Меч королей Корнуэлл Бернард

Глава седьмая

Итак, нас все-таки услышали. Плач перепуганных детей разбудил людей Гуннальда в доме, они спустили собак, и те теперь заливались отчаянным лаем. Я слышал топот, отрывистые команды, вопль сопротивляющейся женщины. Взятого нами пленника прижали к стене рядом с дверью, Видарр приставил ему меч к горлу.

– Сколько людей внутри? – резко спросил я у него.

– Девять! – проговорил он сдавленно из-за клинка.

Его уже разоружили. Я с силой врезал ему промеж ног, он скорчился и взвизгнул, когда лезвие Видарра слегка рассекло ему подбородок.

– Оставайся тут! – рявкнул я. – Финан!

– Господин? – отозвался тот из дверей конюшни.

– Еще девять человек, – сказал я, махнув ему.

– И собаки, – сухо добавил он.

Я слышал, как когти яростно скребут дверь с обратной стороны.

Дверь забаррикадировали. Я поднял тяжелую щеколду и попытался тянуть и толкать, но без толку. А теперь, подумалось мне, оставшиеся в доме пошлют за помощью к восточным англам на мосту. Я выругался.

И тут дверь распахнулась. Похоже, на нас решили спустить собак.

Вылетели две псины, обе здоровенные, черные, с огромными пастями, желтыми зубами и косматые. Они бросились на нас. Первая попыталась вгрызться мне в живот, но вместо плоти куснула кольчугу. Вздох Змея взлетел и упал, Видарр ударил слева. Перешагивая через умирающую животину, я заметил, что Финан управился со второй. Мы оба ворвались в дом. Внутри было темно. Копье пролетело слева от меня и воткнулось в дверной косяк. Послышались вопли.

Защитники дома спустили собак, а боевые псы – страшные звери. Они нападают свирепо, словно не ведая страха, и, хотя их не так уж трудно убить, атака вынуждает нарушить строй. Поэтому главное в применении боевых собак – это подкрепить их нападение своим. Дай псам отвлечь врага и, пока тот обороняется от клыков и когтей, бей его мечами и копьями.

Однако защитники дома решили, что собаки сделают всю работу за них, и, вместо того чтобы атаковать нас, просто выстроились в шеренгу. Где-то справа кричали женщины, но было не до них: мне противостояли защитники – люди с маленькими щитами и длинными мечами. Сосчитать их я не мог, было слишком темно, поэтому просто бросился вперед с кличем «Беббанбург!».

Я учу молодых воинов, что осторожность на войне – добродетель. Всегда существует искушение ринуться в атаку сломя голову, врезаться с ревом во вражескую «стену щитов» в надежде, что ее удастся проломить за счет одних только натиска и ярости. Искушение это проистекает из страха, а подчас лучший способ преодолеть страх – это издать боевой клич, напасть и убивать. Но и противник, скорее всего, руководствуется тем же порывом и тем же страхом. Он тоже кинется убивать. Дай мне выбор, я предпочту отражать атаку обезумевших от страха воинов, чем атаковать сам. Люди, охваченные яростью, повинующиеся безрассудному порыву, будут сражаться как волки, однако умелое обращение с мечом и дисциплина почти всегда берут над ними верх.

Тем не менее я сам, горланя боевой клич, устремился на группу вооруженных людей. Они не построили «стену щитов» – щиты у них были слишком маленькие и предназначались лишь для защиты от ударов, но образовали «стену мечей». Охранникам работорговца платили за поддержание порядка, запугивание, охаживание плетьми спин беззащитных невольников, в их обязанности не входило биться против нортумбрийских воинов. Кое-кому из них, уверен, доводилось сражаться в «стене щитов». Они знали свое ремесло, убивали и оставались в живых, но едва ли обладали опытом, имевшимся у моих людей. Давненько эти парни не проводили по многу часов в упражнениях с тяжелым мечом и щитом, потому как врагами их были невооруженные рабы, зачастую женщины и дети. Худшее, с чем им приходилось сталкиваться, – это со взбесившимся невольником, которого не составляло труда избить дубинкой до бесчувствия. А теперь против них выступали воины – мои воины.

Финан был рядом, выкрикивая что-то на родном языке, а Беорнот находился слева. «Беббанбург!» – проревел я опять. Клич явно ни о чем не говорил защитникам, но они видели перед собой воинов в доспехах и шлемах, бесстрашных в битве, жаждущих их смерти. Воинов, жаждущих убивать.

Я налетел на воина с меня ростом, со всклокоченной черной бородой и в кожаной куртке. Меч он выставил как копье. Видя, как мы приближаемся, противник отступил, но меч продолжал держать прямо перед собой. Надеялся, что я сам нанижусь на него? Вместо этого я отвел клинок левой рукой и, уловив его зловонное дыхание, погрузил Вздох Змея ему в брюхо. Я опрокинул здоровяка на стоящего позади противника. Воин справа от меня вскрикнул, потому что Финан полоснул его по глазам. Беорнот рядом размахивал окровавленным мечом, и я принял вправо, извлекая клинок из упавшего. При этом врезался в другого врага. У того был сакс, удар которого остановила моя кольчуга. Он надавил, но шагнул в ужасе назад, и укол его лишился силы. Наемник захныкал, замотал головой, видимо желая сдаться, но я ударил его в лицо одетой в шлем головой. Хныканье перешло в стон, потом глаза его распахнулись – это клинок Беорнота вошел ему между ребрами. Это были глаза человека, погружающегося в пучину ада. Он упал. Я сделал еще один шаг и оказался в тылу у нестройной линии врагов. Передо мной была открытая дверь. За ней на сверкающей под солнцем воде стоял так нужный нам корабль. Я развернулся, продолжая кричать, протащил голодное лезвие Вздоха Змея по шее одного из охранников, и враги вдруг закончились. Остались только люди, взывающие к милосердию, корчащиеся в агонии и умирающие, а еще – кровь на каменных плитах. Какой-то грузный человек мчался в панике по лестнице, построенной близ клетки для женщин.

Мы – воины.

– Гербрухт!

– Господин?

– Приведи Бенедетту и детей.

Нам противостояли девять человек, я их пересчитал. Пятеро умерли или умирали, трое стояли на коленях, один убежал наверх. С одной стороны за железными прутьями решетки ревели от страха женщины, с другой – толпились в тени мужчины.

– Беорнот! – Я указал на троих коленопреклоненных. – Добавь к этим урода, которого мы схватили во дворе, сними со всех кольчуги, запри их и узнай, согласен ли кто из рабов поработать гребцом!

Человека, убежавшего по лестнице, я видел лишь мельком: крупный, но не такой, как Беорнот или Фолькбальд – оба высокие и мускулистые, – а именно толстый. Он в панике лез вверх по ступеням, громко топая. Сжав Вздох Змея, я последовал за ним.

Видимо, лестница осталась от римской постройки – нижние ступеньки были каменные, а выше них шел пролет из недавно сделанных деревянных. Они вели к площадке, над которой порхала потревоженная пыль. Поднимался я медленно. С верхнего этажа не доносилось ни звука. Я предположил, что жирдяй, кто бы он ни был, поджидает меня. Подоспел Финан, и мы вдвоем стали осторожно взбираться по деревянным ступенькам, морщась при каждом скрипе.

– Один, – прошептал я.

Направо от лестничного пролета находился завешенный плотной тканью дверной проем. Я подозревал, что, стоит мне ступить на площадку, из-за шерстяного полога вылетит копье, поэтому приготовился отвести удар Вздохом Змея. Но копье не появилось. Я отдернул завесу. Раздался приглушенный вскрик. Снова послышались тяжелые шаги, намекая на то, что толстяк взбирается по другой лестнице.

– Гуннальд? – предположил Финан.

– Скорее всего, – отозвался я, не в силах больше сдерживаться.

Сделав последний шаг, я сорвал ткань с проема. Кто-то охнул, вскрикнул, и я увидел еще одну клетку, из которой округлившимися от ужаса глазами смотрели на меня три женщины. Я приложил палец к губам, и они притихли, указав взглядами еще на один пролет деревянных ступенек, ведущий к верхнему этажу.

– Гуннальд! – окликнул я.

Молчание.

– Гуннальд! Я пришел сдержать слово! – Я побежал по лестнице, нарочито громко топая ногами. – Гуннальд, ты меня слышишь?

Ответа по-прежнему не было, только шорох где-то глубоко на чердаке, под самой крышей. Свет едва проникал, но, взобравшись туда, я различил в дальнем углу толстяка. В руке он сжимал меч. Его била крупная дрожь. Мне редко доводилось видеть настолько перетрусившего человека.

Финан прошел мимо меня и толкнул маленький ставень, замеченный мною со двора. Стало светлее, и я разглядел тяжелые дощатые сундуки и прочную деревянную кровать с ворохом шкур, в которых пряталась девица. Она испуганно поглядывала на нас.

– Гуннальд? – спросил я у толстяка. – Гуннальд Гуннальдсон?

– Да, – произнес тот почти шепотом.

– Брось меч, – велел я. – Если только ты не хочешь со мной сразиться.

Он затряс головой, но продолжал сжимать оружие.

– Мое имя Утред, сын Утреда, лорд Беббанбургский, – назвался я.

Пальцы разжались, и меч загремел по деревянному полу. Гуннальд последовал за ним, упал на колени и протянул ко мне сцепленные руки:

– Лорд!

На чердаке было и второе закрытое окно, оно выходило на реку. Я прошел мимо коленопреклоненного толстяка и толкнул ставень, чтобы впустить в комнату больше света.

– Не люблю работорговцев, – спокойно объявил я, вернувшись к Гуннальду.

– Многие не любят, – прошептал он.

– Это невольница? – спросил я, указав Вздохом Змея на девушку на ложе.

– Да, лорд. – Шепот Гуннальда был едва уловим.

– Отныне нет.

Гуннальд промолчал. Его все еще трясло. Я заметил на полу женское платье или накидку, настоящую дерюгу. Подцепив ее окровавленным острием Вздоха Змея, я бросил одежду девушке.

– Помнишь работорговца по имени Хальфдан? – спросил я у Гуннальда.

Тот растерялся, явно удивленный вопросом. Лицо у него было круглое, глазки маленькие, а бороденка слишком жидкая, чтобы спрятать жирные подбородки. На голове расползалась плешь. Был он в кольчуге, но маловатой по размеру, поэтому ему пришлось разрезать ее по бокам, чтобы впихнуть живот. Толстый живот.

– Финан, не часто нам приходится встречать таких толстяков, правда? – обратился я к другу.

– Бывали монахи, – отозвался тот. – Ну и пара епископов.

– Нужно очень много есть, чтобы отрастить такое брюхо, – сказал я Гуннальду. – Рабы-то у тебя все тощие.

– Лорд, я хорошо их кормлю, – пролепетал он.

– Неужто? – спросил я с показным удивлением.

– Мясом, лорд. Они едят мясо.

– Хочешь меня убедить, что хорошо обращаешься со своими рабами? – осведомился я, присев перед ним на корточки и уткнув острие Вздоха Змея в пол прямо перед его коленями. Работорговец неотрывно смотрел на меч. – Ну, отвечай!

– Лорд, довольный раб – здоровый раб, – не без труда выдавил Гуннальд, глядя на клинок с засыхающей на нем кровавой коркой.

– Так ты хорошо с ними обращаешься?

– Да, лорд.

– И эта девчонка не по принуждению оказалась в твоей постели?

– Нет, лорд. – Снова его шепот стал едва различим.

– Гуннальд, наверное, ты сочтешь меня чудаком, – сказал я, распрямившись, – но мне не нравится, когда женщин бьют или насилуют. Тебе это кажется странным?

Он только посмотрел на меня, потом снова опустил глаза.

– Хальфдан плохо обходился с женщинами, – продолжил я. – Так ты помнишь Хальфдана?

– Да, лорд, – раздался шепот.

– Расскажи мне о нем.

– Рассказать?

– Ну да, – подбодрил его я.

Ему усилием воли удалось снова посмотреть на меня.

– У него была усадьба на другой стороне моста, – сообщил Гуннальд. – Он вел дела с моим отцом.

– Он ведь умер?

– Хальфдан?

– Да.

– Умер, лорд. Его убили.

– Убили? – Я притворился удивленным. – Кто же его убил?

– Никто не знает.

Я снова присел на корточки и прошептал:

– Моих рук дело, Гуннальд. Это я его убил.

Единственным ответом стал всхлип. На лестнице послышались шаги, обернувшись, я увидел, как отец Ода, Видарр Лейфсон и Бенедетта влезают на чердак. Лицо Бенедетты пряталось под капюшоном. Очередной всхлип заставил меня снова посмотреть на Гуннальда. Его трясло, и вовсе не от холода.

– Ты, лорд?

– Я убил Хальфдана. Он тоже был жирным.

То убийство произошло много лет назад в расположенной близ реки усадьбе вроде этой. Хальфдан решил, что я пришел покупать рабов, и рассыпался в любезностях. До сих пор помню его лысую башку, длинную, до пояса, бороду, лживую улыбку и раздутое брюхо. Финан был рядом со мной в тот день, и мы оба вспоминали про месяцы, которые провели в рабстве, прикованные к банке невольничьего судна, исхлестанные ледяными волнами. Жизнь в нас поддерживала только надежда на месть. Мы видели, как наших товарищей-гребцов засекали до смерти, слышали рыдания женщин, наблюдали, как плачущих детей волокут в дом нашего хозяина. Не во всех этих мерзостях виноват был Хальфдан, но заплатить за все пришлось ему. Финан подрубил ему поджилки, а я перерезал горло. В тот день мы освободили Мехрасу, смуглую девушку родом из земель за Средиземным морем. Она вышла за отца Кутберта и живет теперь в Беббанбурге. Wyrd bi ful rd.

– Хальфдану нравилось насиловать рабынь, – сказал я, по-прежнему сидя рядом с дрожащим Гуннальдом. – А тебе это тоже по вкусу?

Перепуганный насмерть Гуннальд смекнул, что я питаю непонятное отвращение к работорговцам, насилующим свое имущество.

– Нет, лорд, – соврал он.

– Не слышу, – сказал я, поднимаясь и на этот раз прихватив брошенный им меч.

– Нет, лорд!

– Так ты хорошо обращаешься со своими рабами?

– Да, лорд! Хорошо, лорд! – Теперь он почти кричал.

– Рад это слышать, – заметил я, сунул меч Гуннальда Финану, потом вытащил Осиное Жало и протянул его эфесом вперед Бенедетте. – Так будет проще, – объяснил я ей.

– Спасибо, – пробормотала женщина.

Отец Ода явно хотел возразить, но посмотрел на мое лицо и передумал.

– И последнее, – проговорил я и повернулся к коленопреклоненному Гуннальду.

Я встал у него за спиной и стащил его драную кольчугу, так что он остался только в тонком шерстяном балахоне. Когда я закончил и Гуннальд снова смог видеть, он охнул, потому как Бенедетта откинула капюшон. Работорговец пролепетал что-то, но лепет перешел в стон, стоило ему прочитать ненависть на ее лице и увидеть клинок в руке.

– Как понимаю, представлять вас друг другу нет нужды, – заметил я.

Губы Гуннальда шевелились, произнося что-то, а может, просто тряслись – с них не слетало ни звука. Бенедетта повернула меч так, что попадающий на чердак слабый свет блеснул на лезвии.

– Лорд, нет! – перепуганно выдавил Гуннальд и стал отползать.

Я сильно пнул его, он затих, потом снова застонал, когда мочевой пузырь опорожнился.

– Porco! – бросила ему Бенедетта.

– Отец Ода спустится с нами, – объявил я. – Видарр, побудь здесь.

– Конечно, господин.

– Не вмешивайся. Только проследи, чтобы бой был честный.

– Честный бой, господин? – переспросил удивленный Видарр.

– У него есть уд, у нее меч. По мне, так на равных. – Я улыбнулся Бенедетте. – Спешить некуда. Чтобы отплыть, нам потребуется время. Финан! И ты, девчонка! – Я посмотрел на постель. – Оделась? – (Она кивнула.) – Тогда пошли!

На гвозде, вбитом в стойку перил лестницы, висел свернутый кольцами кнут из плетеной кожи. Взяв его, я заметил, что конец покрыт коркой высохшей крови. Я швырнул кнут Видарру, потом пошел по ступенькам вниз, оставив на чердаке Бенедетту, Видарра и Гуннальда.

Гуннальд начал визжать еще до того, как я спустился хотя бы на один этаж.

* * *

– Церковь не одобряет рабства, – сказал мне отец Ода, когда мы достигли конца лестницы.

– И тем не менее мне известны церковники, владеющие рабами.

– Это недостойно, однако Писание этого не запрещает, – отозвался он.

– Отче, что ты хочешь сказать?

При очередном крике, более жутком, чем долетавшие, пока мы спускались, Ода поморщился.

– Хорошая работа, девочка, – пробормотал Финан.

– Месть принадлежит Богу, – заявил отец Ода. – И только Богу.

– Твоему Богу, – грубо уточнил я.

Он снова поморщился:

– В своем Послании к римлянам святой Павел говорит нам, что месть следует оставить Господу.

– Что-то Он не спешил отомстить за Бенедетту, – заметил я.

– А жирный ублюдок это заслужил, отче, – добавил Финан.

– В этом я не сомневаюсь. Но, поощряя ее, – тут Ода посмотрел на меня, – ты подтолкнул ее к свершению смертного греха.

– Ну так исповедай ее и отпусти грехи, – сухо посоветовал я.

– Она – хрупкая женщина, – продолжил Ода. – И не стоит испытывать ее хрупкость посредством поступка, отделяющего ее от милосердия Христова.

– Она сильнее, чем ты думаешь, – возразил я.

– Это женщина! – сурово изрек священник. – А женщина – сосуд немощный. Я виноват. – Тут он помедлил, охваченный волнением. – Мне следовало остановить ее. Если тот человек заслужил смерти, то принять ее он должен был от твоих рук, не от ее.

Тут дан, разумеется, был прав. Я не сомневался, что Гуннальд заслужил казнь за множество преступлений, но то, что с моего попустительства происходило на чердаке, было жестоко. Я обрек рабовладельца на долгую и мучительную смерть. Я мог свершить правосудие коротким ударом меча, как много лет назад произошло с Хальфданом, но вместо этого предпочел жестокость. Почему? Потому что я знал, что это понравится Бенедетте. До нас донесся еще один приглушенный крик.

– Не подобает тебе ставить под угрозу бессмертную душу этой женщины, – повторил отец Ода.

Говорил он пылко, и мне подумалось, что Бенедетта нравится попу-датчанину. При этой мысли я испытал укол ревности. Итальянка была прекрасна, это не подлежало сомнению, но таилось нечто темное в ее красоте, и гнев отягощал ее душу. Я почему-то решил, что Осиное Жало поможет ей избавиться от этой тени.

– Отче, помолись за нее! – отрезал я. – А мне пора посмотреть на корабль, который доставит нас домой.

Мы с Финаном вышли под лучи утреннего солнца. Вопли Гуннальда звучали глухо, самым громким звуком был крик чаек, дерущихся за тушу, засевшую на мели на противоположном берегу Темеза. Ветерок, слишком легкий, чтобы хоть как-то помочь моряку, морщил поверхность реки.

Гуннальд, покуда был жив, владел двумя пристанями. Обе окружал деревянный забор. Его корабль стоял у левой пристани: длинный, вместительный, для дальних путешествий. Выглядел он внушительно. Доски обшивки были темными, почти черными как от смолы, по ватерлинии тянулась густая борода из водорослей. Свернутый парус висел на рее, но истрепанная парусина покрылась коркой из птичьего помета. Я зашагал к пристани, потом остановился. Финан встал рядом со мной, выругался и вдруг расхохотался./p>

– Дойдем на нем до Беббанбурга, а? – спросил он.

В пузатом трюме судна плескалась вода. Черными доски были не оттого, что их просмолили. Они просто сгнили. Имелось и с полдюжины весел, годных только на дрова: веретена их погнулись, лопасти растрескались. Чайка заругалась на меня. Я шагнул на банку, которая пугающе затрещала, и ткнул в борт Вздохом Змея. Острие меча вошло в древесину, как если бы это была мякоть гриба. На таком корабле мы бы даже до другого берега реки не дошли, не то что до Беббанбурга.

Я захватил развалину.

Финан ухмылялся:

– Проще будет до Беббанбурга вплавь добраться!

– Можем попробовать, – отозвался я кисло. – Это моя вина. Мне следовало послать на разведку Осви, а не мальчишек.

– Полагаю, судно сидит на дне, – сказал Финан.

Я взобрался обратно на пристань и посмотрел через бесполезную посудину на соседнюю пристань, пустую.

– Бенедетта помнила, что у него два корабля.

Финан проследил за моим взглядом и пожал плечами.

– Какой прок от второго корабля, раз его здесь нет, – сказал он. Я ничего не ответил. – Быть может, он отправил его с грузом рабов во Франкию? – предположил мой друг. – Говорят, там цены выше.

Это объясняло пустую пристань.

– Сколько у нас рабов?

– С дюжину женщин, четверо детей и трое полуживых от голода молодых мужчин.

– Я ожидал большего.

– Возможно, второй корабль доставит через пару дней еще.

– Не исключено, – буркнул я.

Я поглядел за пустой причал и увидел, что четверо караульных смотрят на нас с высокого парапета моста, находящегося на расстоянии дальнего выстрела из лука от нас. Я помахал им, и после недолгого замешательства один из них помахал в ответ. Сомнительно было, что они слышали, как мы захватывали усадьбу. Хотя до них наверняка донеслись истошные крики Гуннальда, но едва ли звуки из дома работорговца могли вызвать у них подозрение.

– Так что будем делать? – осведомился Финан.

– Думать, – отрезал я, хотя на самом деле даже понятия не имел, что нам предпринять.

Мелькнула мысль, что мой отец оказался прав. Я действовал под влиянием порыва. Позволил раззадорить себя нападениями на мои корабли и под предлогом клятвы Этельстану отправился на юг убивать Этельхельма. И вот теперь «Сперхафок» ушел, а я оказался в ловушке в захваченном врагом городе.

– Подождем второй корабль, например, – предложил я. – Жаль только, что Гуннальд уже не скажет, где он.

– Можем спросить у его людей, они наверняка знают.

На пристань вышла Бенедетта; капюшон ее по-прежнему был откинут, так что длинные, пришедшие в беспорядок черные волосы блестели на солнце. Она казалась валькирией, одной из этих посланниц богов, что проводят воинов на пир в Валгалле. Лицо серьезное, серое платье заляпано кровью, а Осиное Жало до рукоятки окрасилось в багровый цвет. Я бросил быстрый взгляд на парапет моста, пытаясь понять, заметили ли караульные окровавленный клинок, но те стояли к нам спиной.

– Я его вымою, лорд, – сказала Бенедетта, показывая на меч.

– Отдай одному из мальчишек ополоснуть, – возразил я. – И скажи Алдвину, пусть очистит.

– И спасибо тебе.

Я заглянул в ее серо-зеленые глаза:

– Отец Ода утверждает, что я побудил тебя совершить грех.

– Именно за это я тебе и благодарна.

– Ты заставила ублюдка помучиться? – спросил Финан.

– Его вопли даже в аду слышно было, – отозвалась она.

– Ну, значит, ты все сделала правильно, – с одобрением проговорил ирландец.

– Я сделала то, о чем мечтала двадцать с лишним лет. Я счастлива. – Она повернулась к развалине. – Это и есть корабль?

– Нет, – ответил я.

– Вот и хорошо, – заявила она с такой серьезностью, что мы с Финаном расхохотались.

– Это не смешно, – заметил Финан.

– Ни капельки, – согласился я, продолжая покатываться от хохота.

Тут кто-то замолотил во внешние ворота. Мгновением спустя прибежал Алдвин:

– Господин! Господин! Снаружи воины! Воины!

– Помоги нам Бог, – промолвил Финан.

Без помощи свыше нам было не обойтись.

* * *

Стук возобновился. Я промчался через дом и двор и открыл окошечко в воротах. Всего двое солдат, оба в кольчугах, оба с написанной на лицах скукой, и с ними еще двое, очевидно слуги с ручной тележкой, на которой лежали два бочонка.

– Уже открываю! – крикнул я.

– Да ты не спешил! – кисло отозвался один из воинов.