надо сказать, парень неплохо держится. Практически не ноет, слушается, умолкает, когда попросишь. Оказывается, в глубине души прыщавый воспитанный, даже интеллигентный и умеет быть вежливым.

Я останавливаю машину.

– Нужно бензин залить, – говорю и выхожу на улицу.

Вот в такие моменты я жалею, что мелкий все забыл. Сейчас бы на ходу заправил бак, и мне не пришлось бы лишний раз общаться с посторонними.

«Вежливый и приветливый».

Захожу в стеклянное здание.

Знакомое место. Где-то на такой же заправке все и началось. Я мечтал добраться поскорее домой и поужинать, а Киря одаривал меня зелеными стопками и командовал ехать в Париж.

Я оплачиваю, беру пачку печенья.

– Можно я еще немного спереди проеду?

– Почему ты не в машине?

– Соня разрешила выйти.

Какой же он приятный, когда ребенок.

Протягиваю печенье, говорю, что выбрал самое вкусное, с шоколадом, как он любит, а он радуется и отвечает, что шоколадные не его любимые.

У него не только поведение, но и вкус и даже внешность изменились. Мы состоим из того, что помним о себе… Подстраиваемся. Помним события и ситуации и нашу реакцию на них, помним, что испытали, когда обстоятельства обтачивали нас, изменяли характер, ломали психику.

– Ну можно я спереди? Можно? Можно?

Он дергает меня за рукав и смотрит с надеждой, ждет, что отвечу.

– Сядешь сзади! – отрезает Соня и садится на переднем. Пристегивается и жестом показывает «садись и не спорь».

Парень послушно забирается в машину, устраивается посредине и запихивает голову между сидений.

– А можно я выберу музыку?

– Что ты хочешь послушать?

– Можно ехать молча! – перебивает Соня и строго косится на мальчика.

Я переключаю радиостанции и смотрю за реакцией Кирилла в зеркало. Он кивает, когда слышит Майкла Джексона, я делаю громче и подмигиваю. Соня слишком уж груба с ним. Хотя, наверное, справедливо… Поступает с ним, как когда-то он с ней.

Завожу, едем.

Джексон взвизгивает под ритмичные удары барабанов.

– Туру-руру тун тун.

Я подпеваю ритму барабанов, Кирилл раскачивается, пританцовывает.

Да, Элвис и Майкл даже после конца света не умрут.

Едем.

Окончательно стемнело.

Глаза устают, голова начинает кружиться, в обычной ситуации это сигнал остановиться и передохнуть. Я никогда не нарушаю безопасность дорожного движения. По крайней мере до знакомства с Кириллом не нарушал. Но сейчас я просто щелкаю пальцами, назначаю себе «бодрость» и, полный сил, словно только что поспал восемь часов, плотно позавтракал и принял душ, слежу за дорогой. Соня проделывает тот же трюк, ей даже щелкать не приходится, она умеет автоматически поддерживать себя в активном состоянии.

Если бы не Кирилл и не необходимость останавливаться на дозаправку, доехали бы за один присест. А так наша поездка изрядно затягивается. В тесном пространстве, без возможности побыть одному, нас начинает тошнить друг от друга.

Я о чем-то спорю с Кириллом, слушаю его детские истории, иногда искренне смеюсь над ними. Соня почти не разговаривает. По расписанию вынимает обед, кормит мелкого, и так же без лишних слов убирает за ним.

Я периодически останавливаюсь в зоне отдыха. Кирилл разминает ноги, Соня остается в машине, а я курю. Сейчас курю только на стоянках. Чувствую неуместным курить в машине с подростком.

Так мы едем еще двое суток.

– Почти приехали, – говорю Соне и смотрю в зеркало на спящего Кирилла.

– Высадим его возле дома. И сразу уедем. Что и как там с ним дальше будет, не наша забота. – Она говорит громко, во весь голос, не заботясь о том, что мальчик может услышать.

– Может, все-таки зайдем? Вдруг в доме есть что-то, что поможет нам понять, кто он такой на самом деле. Вдруг это и нам поможет понять, кто мы.

Соня не отвечает. Она не хочет разговаривать, я и не настаиваю, кручу руль, жму на газ.

Останавливаю возле небольшого дома с ровно подстриженным газоном.

– Приехали.

– Здесь? – Соня тормошит сонного Кирилла.

Он смотрит по сторонам, улыбается. По его лицу понятно и без слов, адрес верный. Кивает.

– Тогда выходи.

Он выходит, машет нам рукой.

– До свидания. Спасибо.

Я киваю в ответ.

Парень топает к дому. Стучит в дверь.

На пороге появляется мужчина, очевидно, его папа. Мы достаточно далеко, но обрывки фраз можно расслышать.

Он недоволен, что его сын так рано вернулся из школы, что сын прогульщик и что с таким отношением к образованию закончит сторожем на складе.

Судя по всему, он и не заметил, что ребенка много лет не было дома. Киря показывает в нашу сторону рукой.

Отец смотрит прямо на нас и словно не замечает. Он и не сможет заметить, Соня использует маскировку. Мы сейчас, наверное, куст или собака…

– Хватит мне про своих придуманных друзей рассказывать! – кричит на сына и протягивает пакет. – За хлебом – и бегом домой! У тебя ровно две минуты.

Мальчик берет пакет и с улыбкой на лице идет к нам.

Его лицо изменилось, привычная брекетовая улыбка выглядит иначе, его рот скорее напоминает волчий оскал. Кирилл словно ехидничает, смотрит в мою сторону, и я без слов понимаю его настроение. Его тело само говорит – так тебе и надо.

Он приближается, и с каждым его шагом мне становится не по себе. Он надвигается, словно грозовая туча.

Глаза. Его глаза провалились, и на их месте вращаются черные чернильные точки, точно такие же, как на листке во время занятий в лесу.

Черные кляксы вращаются, увеличиваются, расползаются по лицу, покрывают все тело ребенка. В черной кляксе еле различимо поблескивает брекетовый оскал.

– Так тебе и надо, – говорит черная клякса и растворяется в воздухе.

Я смотрю на Соню. Она сидит, вжимается всем телом в сиденье. Смотрит на то место, где еще секунду назад стоял Кирилл.

– Что все это значит?

Она спрашивает шепотом, заикаясь. Она спрашивает и все еще продолжает смотреть в окно.

– Не знаю.

– Поехали-поехали!

Без рассуждений поворачиваю ключ, колеса пробуксовывают. Оставляем позади орущего мужчину, на глазах которого куст, или дерево, или фонарный столб с визгом сорвался с места и умчался, словно гоночный болид, вниз по улице.

Позади остается дом с аккуратно стриженным газоном, недовольный отец Кирилла и дорожка, на которой несколько мгновений назад прогуливался мальчик.

– Это что получается? Мы убили его?

– Не знаю.

Я все еще изо всех сил жму на газ. Сам не понимаю, чего так испугался, несемся, словно за нами гонится свора бешеных псов.

– Я не хотела его убивать.

– Знаю.

– Но мы убили его.

Я не отвечаю. Даже если так, он много лет только об этом мечтал, даже если и неумышленно помогли, он этого хотел.

Как по мне, исчезнуть – не такой плохой итог. Чем жить и не помнить.

Кто знает, может, спустя несколько лет он бы все вспомнил. Может, ему предстояло вновь пройти свой трудный долгий путь становления тем, кем он был. А может, ему суждено было проживать из года в год свой день сурка, мечтая о новом горном велосипеде.

– Чего сейчас рассуждать? Случилось как случилось. И я не чувствую себя виноватым.

Соня трет лицо и просит остановить машину.

– Не знаю. Такое чувство, что я ему даже немного завидую, – говорю и сбрасываю скорость. – Знать бы, сколько осталось нам «жить» в таком состоянии. Может, нас ждет та же участь. Станем черным пятном на тротуаре…

Соня выходит, я остаюсь сидеть в машине. Она идет вдоль дороги. Я отпускаю ее немного вперед и тащусь сзади. Шины мягко шуршат по гладкому, недавно укатанному асфальту. Не замечал за ней такого раньше. С чего она так расстраивается?

– Да что случилось-то? Разве мы не этого добивались? – кричу я в открытое окно. – Мы же так и планировали. Ну пошло слегка не по плану… С чего такая реакция?

Она останавливается.

Ее рот не произносит звуков, но в голове я слышу ее голос. Она говорит, что мы должны вернуться. Говорит, что она что-то почувствовала там, возле дома. Она садится и произносит вслух:

– Мы должны вернуться.

– Зачем?

Я не хочу назад. Ощущение, что ничем хорошим это не закончится. Плохое предчувствие, если хотите.

– Там все ответы.

Мы достаточно времени провели вместе для того, чтобы понять, что с ней спорить бесполезно.

Разворачиваю машину.

Возможно, Соня права. Моя задача – разобраться во всем. Убегать нет смысла. Но предчувствие не оставляет. В том доме ничего хорошего нас не ждет.

Динь-дон.

– Кого там принесло? – слышим недовольное ворчание за дверью. Знакомый голос папы Кирилла.

– Здравствуйте. Мы из пожарной службы. Вот документы. – Соня показывает пустую ладонь, и маскировка работает на ура.