Меч королей Корнуэлл Бернард

Рядом встали Финан и Видарр. А недалеко на камнях валялись два трупа и две убитые собаки. Я указал на них, потом на конюшню. Финан подхватил одного покойника, Видарр другого, и они потащили их с глаз долой.

– Пошевеливайся там! – раздался возглас из-за ворот.

– Да шевелюсь я! – ответил я, откинув первый засов.

Потом с шумом бросил брус и увидел, что Видарр тащит в конюшню собак. Я поднял другой брус, потянул время до тех пор, пока Финан не запер конюшню, потом открыл ворота.

Один из тех двоих, кого я определил как слуг, отступил на шаг, явно удивленный моим появлением.

– Кто ты такой? – спросил он.

– А ты кто такой? – резко парировал я.

– Я помощник управляющего из дворца, – нервно ответил слуга. – Доставляю припасы, ясное дело. А где Эльфрин?

– Захворал, – выпалил я, сообразив вдруг, что у меня на самом виду висит амулет в виде молота.

Мой собеседник тоже его заметил и настороженно посмотрел мне в глаза:

– Захворал?

– Лихорадка.

– Большая часть парней исходит на пот, как свиньи, – подыграл Финан. – И рабов тоже. Пара уже протянула ноги.

Помощник управляющего сделал еще шаг назад, как и двое солдат. Эти облаченные в кольчуги ребята выглядели сильными и уверенными в себе, но даже самые уверенные воины, пережившие ад «стены щитов», опасаются чумы. Финан тоже ее боялся и, явно припомнив слухи о моровом поветрии на севере, осенил себя крестом.

– Вас лорд Варин послал? – спросил я.

– Ясное дело, – отозвался помощник управляющего. – В последние две недели мы никого послать не могли – люди Мальчика-Красавчика заправляли в городе, но теперь дела снова пришли в норму.

– Бога ради, поторопись, – проворчал один из воинов.

– Так это Гуннальд вас нанял? – поинтересовался у меня помощник управляющего.

Я махнул в сторону дома:

– Иди и спроси у него.

– У него, правда, тоже горячка, – добавил Финан. – Сохрани его, Господи.

– Четыре шиллинга. – Посланец из дворца явно заскучал. Он кивнул на тележку. – Просто заплати и забирай бочонки.

– А мне казалось, что должно быть только два? – вмешался Финан. – Гуннальд толковал про два шиллинга.

Один из солдат подошел ближе.

– Четыре шиллинга, – отрезал он. – Нас двоих наняли, чтобы никто не тронул вашу чертову жратву, так что цены выросли. Четыре шиллинга.

Я залез в стремительно тощающий кошель, отдал помощнику управляющего монеты и помог Финану и Видарру перетащить бочонки во двор. От бочонков воняло.

– До следующей недели! – бросил помощник управляющего.

Он отдал каждому из солдат по шиллингу, оставил два себе, после чего все четверо пошли прочь.

Я закрыл и запер ворота.

– Интересно, что в них? – спросил я.

Финан с отвращением фыркнул. Он снял крышку с одного из бочонков. Тот на две трети был полон мутного эля. Мой друг опустил в него палец и лизнул.

– Кислый, – сказал он. – На вкус хуже, чем барсучья моча.

– А ты пробовал? – поинтересовался Видарр.

Финан даже ухом не повел, а открыл второй бочонок и отпрянул, когда по двору разлился еще более зловонный смрад.

– Иисус милосердный! И за это мы заплатили серебром?

Я подошел ближе к бочонкам и увидел, что второй наполовину набит мясом, которое я принял за свинину. о свинина эта была перемешана с тухлым жиром и кишела червями.

– Гуннальд сказал, что кормит рабов мясом, – пробормотал я.

– А это что – кора? – Финан наклонился над бочкой и поддел кусок гнилого мяса пальцем. – Мерзавцы подмешивают в него древесную кору!

Я с шумом закрыл крышку:

– Где только они берут это дерьмо?

Ответ дал один из пленных охранников, сообщив, что Гуннальд договорился с дворцовым управляющим и тот продает ему недопитый эль и недоеденные продукты для рабов.

– Женщины готовят это, – объяснил страж.

– Больше не будут, – заявил я и велел вывалить содержимое бочонков в реку.

Пленный охранник, кроме того, поведал, что сын Гуннальда повез рабов во Франкию и что его корабль ушел три дня назад.

– Покупать невольников он тоже собирался? – спросил я.

– Нет, господин, только продавать.

Звали пленника Деогол, западный сакс, лишившийся руки в боях во время завоевания Эдуардом Восточной Англии. Он был моложе троих других пленных и старался нам угодить.

– Дома я работать не мог, – пояснил он, показывая на культю правой руки. – И Гуннальд дал мне работу. Есть-то что-то нужно.

– Так сын Гуннальда продает рабов?

– Война – плохое время для торговли, как говорят. Цены в Лундене упали, поэтому продажи лучше идут за морем. За исключением… – Деогол остановился, решив, что не стоит этого упоминать, но я заметил его взгляд, устремленный туда, где начиналась лестница.

– За исключением девушек, которые находятся наверху? – уточнил я.

– Да, господин.

– Но почему он этих не продал? На мой взгляд, за них могут дать хорошую цену.

– Это его девушки, – несчастным тоном промолвил Деогол. – Точнее, его отца, но они их делят.

– Гуннальд Гуннальдсон и его сын? – уточнил я, и Деогол просто кивнул. – Как зовут сына?

– Лифинг.

– Где его мать?

– Умерла.

– Кто гребцы у него на корабле?

– Рабы, господин.

– Сколько их?

– Всего двадцать весел, – ответил охранник. – По десять с каждого борта.

– Корабль такой маленький?

– Зато быстрый. Тот старый, – он мотнул головой в сторону развалины у пристани, – людей для него нужно вдвое больше, при этом неповоротлив был, как боров.

Итак, Гуннальд приобрел судно поменьше и полегче. Оно не требовало много гребцов и, если наш пленник не ошибается, было достаточно быстроходным, чтобы уйти от большинства фризских и датских пиратов, рыщущих по морю в поисках добычи. Этот малый корабль, может, вернется со дня на день. Но тем временем у меня на руках оказалось девятнадцать освобожденных рабов, четыре пленных охранника, дюжина детей, семеро моих дружинников, священник, Бенедетта и две лошади в конюшне. И всех нужно кормить. К счастью, в кухне обнаружились дюжина мешков с овсом, запас дров, каменный очаг с еще тлеющими углями и большой котел. Голод нам не грозил.

– Вот только мышиного дерьма тут навалом, – пробормотал Финан, зачерпнув горсть овса.

– Едали и похуже.

Бенедетта, в заляпанном кровью платье, зашла в кухню, представлявшую собой неуютный сарай близ пристани. Она привела Алайну, обняв девочку за плечи:

– Малышка проголодалась.

– Можем заварить овес, – предложил я.

– Я умею делать овсяные лепешки, – радостно заявила Алайна.

– В таком случае нам понадобится жир, – заметила Бенедетта, роясь среди ящиков и кувшинов на полке. – И немного воды. И соль, если есть. Помогите мне искать.

– Мне нравятся овсяные лепешки, – сказала девочка.

Я вопросительно посмотрел на Бенедетту, и та улыбнулась.

– С Алайной все хорошо, – промолвила итальянка. – Хорошая девочка.

– А ты найдешь мою маму? – с надеждой спросила меня Алайна.

– Конечно найдет! – ответила вместо меня Бенедетта. – Лорд Утред все может!

Лорду Утреду, подумалось мне, понадобится чудо, чтобы разыскать мать этого ребенка, не говоря уж о способе сбежать из Лундена. Но пока все, что мне оставалось делать, – это ждать возвращения невольничьего судна. Я велел стащить мертвые тела на пристань и свалить у западной стены, где их не могли увидеть караульные с моста. После наступления темноты трупы можно будет сбросить в реку. Жирную окровавленную тушу Гуннальда стянули с лестницы, его лишенная глаз голова с глухим стуком ударялась о каждую ступеньку. Обыскав чердак, я нашел крепкий сундучок, полный денег. Были тут уэссекские и мерсийские шиллинги, датское рубленое серебро, нортумбрийское золото, а помимо этого, фризские, франкские и другие чужеземные монеты, некоторые с надписями на совершенно незнакомых мне языках.

– Они из Африки, – пояснила Бенедетта, вертя в пальцах увесистый серебряный кружок. – Сарацинские монеты. Такие в ходу у нас в Лупиэ. – Она вернула монету к остальным. – Мы в безопасности здесь? – спросила итальянка.

– Думаю, да, – ответил я, стараясь ее успокоить и надеясь, что говорю правду. – Восточные англы полагают, что мы все сбежали на «Сперхафоке». Искать нас не будут.

– А «Сперхафок»… – Она с запинкой произнесла непривычное название. – Где он?

– Уже подходит к дому, надеюсь.

– И твои люди вышлют помощь?

– Им неизвестно даже, живы ли мы, – сказал я. – Так что, если у них есть хоть капля здравого смысла, они запрут крепостные ворота, выставят на стенах часовых и будут ждать новостей. Так бы я поступил на их месте.

– А что будем делать мы?

– Захватим второй корабль Гуннальда, – ответил я. – И пойдем домой, вслед за «Сперхафоком».

– Значит, до тех пор мы останемся здесь?

– Это лучше, чем прятаться в подвале рядом выгребной ямой.

– Господин! – окликнул меня с подножия лестницы Беорнот. – Тебе стоит это увидеть!

Я вышел на пристань и отправился за Беорнотом к западному ее краю, где нас ждал Финан. Ирландец мотнул головой, указывая вниз по течению.

– Полно ублюдков, – сказал он.

По реке поднялись четыре корабля. На вид саксонские: большие и тяжелые, все с крестами на носах. Был отлив, поэтому вода бурлила между быками моста, но ни один из кораблей не пытался пройти под ним: на всех четырех были подняты реи со свернутым парусом и ни на одном команда не собиралась убирать мачту. Корабли начали поворот к расположенным ниже моста пристаням, гребцы отчаянно орудовали веслами, преодолевая речное и отливное течение. Когда суда развернулись, я увидел, что трюмы их полны воинов и многие из них в красных плащах, обозначающих принадлежность к дружине Этельхельма.

– Подкрепление, – уныло пробормотал я.

– Полно ублюдков, – повторил Финан.

Единственным утешением, пока я наблюдал за тем, как все больше врагов прибывает в город, была мысль, что «Сперхафок» не идет с ними на буксире или на веслах. Едва ли у этих четырех тяжело нагруженных кораблей имелся шанс догнать и захватить мой корабль, но, так или иначе, это означало, что Бергу и его команде удалось проскользнуть мимо них и уйти на север. Что навело меня на размышления про Беббанбург и слухи о чуме. Коснувшись амулета в виде молота, я взмолился богам, чтобы сын мой был здоров, с пленниками ничего не случилось и чтобы Эдгифу и ее дети не заболели. Я уберег ее сыновей от ненависти Этельхельма, но не послал ли их вместо этого на мучительную смерть от моровой язвы?

– О чем думаешь? – спросил Финан, заметивший мое прикосновение к молоту.

– Что мы спрячемся здесь. Выждем, а потом отправимся домой.

Домой, с тоской подумал я. Откуда мне вовсе не следовало уезжать.

* * *

Все, что нам оставалось делать, – это ждать. Корабль под командой сына Гуннальда мог вернуться в любой момент, а значит, мне придется держать дозорных на пристани, караул у ворот во дворе и еще в доме, где в одной из клеток для рабов находились пленники. Самих невольников мы не заковывали и не запирали, но настрого запретили покидать усадьбу, так как я боялся, что кто-то из них выдаст наше здесь присутствие.

Ночью мы скинули голые трупы в реку. Отлив и течение должны были отнести их на восток, хотя я не сомневался, что покойники приткнутся к какой-нибудь илистой отмели задолго до того, как достигнут далекого моря. Никто не обратит на них внимания: этим летом, пока идет война за трон Уэссекса, трупов хватит в избытке.

Новые корабли подвозили в Лунден все больше воинов. Они доставляли подкрепления для ярла Варина, продолжавшего командовать гарнизоном от имени лорда Этельхельма. Об этом мы узнали два дня спустя, когда глашатаи раскричали по старому городу, что жителям дозволяется выходить после наступления темноты. Вопреки настоятельным предупреждениям Финана, я отправился тем вечером в большую прибрежную пивную, известную как «Таверна Вульфреда», хотя все называли ее «Мертвый дан», поскольку однажды во время отлива нашли датского воина, нанизанного на гнилую сваю старой пристани. Долгие годы рука покойника красовалась прибитой к косяку дверей в таверну, и каждый, кто входил, касался пальца. Руки давно уже не было, но грубое изображение трупа до сих пор украшало вывеску. Сопровождаемый отцом Одой и Бенедеттой, я ввалился в таверну.

Ода сам вызвался идти со мной.

– Священник вызывает уважение, а не подозрение, – заявил он. – Бенедетта тоже пойдет, под видом моей жены.

Когда он заговорил о Бенедетте как о жене, я едва не сорвался, но сумел скрыть свое раздражение.

– Для женщин там небезопасно, – заметил я.

– Но женщины постоянно ходят по улицам, – спокойно напомнил Ода.

– Бенедетте лучше остаться здесь, – упорствовал я.

– Восточные англы наверняка подозревают, что где-то в городе до сих пор прячутся беглецы, – терпеливо разъяснял Ода. – Искать будут молодых мужчин, а не священника с женой. Хочешь новостей? Тогда возьми нас с собой. Незнакомцы доверяют священнослужителям.

– А если тебя узнают?

Ода покачал головой:

– Восточную Англию я покинул безбородым юношей. Меня уже никто не помнит.

Я закутался в просторный темный плащ – нашел его при обыске чердака Гуннальда и комнаты внизу, где жил его сын. Плащ подпоясал куском веревки, потом позаимствовал у Гербрухта деревянный крест и повесил на шею. Меча я не взял, вооружился только спрятанным под одеждой ножом.

– Ты похож на монаха, – сказал Финан.

– Благослови тебя Бог, сын мой.

Мы выбрали стол в темном углу таверны. Зал был почти полон. Местные жители расположились по одну сторону широкой комнаты, по другую же устроились воины. Было их большинство, и почти все с мечами. Воины с интересом посмотрели на нас, но сразу отвернулись, едва отец Ода осенил их крестным знамением. Эти парни пришли сюда пить, а не слушать проповеди. Некоторых интересовала не только выпивка: такие влезали по деревянной лестнице в комнаты, где занимались своим ремеслом шлюхи. В спину поднимающимся летели пожелания и насмешки товарищей. Эти похабные звуки резали слух отца Оды, но он молчал.

– Те, кто всходит по лестнице, – это… – начала Бенедетта.

– Да, – отрезал отец Ода.

– Это молодые мужчины, вдали от дома, – сказал я.

Неброская девица подошла к нашему столу, и мы попросили принести эля, хлеба и сыра.

– Вульфред еще жив? – поинтересовался я у нее.

Она посмотрела на меня, но не разглядела лица под капюшоном.

– Он умер, отче, – ответила служанка, явно приняв меня за другого священника.

– Жаль, – сказал я.

Девушка пожала плечами.

– Я вам лучину принесу, – пообещала она.

Я перекрестил ее.

– Благослови тебя Бог, дитя мое, – молвил я, и Ода неодобрительно засопел.

Веселье разгоралось, и восточные англы запели. Первая песня была норманнской, плач мореходов по женам, оставленным на берегу. Но потом саксы в пивной заглушили всех старинной песней, определенно предназначавшейся для наших ушей. Отец Ода, слушая слова, насупился над своей кружкой. Когда Бенедетта, которой потребовалось больше времени, вникла в смысл, глаза ее округлились.

– Эта песня называется «Жена дубильщика», – сказал я, постукивая ладонью по столу в ритм припеву.

– Но она ведь про священника? – спросила Бенедетта. – Разве нет?

– Да, – прошипел отец Ода.

– Там про жену дубильщика и про священника, – пояснил я. – Женщина приходит на исповедь, а он говорит ей, что не понимает, в чем заключается грех, и просит показать ему.

– Проделать это с ним, то есть?

– Да, с ним.

К моему удивлению, итальянка расхохоталась.

– Мне казалось, мы сюда за новостями пришли, – буркнул отец Ода.

– Новости сами к нам придут, – ответил я.

И верно, прошло немного времени с тех пор, как хмельные воины затянули новую песню, когда один средних лет воин, с подстриженной седой бородой, взял кувшин с элем и кружку и подошел к нашему столику. На боку у него висел меч с изрядно потертой рукояткой, а легкая хромота намекала на удар копьем, полученный в «стене щитов». Он вопросительно посмотрел на отца Оду, тот согласно кивнул, и гость присел на скамью напротив меня.

– Извини, отче, за ту песню.

Ода улыбнулся:

– Сын мой, мне и раньше доводилось бывать среди вояк.

Человек, выглядевший достаточно старым, чтобы годиться Оде в отцы, поднял кружку:

– Отче, тогда за твое доброе здоровье.

– Молю Бога, чтобы оно было добрым, – осторожно ответил священник. – И за твое тоже.

– Ты дан? – уточнил наш собеседник.

– Дан, – подтвердил Ода.

– И я. Меня зовут Йорунд, – представился гость.

– А я – отец Ода. Это мои жена и дядя. – Ода перешел на датский.

– Что привело тебя в Лунден? – спросил Йорунд.

Держался он по-приятельски, недоверия в голосе не чувствовалось. И хотя я не сомневался, что восточные англы выискивают по городу врагов, но соглашался с Одой: священник и его жена не столь подозрительны. Так что, скорее всего, Йорунд просто любопытствовал.

– Ищем корабль, который перевезет нас за море, – сказал Ода.

– Едем в Рим, – вставил я, излагая заранее подготовленную историю.

– Мы паломники, – пояснил священник. – Моя жена хворает. – Он положил ладонь на руку Бенедетты. – Хотим получить благословение святейшего отца.

– Отче, сочувствую насчет супруги, – искренне заявил Йорунд, и, глядя на руку попа, я ощутил очередной приступ ревности.

Я посмотрел на Бенедетту, та – на меня. Глаза ее были печальные. На миг взгляды наши встретились.

– До Рима путь далек, – продолжил Йорунд.

– Воистину это длинное путешествие, сын мой, – ответил Ода, внезапно обеспокоившийся, потому что Бенедетта резко убрала руку. – Мы ищем корабль, который доставил бы нас во Франкию.

– Кораблей тут много, – сказал Йорунд. – Я бы не возражал, будь их поменьше.

– Почему? – удивился отец Ода.

– Так это наша работа. Обыскивать корабли, прежде чем они выйдут.

– Зачем?

– Проверяем, чтобы никто из врагов не сбежал.

– Врагов? – Священник изобразил удивление.

Йорунд сделал хороший глоток эля.

– Поговаривают, отче, что Утредэрв в Лундене. Знаешь, кто это?

– Кто ж не знает.

– Тогда ты понимаешь, что такой враг им тут не нужен. Поэтому они сказали: найдите его, сообщите нам и схватите.

– И убейте? – спросил я.

Йорунд пожал плечами:

– Кто-то убьет, но едва ли это будем мы. Да и нет его тут. Что он здесь забыл? Все это просто слухи. Грядет война, а с ней обычно приходят слухи.

– Так разве она уже не началась? – задал вопрос священник. – Я слышал, повсюду уже дерутся.

– Дерутся-то всегда, – буркнул Йорунд. – Я имею в виду настоящую войну, со «стенами щитов» и армиями. И она нам ни к чему.

– О чем ты? – сдержанно поинтересовался Ода.

– Отче, сбор урожая не так уж далеко. Не должно нас быть здесь, не сейчас. Нам дома нужно быть, острить серпы. Делать настоящую работу! Пшеница, ячмень да рожь сами собой не сожнутся!

При упоминании ячменя рука моя дернулась к молоту, но нащупала деревянный крест.

– Вас сюда призвали? – спросил я.

– Наш саксонский лорд, которому до урожая заботы нет.

– Этельхельм?

– Кёнвальд, – ответил датчанин. – Но земли свои он держит от Этельхельма. Так что ты прав: это Этельхельм призвал Кёнвальда на службу.

Йорунд подлил себе эля из кувшина.

– А Кёнвальд призвал тебя? – продолжал расспрашивать я.

– Разве у него был выбор? Урожай не урожай.

– А у тебя был? – спросил Ода.

Дан снова пожал плечами:

– Мы присягнули Кёнвальду, когда обратились в христианство. – Он помедлил, возможно, вспоминал о том, как датские поселенцы в Восточной Англии не смогли отстоять в войне право иметь своего короля. – Мы сражались против него и проиграли, но он сохранил нам жизнь, сохранил наши земли и позволяет нам процветать, так что теперь мы обязаны сражаться за него. Кто знает, вдруг до сбора урожая все еще и закончится?

– Дай Бог, – проронил Ода.

– Может, войны вовсе не будет? – предположил я.

– Когда двум королям нужен один трон? – язвительно спросил Йорунд. – Хорошие люди погибнут, только чтобы решить, какая именно венценосная задница будет согревать проклятое сиденье.

Услышав сердитые голоса, он обернулся, а раздавшийся женский крик заставил меня вздрогнуть.

– О боже, – простонал дан.

Перебранка слышалась с верхнего этажа. Кто-то взвизгнул, и тут мужчина свалился с лестницы. Это был молодой парень, который пролетел, ударяясь о ступеньки, и растянулся на полу без движения. Люди вскочили с мест, то ли чтобы помочь бедолаге, то ли чтобы возмутиться таким насилием, но вскоре словно языки проглотили.

Все стало ясно, когда кое-кто показался следом на лестнице. Здоровенный детина. Сначала мы разглядели его сапоги, затем толстые бедра. Потом, наконец, он появился целиком, и я узнал Ваормунда. С голым торсом, одежда перекинута через руку, он нес пояс с пристегнутым к нему мечом в ножнах – большой клинок для большого человека. В таверне не слышалось ни звука, кроме тяжелого топота его сапог по ступенькам. Сделав несколько шагов, верзила остановился и обвел комнату пустым взглядом. Бенедетта охнула, и я положил свою ладонь на ее, призывая к тишине.

– Отребье! – рявкнул Ваормунд на весь зал. – Мелкий датский ублюдок вздумал попользовать мою женщину. Сказал, чтобы я поспешил! Еще кто-нибудь хочет попользоваться ею?

Он выждал, но никто не издал ни звука. Вид у него был пугающий: обхват мускулистой груди, злость на лице и размеры тяжелого меча заставили всех в комнате притихнуть. Бенедетта стиснула мою руку под столом – отчаянно и крепко.

Ваормунд преодолел последние ступени, помедлил снова, посмотрел на юнца, посмевшего его оскорбить. Потом очень расчетливым движением пнул его. Пнул еще раз и еще. Мальчишка взвизгнул, и больше мы не слышали ни единого звука, кроме тех, которые производили массивные сапоги Ваормунда, сокрушающие распростертое тело.

– Восточноанглийское бабье! – презрительно фыркнул Ваормунд.

Он снова оглядел таверну в явной надежде, что кто-то еще бросит ему вызов, но никто ничего не сказал и не пошевелился. Посмотрел он и в наш угол, но увидел только две закрытые капюшонами фигуры и священника. Свет лучины был слабый, комната темная, и разглядеть нас было трудно.

– Чертово бабье эти даны, а не мужики! – Верзила все еще пытался устроить драку. Когда никто не ответил, он схватил с ближайшего стола кувшин с элем, осушил его и вышел в ночь.

Бенедетта тихонько плакала.

– Ненавижу его, – шептала она. – Ненавижу!