Бездна Никитин Юрий

Глава 8

Утром я проснулся с широчайшей улыбкой на морде, снилось что-то радостное и светлое, как бывало в детстве, и сразу же в мозгу проступило витиеватое сообщение, все в рюшечках и цветочках, от Ламмера:

– А наш казуалист, – прозвучал в сознании вкрадчивый голос, – в самом деле самый из нас наблюдательный… Вчера видел тебя с женщиной, да и все заметили, но он больше всех усомнился в её реальности.

Я пробормотал сонно:

– Ну и что?

Он сказал уже громче, чувствуя как я, стряхиваю остатки сна:

– Попытался прощупать так и эдак, но, как ехидно сообщил Южанин, даже не заметила его попыток.

– А он подключался?

– Даже со всеми мощностями Управляющего Центра мордой об асфальт!

Я промолчал, уже увидел в его мыслях молодую симпатичную женщину с несколько грустными газами, но весёлой улыбкой, платье и туфли самые обычные, да и вообще не чувствуется, что её заботит её внешность, что ни в какие ворота для женщины.

И что, больше ничего, мы же все прозрачные, как медузы под жарким солнцем!

– А в Реестре? – спросил я.

Он покачал головой.

– В том всё и дело, шеф. Всё на свете есть в Реестре, он же медцентр и всё прочее, но она где? В Реестре всё живое и неживое, каждая плавающая бактерия в воде или воздухе на учёте, а те, что фемтосекундно рождаются, сразу же встраиваются в четко просматриваемую картину мира.

Я пробормотал, чувствуя холодок космического пространства:

– Но тогда… что…

Он сказал упавшим голосом, в котором я ощутил и затаённый восторг:

– А вдруг она… оттуда?

Он указал пальцем вверх, как в старину показывали на небо, где обитает Господь Бог, хотя небо вообще-то со всех сторон нашей планеты.

– Сомнительно, – пробормотал я.

– Ну да, – согласился он совсем слабым голосом, – она легко могла бы создать любой образ и вставить в наш реестр.

– Могла, – согласился я. – Тогда почему?

Он пробормотал:

– Кто знает ход мыслей этих инопланетян, если они мыслят, а не инстинктничают. Может быть, у них инстинкты выше левлом, чем наш когито эрго сум?

Пока созванивались насчет встречи, какое старинное слово, утолковывались, в каком часу соберёмся, Гавгамел уже без уведомления побывал у Пушкина, тот просыпается с птичками, и сообщил нам по мыслесвязи, что светило русской поэзии рвется в Петербург к императору. Он же камер-юнкер, допущен к особе, в списке привилегированных, в цензорах был сам вседержитель всероссийский, понимать надо, потому желает представиться новому самодержцу Российской империи.

Мелькнула шальная мысль насчет сообщения, как кончила вся царская семья, но нашего поэта-демократа удар хватит, окажемся бонапартистее бонапартистов, так что да, помягше надо, помягше.

Я ещё сонный, приучил себя спать по целых четыре часа в сутки, компромисс со старыми традициями, сказал, морщась:

– И как ты с ним?

Он появился в стене в виде барельефа, весь из себя одни мускулы, сказал со смешком:

– Обещал сделать всё для его удовольствия. Но сперва, дескать, дождемся вердикта врачей. Его долгий сон мог иметь последствия!

– Вот-вот…

– Но обещаем всё решить быстро, – договорил он. – Иначе ну никак. Говорит, что никогда не чувствовал себя таким здоровым! Зря мы так, надо было ему какие-нибудь колики или изжогу оставить, а то и ревматизм покруче. Рвётся ехать немедленно!.. Велит заложить для него карету, а ещё лучше повозку, чтоб можно было возлежать в дальней дороге, аки Южанин за столом.

– Что-то ещё?

Он фыркнул, как большой рассерженный морж.

– Он же барин, не забыл? Удивился, что к нему дворовых девок не пустили для растления, но я заверил, что уже завтра допустим, для нас главное – здоровье любимого императором поэта, а его плотские утехи на втором месте…

– С девками проще, – буркнул я, – таких можно наделать, что и Торквемада ахнет, но сейчас уже поздно. Раз уж встрял, то организуй ему по-быстрому Петербург и всё, что тогда было. Но не в реале, а цифре! Сколько понадобится?

– За полчаса управлюсь, – сообщил он.

Слева тоже в стене появилось висящее в красном ореоле крупное лицо Южанина, уже красное и в бисеринках мелкого пота.

– На полчаса задержу, – пообещал он уверенно, я ощутил аромат дорогих вин и запечённой в пахучих травах урюпинской утки. – А то и больше. Такой стол накрою, брюхо не даст подняться. И в ногах будет приятственная такая слабость…

Гавгамел вздохнул.

– Какого хрена в том грёбаном Петербурге, где сточные канавы на улицах прямо под окнами?..

– Тогдашние люди привыкли к вони, – пояснил Южанин.

– Счастливые.

– Будь у них наши рецепторы, – добавил Южанин, – мёрли бы, как мухи на морозе. А наше светило русской поэзии воскресили именно в том виде, в каком оно преставилось?

В воздухе появились и повисли широкие окна, в каждом свой интерьер помещения, только у Ламмера везде зелень, он как бы ближе к природе, потому и спит в лесу, остальные же в царских хоромах, а кое-кто и в императорских.

Все смотрят испытующе, я же шеф, когда-то в самом деле правил весело и круто, предлагал головоломные решения, всегда побеждал, моими стараниями созданное мною общество разрослось, вырастило ячейки в других городах и охватило всю Россию, а теперь как будто я уже не я, изобилие действует или что, но все мы уже не те пламенные энтузиасты.

– Всё в точности, – заверил я, – разве что подправили ему печень, была на грани цирроза. Как понимаю, это у него впереди. Оставить человека с больным телом… это немыслимо, черти не ему, а нам будут сниться. И карму бы вам попортить, а то мою грызёте…

Гавгамел прорычал с угрозой:

– Теперь понимаю, почему сингуляры не восхотели! Для них раз щёлкнуть пальцами, или что у них теперь, и все поколения вплоть до австралопитеков встанут из могил, запоют и запляшут, живёхонькие, как Устав Коммунизма, что бродит по Европе и соплеменным странам.

– Ну и что? – спросил Южанин лихо. – А ничего! Пусть живут и бродят!

– В нашем времени? – спросил Гавгамел с интересом. – И декабристы, и те, кто их вешал?..

Южанин умолк, не найдя с ходу ответа, а Гавгамел проговорил с тяжким вздохом:

– Фёдоров смолчал. Остановился на том, что сформулировал задачу: воскресить надо, это долг потомков. То есть наш.

Южанин вздохнул.

– В его время жизнь текла, как и тыщи лет раньше!.. даже не знаю! Древние славяне сразу бы нашли себе место в его времени, как и всякие там хетты и мидяне… А вот в нашем… да мы сами всё ещё тычемся, как слепые щенки, хоть и уверяем друг друга, что владеем ситуацией.

Гавгамел поморщился.

– Мы владеем?

– А что не так?

– Это мир, – прорычал Гавгамел, – подстраивается под нас! Даже слишком угодничает, суетится. Кому-то такое рай, а мне как серпом по известному даже лауреату нобелевской премии по литературе месту.

– Это кому? – полюбопытствовал Южанин.

– Не скажу, – отрезал Гавгамел. – Он в сингулярах, оттуда если вдарит, то вдарит!.. Но нехорошо, когда слишком хорошо.

– Ты чё? – спросил Южанин. – Как это нехорошо, когда слишком хорошо?.. Это забота природы о нас, её лучшем порождении! И вообще теперь все о нас должны и обязаны! Потому что мы наконец-то докарабкались, обламывая ногти, до этого мира!

Гавгамел сказал сумрачно:

– Забросаете камнями, но я уже не тот дурак, каким был полста лет тому. Сейчас всё, наверное, оставил бы как есть… Вот дерево растет, растет, веточки новые и новые, и что? Сок перенаправляется к ним, надо же расти и развиваться! А старые отмирают, засыхают. Везде так. А человечество – это такое огромное дерево, как Иггдрасиль… Хотя да, какой я тогда фёдоровец, если у меня такое кощунство?

Появился Казуальник, широко зевнул, блеснув двумя рядами роскошных зубов, все акулы мира позавидуют.

– Сейчас, – сказал он с достойной венца творения солидностью, – сока на всех хватит. Можно и те, что засохли и уже на земле, восстановить и прилепить на старое место.

Гавгамел поинтересовался:

– Как? Там занято.

– Люди не дерево, – ответил Казуальник рассудительно. – Или этакое раздробленное, дискретное! Земель свободных хоть анусом, расселим ещё сто миллиардов запросто!.. Если не тысячу. Тут дело в другом.

– В чем же?

– Жизнь изменилась, – изрек он глубокомысленно. – Не знал? Так вот знай. Фёдоров сказал в первую очередь о родителях, а уже потом вообще о нашем долге возродить усех, раз уж обязаны своим существованием. Но с его родителями было просто, не заметили бы никаких изменений!.. А вот мои ещё тогда не могли привыкнуть к появившимся компам, интернету, электронным книгам… А как с воскрешёнными египтянами?

Гавгамел поморщился.

– Иди в жопу со своими клеопетрами и нефертитями, гедонист хренов. И без твоих баб тошно.

– Мне тоже, – произнес Казуальник. – Но всё-таки… возрождать как бы надобно, хоть и не понимаю, почему такой прерогатив. Это одно из основополагающих… какое слово длинное, поневоле перейдешь на английский!.. А основы отменять нельзя, иначе какие мы тогда держатели?..

– Если Бога нет, – согласился начитанный Ламмер, – какой я тогда штабс-капитан?.. Потому возрождать надо. Несмотря.

Я вылез из постели, рубашка возникла из воздуха сразу на мне, а снизу ощутил, как бёдра плотно охватывают тугие брюки, которые мы и сейчас ещё называем штанами, непристойные слова даже здесь вытесняют пристойные и захватывают мир.

– Идём к нему, – сказал я с отчаянной решимостью. – Думаете, мне хочется вот так сразу?.. Я бы тоже увильнул, но уже никак, время пришло.

Все промолчали, я прошел через комнату, дверь послушно распахнулась, площадка моментально опустила на нижний этаж и услужливо выставила на крыльцо.

Солнце уже жарит, не только греет, а когда я начал спускаться по ступенькам на улицу, рядом из пространства вышел Казуальник, а минуту спустя вблизи возник Гавгамел.

– Вы как хотите, – прогудел он мощным голосом, – но что-то мне, как Понтию Пилату, хочется умыть натруженные непосильным отдыхом руки и вообще самому смыться.

– Ты чё? – спросил Казуальник.

– Вы с Южанином пошли жрать, – напомнил Гавгамел, – а я весь день ломал голову, даже ночью думал, вон как раскалилась! Как чугунок с казацким кулешом. Воскрешать, как мне теперь кажется, можно без особых проблем только недавних. Чтобы руку набить с трудоустройством.

– И недалёких, – добавил Казуальник. – Во временном смысле, а не в том, что вы сразу подумали со своими свихнутыми ганглиями… Где линия отсечения?

– Кто умер перед Переходом, – пояснил Гавгамел. – Кто хотел, но не успел вскочить в поезд бессмертия. В нашем мире приживутся, пусть и с трудом. Шеф? Что-то из тебя слова приходится клещами. А раньше твой язык был вроде детской трещотки в руке малолетнего хулигана.

Я пробормотал:

– Кто-то из воскрешённых попытается и дальше пройти. Из недавних. Дальше, чем мы, которым повезло.

Некоторое время шли молча, усадьба Пушкина выступила из пространства и двинулась навстречу. Ворота, против ожидания, не распахнулись, пришлось протискиваться через узкую калитку, за нашими спинами ворчал Южанин насчет игольного ушка и приличного бегемота, Ламмер ехидно улыбался и ещё больше подтягивал несуществующий живот.

– Держитесь, – сказал я строго. – А то в последнее время мы все что-то…

– Всё будет путём, – заверил Гавгамел. – Если что не так, я тут же всех поубиваю!

Ламмер сказал живо:

– А что? Шеф нас всех восстановит!.. Или не всех?.. Интересно, а штраф за такое накладут?

Казуальник первым подошел к крыльцу усадьбы и оглянулся.

– Шеф вперёд?.. А ты мы всё чаще забегаем поперед отца-основателя.

Я молча поднялся по ступенькам, слышу, как топают за спиной, толкнул дверь. В сенях стойкий запах овчины, на длинной лавке цветной кушак, конская упряжь, но я прошел мимо и толкнул дверь в помещение, обычно именуемое залом.

Всё, как и вчера, спёртый воздух, хотя окно открыто настежь, целая стая мух вьётся и жужжит под потолком, большой стол посреди зала и дюжина вычурных кресел с изогнутыми резными ножками и неудобными прямыми спинками, тоже щедро украшенными резьбой и россыпью мелких скульптурок поверху.

– Накрыть на стол, – распорядился я. – Или накрыть стол?.. Южанин, ты у нас мастер…

– Погоди, – сказал Казуальник, – сперва я.

Явно бахвалясь знанием той эпохи, он начал неспешно создавать на столешнице целую россыпь ложек, ложечек и вилок, все из благородного серебра, тяжелые и неудобные, а ещё с витиеватыми завитушками и даже скульптурками на рукоятях, красиво, но мыть такое неудобно, да и в пальцах такую держишь, как гранату с выдернутой чекой.

– Вот, – произнес он наконец, – как бы ага… Feci quod potui faciant meliora potentes.

– Я могу, – сказал Тартарин горделиво и посмотрел на него сверху, – но нашему светилу не понравится.

– Тихо, – сказал я. – Южанин, что это на тебе за фрак?

– Так уже носили, – заверил Южанин. – Правда, во Франции. Пушкин хоть и националист, но галлов уважал.

– Ладно, – сказал я. – Дантес был не галлом.

Дверь в спальню отворилась легко, хоть и с противным скрипом. Ещё сквозь щель я увидел Пушкина за столом, торопливо пишет большим гусиным пером на большом листе бумаги, именно такие были тогда в ходу, дышит часто, словно бежит, на скрип двери вскинул голову.

Я торопливо вошел и отвесил учтивейший поклон.

– Лександр Сергеич, – сказал я почтительно, – мы с консилиумом лекарей долго совещались и пришли к выводу, что вашему здоровью ничто не угрожает, уже завтра можем позволить вам покидать здание для пеших прогулок.

Он некоторое время смотрел на меня бараньим взглядом, всё ещё в том мире, где музы с крыльями открывают ему дивные миры, наконец произнес с некоторым высокомерием:

– Я сам себе разрешаю, что можно, что нельзя!.. Но полагаю, что государь император в данном случае больше прислушается к вашему мнению, чем к моему, потому со всем бунтующим смирением соглашаюсь с решением, что наверняка будет поддержано высочайшим именем.

Я поклонился снова, спина не переломится, сказал льстиво:

– Вот-вот, все мы кровно заинтересованы, чтобы ваше здоровье было в отменности!..

Южанин кашлянул, сделал шажок и встал со мной рядом.

– Лександр Сергеич, – сказал он сладеньким голосом, – вы солнце нашей поэзии и вообще словесности, но и вам питаться надобно, потому мы в зале накрыли для вас стол.

Он взглянул с подозрением, но вид Южанина, похоже, понравился. Такой толстый и розовощекий наверняка в гастрономии сведущ не меньше, чем в лекарстве, однако уточнил:

– Что-то лекарское?

– Отнюдь, – возразил Южанин. – Просто ничего вредного, мы отбирали тщательно, но вам понравится, заверяю со всем тщанием, лепо ли не бяше!.. Прошу вас, оцените нашу работу. На этот раз она видна воочию.

Пушкин со вздохом положил перо у чернильницы, хотя рядом тяжёлый граненый стакан для перьев. В самой чернильнице, кстати, чернила не отличишь от обычных, но никогда не высыхают и не оставляют клякс, как бы небрежно ни макала перо рука странствующего в облаках поэта.

Мы расступились, Пушкин с гордо вскинутой головой прошёл вперёд, при его росте иначе ходить нельзя, а такая поза может вызвать укоры в надменности, а мы двинулись за ним, как почтительнейшая свита.

Глава 9

В зале стол сверкает золотом, столешницы ломится от тяжёлых серебряных блюд с грудами яств, а в центре хрустальный графин с наливкой, любимым напитком тех лет, а созданный Южанином отличается лишь тем, что дает лёгкое опьянение без всяких следов похмелья.

Судя по лицу Пушкина, стол понравился, ещё больше восхитился роскошью на столешнице, выглядит так, словно только что доставили из императорской кухни. Расцвёл и даже стал выше ростом, сразу видно, ценят, ещё как ценят его небесный дар, которым Провидение одарило только его.

Малую ложечку взял довольно ловко, такому обучаются с детства годами, а чему ещё учиться благородному человеку, не математике же, погрузил кончик в подрагивающий студень желе, достаточно умело отделил ломтик, на миг задержал в пальцах, любуясь завитушками и бесполезными украшениями.

Мы с замиранием сердца следили за каждым движением, но всё вроде в порядке, донес до рта, координация в норме, не промахнулся, пальцы не дрожат, осторожно посмаковал, воскликнул в изумлении:

– Божественно!.. Это что за блюдо?

За моей спиной перевели дух, а я ответил так же трепетно-почтительно:

– По рецепту с кухни Его Императорского величества…

Успел ввернуть слово «рецепт», а это можно понимать по-разному, в том числе как и рецепт из кухни Ашшурбанапала.

– Да, – ответил Пушкин, напыжился и принял значительный вид. – Как сейчас помню, Его императорское высочество сообщило Его Императорскому величеству, что мне вполне пора бы пожаловать высокий чин, дабы я был допущен ко двору…

На его лицо набежала лёгкая тень. Мы сочувствующе промолчали, понятно, светило поэзии вспомнило, что пожаловали только младший чин камер-юнкера, могли бы и больше лучшему поэту России. С другой стороны, это поначалу, а потом можно и повыше, субординацию нужно соблюдать, иначе завистников будет ещё больше, а камер-юнкер вполне, всё-таки благородное происхождение, не простолюдин какой-нибудь…

Аппетит у светила прекрасный, слопало даже больше, чем полагали, а когда наконец откинулся на спинку стула, тяжело отдуваясь и отсапываясь, Южанин заботливо промакнул ему рот салфеткой, заодно вытер нос, сказал льстиво:

– Хорошо кушаете, Лександр Сергеич!.. Что значит, завтра точно вам можно гулять.

Пушкин прервал:

– Что значит гулять?.. Мне надо в Санкт-Петербург!.. Представиться государь-императору, поклониться императрице, войти в свет…

Все помалкивали, кто-то даже стыдливо отвел взгляд. Что с предка возьмёшь, для него весь свет был при царском дворе, а в адрес остальных как-то сказал с непередаваемым презрением крылатое: «Умолкни, чернь непросвещённая!»

А мы эта самая чернь, мы же лекари, специалисты, а это значит – самый низший уровень, благородные никогда не опускаются до полезной работы.

– Отдыхайте, – сказал я льстиво и вместе с тем важно, как надлежит главному лейб-медику, – отдыхайте, Лександр Сергеич!.. А мы тут пока решим, как всё это сделать для вас, нашего гения, со всеми удобствами и приятностями.

За моей спиной начали поспешно выходить из комнаты, я поклонился и тоже повернулся к двери.

Закрывая за собой, успел увидеть, как Пушкин снова поднялся из-за стола и в нетерпении двинулся в направлении к кабинету.

Вся группа толпится в сенях, двери узкие и низкие, выходили по одному, я успел подумать с некоторой виноватостью, что главное у человека – его дело.

Дело Пушкина – стихи, а они у него прекрасные, просто гениальные. Он же не только поэт, но и практически создатель общероссийского языка. Но воскрешаем не его стихи, они и так бессмертны, а человека, а им Пушкин был довольно дрянным, склочным и неуживчивым.

Два десятка вызовов на дуэль, большинство из которых удалось уладить друзьям-посредникам, желчный и нетерпимый характер, заносчивость, завышенные требования к обществу, оскорбительное обращение даже с друзьями, что смиренно терпели выходки гения.

В сенях все помалкивали, но уже на крыльце Казуальник, слушая мои доступные для других мысли, сказал шёпотом:

– Ты чего?.. Нам плевать на его чванство, не в свою же компанию принимаем?.. Воскресили, теперь пусть живёт себе.

– Как? – прервал я. – В нашем мире?..

– Ну…

– Не нукай, – сказал я с несвойственным себе раздражением, – ещё не запряг. Ему подай сотню крепостных, не хочешь к нему псарем или конюхом?.. А он пороть тебя будет в конце каждой недели и приговаривать: «Помни день субботний!»

Казуальник не нашёлся чем парировать с ходу, а Гавгамел сказал с неудовольствием:

– Ну эту ерунду обсудим. И решим. Трудно, что ли? Да с нашими возможностями!.. Наделаем ему крепостных, он не отличит! Даже мы не отличим.

– А как же права виртуальных персонажей?

Он остановился, все собрались в кучку, Пушкин если и увидит нас в окно, то решит, что лейб-медики советуются насчет его драгоценнейшего здоровья, какие ещё у нас могут быть заботы, как не рачительствовать о нем, лучшем поэте и вообще лучшем во всей России?

Гавгамел оглянулся на здание, такое неряшливое для нас, поморщился, это было так, словно в недрах каменного лица произошло лёгкое землетрясение.

– Попробуем обойти, – рыкнул он недовольно. – У нас исключительный случай! Не для себя, для Пушкина стараемся. А Пушкин – это же наше всё?

Тартарин сказал ехидно:

– Но и для себя тоже. Ну на хрена воскресили именно его? Надо бы для начала кого-то из его крестьян. Никаких претензий, чванства! Жили бы и радовались. А тут столько заносчивости.

Ламмер сказал деловито:

– И вообще, что с ним дальше? Мы так были зациклены на самом воскрешении, что не подумали, а что потом, а что потом…

Помолчали, Тартарин сказал неожиданно:

– Распылим, сделаем другого. Без амбиций. Че такова?

Все молчали ошарашенно, Ламмер вскрикнул тонким голосом, весь взъерошенный и потрясенный до глубин своих изящных туфлей в стиле эпохи поздних Луев:

– Что за дурацкие шуточки!.. Это же человек!.. И не просто человек, тех можно, а сам Пушкин! Это другое!

Гавгамел сдвинул глыбами плеч, похожими на головы откормленных моржей, прикрытых тканью рубашки.

– Ну и что? А мы сами точно человеки, а не цифровые копии? Другого сделаем, только и делов!..

Ламмер задохнулся в великом возмущении, даже лицо пошло пятнами, а Казуальник с сожалением покачал головой.

– Не весьма в гуманном русле. Мобов уже нельзя, а Пушкина можно?..

– Насчет Пушкиных нет законодательства, – громыхнул Гавгамел, голос звучал с той мощью, с какой в старину ораторы зажигали и переубеждали массы электората. – Значит, можно.

Тартарин поддакнул с непроницаемым видом:

– Да и какое законодательство? Мы же сами лепим законы!.. Вот введем подзаконный акт, что мобов нельзя, а Пушкиных можно, и у всех законопослушных будет совесть чиста, как жопы у нерождённых младенцев!

Я прервал:

– Стоп-стоп. Мы только что вышли от Пушкина!.. Свершилась наша величайшая мечта, двухсотлетний замысел, а мы снова в каких-то теоретических мерехлюндиях. Надо думать, как его устроить в нашей жизни!

Гавгамел посопел, брови разрослись и нависли над пещерами, куда в обеспокоенности начали втягиваться глаза, лицо потемнело, как грозовая туча с градом.

– Взгляни, – сказал он могучим голосом, – вот оживим всех Платонов и быстрых разумом Невтонов! Можно полюбоваться ими и погордиться собой, верно? Но на самом деле, если по правде, то не Ньютоны и Платоны, а их точные копии! А сами Ньютон и Платон как умерли, так и умерли. Мы просто не желаем это признать! Что, если исходить из этого факта?

Я поморщился, все избегаем сложностей, только Гавгамел как будто нарочито их отыскивает.

– Во времена Фёдорова, – сказал я недовольным голосом, – ещё не было цифровизации. Возможно, согласился бы с нашим вариантом. И вообще… если рассуждать приземлённо, нам не все равно, если копии абсолютные?

Он взглянул в упор злыми глазами.

– А надо приземлённо? Хотя да, мы уже эти… которых раньше сторонились. Но я всё-таки ещё не прячусь под стельку сапог. Понимаю, вам всем, конечно, по фигу, если склею ласты, а взамен меня будет точная копия, но мне вот как-то не всё равно. Я умру, исчезну, а будет ходить и даже лупать скалу моя копия, что всё-таки не я… А меня нынешнего не будет. А это жутко и безнадёжно.

Я сказал с настойчивостью, которую не испытывал:

– Да ты это будешь, ты!.. Вся информация о тебе уже сейчас распылена по вселенной в миллионах копий!.. Даже о тебе будущем! Собрать и восстановить для сингуляров – раз плюнуть!.. Здесь склеишь ласты – и тут же очнёшься через какие-то миллион лет таким же точно неумытым лупальщиком скал!

Он покачал головой, подумал, остальные молчат, либо обдумывают ситуацию, либо удалённо играют в созданными ими мирах.

– Это для вас, – проговорил он медленно, – буду я, а на самом деле буду сдохнутый, и меня вообще не станет!.. А здесь неотличимый клон. Не-е-ет, что-то в этом не то, дружище. Для общества всё равно, если какую-то единицу заменят такой же точно, или даже все, но мы не доски в заборе! У нас не только интеллект, но и что-то особенное…

Я промолчал, это «особенное» тоже из таких же атомов или кварков, теперь всё собрать легко, но в его словах, даже за ними, очень тревожащее. Пусть даже это «особенное» не само расположение кварков и бозонов, это скопировать просто, а на порядок более сложные импульсы между ними, но и те нетрудно заидентичить до абсолютности.

– Давайте, – попросил я дрогнувшим голосом, – оставим эту тему… Слишком уже тягостная и пугающая. Просто не хочу о ней думать, а то взвою. Мы же сейчас фактически бессмертные?

Казуальник ожил, сказал с гордостью в голосе:

– С неограниченной продолжительностью жизни! Хотя, конечно, это никакое не бессмертие, но почти, почти.

– Да ладно, – сказал я как можно успокаивающе, – что нам теперь может грозить?.. Астероид сингуляры распылят ещё в космосе, а до угасания Солнца шесть миллиардов лет…

Казуальник улыбнулся сияюще, исчез так беззвучно, словно вместо него была цифровая аватара, а Гавгамел буркнул:

– Всего-то шесть миллиардов. А потом?