Великий Кристалл. Памяти Владислава Крапивина Зонис Юлия

Святослав Логинов

Из «Мемурашек»

Звери

(Фантасмагория)

Улица, на которой мы живем, называется Зверинской, хотя никаких зверей на ней нет. Звери живут в зоопарке неподалеку, мы ходим туда, когда гуляем с бабушкой. Зоопарковые звери знакомы и не опасны, если, конечно, не соваться к ним в клетку. Мы кормим кабана набранными в парке желудями, кидаем ириску медведю. Леопард, снующий по вольеру, на миг приостанавливается и смотрит мне в душу пронзительными желтыми глазами. Я не боюсь, пока он здесь можно не бояться.

Другие звери, куда более страшные, живут во дворе, на лестнице дома и даже в нашей квартире. Я называю их зверями, потому что еще не знаю слова «чудовище». На заднем дворе среди мусорных баков живет Сторожилка, в подвале тетя-Мотя, на чераке дед-Бородед. Вокруг этих страшилищ всегда увиваются кошки, которые шпионят за тобой, а потом, когда ты попадешься, станут смотреть, что сделает с тобой охвативший тебя ужас.

Квартира населена зверьем еще плотнее. Свободны от потусторонних сил только комнаты соседей и кухня. В длинном коридоре обитают Темновалка и Длинноручка. Это здоровенные трехметровые тетки с самым скверным характером. В электрическом счетчике скрывается вредная Светловалка. Если зажечь в коридоре свет, Светловалка прячет своих неуклюжих подруг, делает их невидимыми. Но попробуй в одиночку поиграть в коридоре свет может внезапно выключиться. Безымянный зверь живет в туалете. Если дернуть за ручку слива воды он ужасно рычит.

В комнате под родительской кроватью сидят еще две твари. Они смотрят из темноты немигающими светящимися глазами, а когда папа засыпает, они начинают рычать. Бесконечные ночные часы я лежу без сна в кровати, не смея шевельнуться, не смея моргнуть, гляжу в эти безжалостные глаза. Если уснешь они вылезут, пошевелишься бросятся сразу. Мне нужно в туалет, писать хочется нестерпимо, но нельзя даже позвать маму. Ну вот, опять кровать мокрая… Мама утром скажет, что такой большой мальчик должен уметь просыпаться. А я и не спал… Папа сонно ворочается, и звери на минуту перестают рычать.

Однажды днем я взял кусок пластилина и замазал блестящие уголки лежащих под кроватью чемоданов. Страшные глаза погасли, несколько ночей я спал спокойно. Но потом во время уборки мою самодеятельность обнаружили и заставили счистить весь пластилин. На следующую ночь гипнотический взгляд вновь смотрел в мою душу.

Под высокой голландской печкой, что выходит разом в коридор и две комнаты нашу и бабушкину, лежит Лепешка. Это действительно лепешка диаметром около метра и толщиной сантиметров двадцать, из серой слоновьей кожи. Лепешка может выползти на середину комнаты и начать расти, пока не превратится в морщинистый столб почти до потолка. Тогда на столбе откроются два желтых глаза, а из стен, пола и потолка вылезут раскаленные докрасна железные прутья и медленно и очень больно проткнут тебя насквозь. Я видел Лепешку, когда болел свинкой и лежал с высокой температурой. Не знаю, что спасло меня тогда.

Сбылось обещание, которое я прочел в пронзительных кошачьих глазах. Леопард ушел из зоопарка и поселился в нашей квартире в коридоре. Теперь, если захочешь пройти в бабушкину комнату, нужно бежать стремглав, проскакивая под когтистыми лапами метнувшегося в прыжке зверя.

– Никакого леопарда в коридоре нет!  говорят взрослые.

– Отвести его в коридор и оставить там, погасив свет, предлагает папа.  Пусть сам поймет, что там ничего нет.

Я задыхаюсь от ужаса.

– Нет, так нельзя, говорит мама.

Она берет меня за руку и ведет в темный коридор. С мамой не страшно, звери не посмеют напасть, а мама меня здесь не бросит.

– Вот видишь, и тут никого нет, и тут тоже никого…

Леопард, неслышно переставляя лапы, ускальзывает из-под самой маминой ладони.

– Вот он!

– И тут нет никого.

Страшное открытие: мама не видит зверей, она не сможет меня спасти, ведь нельзя же всю жизнь держаться за мамину руку. А папа так и вовсе хочет меня им отдать.

Мы с Сашей решаем разобраться с леопардом сами. Саша берет топор, которым дедушка колет дрова и который нам строго-настрого запрещено трогать, а я беру самое большое полено, и мы отправляемся в коридор. Леопард кидается нам навстречу, но мы дружно бьем: я поленом, Сашка обухом. Подхватываем обмякшего леопарда и тащим на кухню.

– Вот, смотрите! А вы не верили!

Соседка тетя Маруся поворачивает скучающее лицо:

– Подумаешь, леопард… Выбросьте его в помойное ведро.

Мы тащим леопарда к ведру. С каждым шагом зверь становится все меньше, вот он размером с кошку, вот совсем маленький. И мы кидаем его в ведро. Мгновенно извернувшись, леопардик выпрыгивает из ведра и, быстро вырастая, мчит во тьму коридора. На прощание он оборачивается и одаривает меня взглядом, в котором сквозит обещание мести. Бабушка, мама, тетя Маруся остаются безразличны. Им, взрослым, нет дела до зверей, которые нас жрут.

Надо всей нечистью, взявшей меня в осаду, царит одно инфернальное существо Синевалка. Сама Синевалка нигде не живет и ничего не делает. Она просто главная. Раз в жизни я встретился и с ней. В полной тишине и абсолютной темноте бесшумно отворилась дверь, и в комнате появилось нечто. Конечно, я ничего не мог разглядеть, ощущал лишь два ультрафиолетовых, за гранью зрения, пятна там, где у этого должно быть лицо.

Сон, явь, бред не берусь судить. Я все помню одинаково подробно и зримо. Сюрреальность, данная нам в ощущениях: звуках, красках, запахах…

А вот на самой Зверинской улице никаких зверей нет. Лишь раз в год в первую зимнюю ночь по ней пробегает стая желтых волков и горе тому, кто попадется на их пути.

Двери

(Мистический триллер)

Когда я был маленький, моя кровать была затянута сеткой из толстых веревочек. Потом я вырос, и сетку убрали. Зачем?  ведь я и так прекрасно забирался в постель и вылезал из нее через спинку кровати. Особенно любил это делать через ту сторону, где стоял диванчик, на котором спал Саша. Все-таки лишний повод посидеть вместе с братом, а не сразу укладываться в постель.

Теперь сетки не стало, и ничто не прикрывает меня от ночной комнаты. Зверь из-под кровати дождался своего часа и выполз наружу. У него толстые лапы с локтями, торчащими выше спины, угрюмая морда с желтыми клыками… маленькие глазки никелисто поблескивают. Зверь зацепляется лапами за край кровати, тянется ко мне, разинув чемоданистую пасть. Я вскакиваю, заслоняюсь подушкой и просыпаюсь. Ночная жуть медленно отступает.

За окном утро, светит солнце. Ко мне подходит папа.

– Одевайся скорей, пойдем в зоопарк.

Как странно, в зоопарк мы ходим с бабушкой, а с папой гораздо веселее в артиллерийский музей. Там такие пушки!

Тем не менее мы идем в зоопарк, где все знакомо и привычно.

И там, громко рассмеявшись, папа вталкивает меня в клетку к медведям. Вон оно, он все-таки выполнил свое обещание и отдал меня зверям!

Мечусь по клетке. В голове единственная мысль: «Это не сон, ведь я помню, что проснулся!» Медведь встает и медленно направляется ко мне. Сейчас, когда между нами нет решетки, это совсем иной зверь.

Бросаюсь в дальний угол к лазу, который ведет во внутренние помещения, и оказываюсь в большой квадратной комнате. Комната пуста. Серый неясный свет и четыре закрытые двери, ведущие в разные стороны. На дверях таблички. Я еще не умею читать, но знаю, что там написано. На одной: «Баба-Яга», на следующей: «Колдун». Оборачиваюсь назад, тут надпись «Медведь». Конечно, там медведь, это я знаю отлично, только что оттуда.

На четвертой двери таблички нет. Я не жду ничего хорошего, но без колебаний шагаю туда…

Этот двухслойный сон снился мне десятки раз. За дверью непременно оказывались такие кошмары, по сравнению с которыми смерть в зубах медведя покажется избавлением. Но все-таки каждый раз, оказавшись в помещении с четырьмя дверями, я выбираю неизвестность.

Ника Батхен

Невидима зверушка

(Из цикла «Сказки старого зоопарка»)

Зоопарк – беспокойное место. Там всегда что-нибудь происходит: звери – не плюшевые игрушки, чтобы смирно сидеть по вольерам. Они дерутся, капризничают, болеют, отказываются есть и подчиняться служителям, рожают детенышей, высиживают птенцов, убегают и исчезают. Благоденствие и порядок пугают персонал куда больше, чем внезапные катастрофы: чем длиннее затишье, тем сильней грянет буря. Говоря по секрету, директор порой подстраивал неприятности – «забывал» закрыть шланг или запереть клетку с мышами. Лучше так, чем спасаться от бешеного слона или влюбленного носорога.

Сбежавшее из клетки семейство хорьков никого особенно не удивило: шустрым зверькам только дай волю. Смотрительница Татьян-Ванна, правда, божилась, что заперла клетки с куньими и проврила все замки, но она разменяла шестой десяток, готовилась к пенсии и последний год думала лишь о внуках. Товарищ директор незаметно пожал плечами и простил: годы честной службы весят больше одной оплошности. Но когда по территории, бранясь и плюясь на все четыре стороны, заметались братцы-барсуки, он устроил нерадивой тетехе большой разнос. Бедной женщине стало плохо, пришлось вызывать «скорую». Татьян-Ванну уложили в кардиологию, виноватый директор мотался туда с извинениями, апельсинами и кефиром. А через два дня кто-то выпустил из вольера африканского медоеда…

Милый зверек ничтоже сумняшеся отправился хозяйничать на территории – переворачивать урны, кушать все вкусное, метить все углы и мстить всем, до кого получится дотянуться. Мстительность хулигана и доконала. Снотворное его не брало, бутылку рома он выхлебал без вреда для себя, а вот у клетки Раджи, куда медоед забрался, чтобы набить морду тигру, оказался съемный верх. Там беглеца накрыли железной сеткой и уволокли по месту прописки, невзирая на гневные вопли.

На следующий день директор объявил сбор всех частей – от зеленых юннатов до сторожа Палыча. И, ласково заглянув в глаза собравшимся, попросил честно признаться, у кого за последние месяцы случались неприятности и какие. Сотрудники начали каяться – сперва неохотно, но, когда директор пообещал уволить каждого десятого, языки развязались. Половина фиаско не имела отношения к делу: утащить под рубахой пять кило свежей свинины, подменить умершего от разрыва сердца ценного кролика или, скажем, уединиться в пустом слоновнике – зазорно, но не фатально. А вот остальные неурядицы складывались в систему.

Кто-то потихоньку подворовывал по складам и на кухне – то пяток яиц исчезнет, то виноград, то кусочек свежей печенки. У ветеринара Коркия пропадали сладкие булочки и печенье – он грешил на уборщицу, а дело было вовсе не в говорливой старухе. У практикантки Липочки кто-то спер новенькие польские туфли – ни разу не успела надеть. В птичнике прямо из клетки упорхнула в никуда редкая горлица и чудом не улетел старенький какаду: дверца оказалась распахнута настежь. Гималайского медвежонка, фретку и павиана кто-то хорошо покусал за передние лапы. И это не считая мелочей – распотрошенных мусорных баков, утопленных в пруду ключей, тряпок и мисок.

На прямой вопрос «кто виноват», сотрудники пожимали плечами, разводили руками и прятали взгляды. Скорей всего, проказничал зверь, некрупный, активный и любопытный хищник. Но в зоопарке возможно всякое. И невозвратных побегов за последние месяцы не случалось, даже хорьков переловили и посадили назад…

Юннаты Гоша и Кеша, неразлучные, рыжие и хитрые, как лисята, близнецы двенадцати лет от роду, долго мялись и прятались за спины старших товарищей. Но наконец решились:

– Я видел! Нет, я! Мы видели… точнее, не видели!

– Чего вы не видели? – рявкнул директор.

– Ничего! – покраснели близнецы. – Точнее, видели!

Директор плюхнулся мимо стула, секретарша помогла ему подняться и привести в порядок одежду. Из спутанного рассказа близнецов стало ясно, что они не только замечали цепочки чьих-то мокрых следов на асфальте, но и своими глазами видели, как раскрывалась сумочка практикантки Липочки, оттуда выплывал шоколадный батончик, кое-как обдирался и с чавканьем исчезал в воздухе. Более того, уяснив вкусы невидимой зверушки, близнецы прикормили ее на печенье и даже пару раз умудрились погладить по жесткой шерсти.

Прекрасная идея! По словам близнецов, зверушка чаще всего прогуливалась вокруг пруда, подле обезьянника и клеток с куньими. Там и поставили самозахлопывающиеся ловушки, зарядив их печеньем. Забежит зверек в клетку, цопнет лакомство – а дверка возьми да и захлопнись! Пару дней вокруг ловушек царила тишина; впрочем, и хулиганства поприутихли. На третий день сторож Федор, сменщик и собутыльник Палыча, ожидал директора прямо у ворот зоопарка:

– Попался, который кусался! Взяли мерзавца, товарищ директор, ступайте полюбоваться!

Две ловушки ожидаемо пустовали, но третья, установленная подле пруда, раскачивалась, булькала, скрежетала и верещала – кто-то разгневанный метался внутри. Довольный сторож с усилием приподнял клетку:

– Доигрался, ворюга! Сейчас за каждую печенюшечку рассчитаешься! Ай… Ай! Ай!

Невидима зверушка метко цопнула Федора за палец, пострадавший уронил ловушку, дверца раскрылась – и пленника как не бывало. Директору почудилось, что он слышит цокот коготков по асфальту и сердитое бульканье, но брань сторожа перекрыла весь звуковой фон.

Ловушки выставляли еще несколько раз, наживляя печеньем, котлетами и рыбешками – к вящей радости зоопарковых воробьев и котов: им поутру доставались нетронутые лакомства. Зверушка игнорировала приманки, обходясь доступной добычей. И начала шутковать по-крупному. Добралась в кладовой до корзины бананов и понадкусывала все до единого. Перегрызла электрический провод, обесточив холодильную камеру. Выпустила павианов посреди бела дня. Посетители в ужасе разбежались от вольного стада, а обезьяны повели себя совершенно по-человечески – нашумели, напачкали и передрались между собой. Скандал вышел громкий, приезжали корреспонденты из городской газеты и сделали такой неприятный репортаж, что директора вызывали в горком.

Вскоре воровство переросло в откровенные кражи – то поутру исчезнет мешок картошки, то свиной окорок, то ящик с экзотическими фруктами. Следом стали пропадать лопаты, ведра и прочий хозяйственный инвентарь.

На заграничной газонокосилке терпение директора лопнуло. На ночь по всему зоопарку начали расставлять капканы – подле каждой кладовой, кухни и стратегически важных клеток. Попались пять кошек, две бродячие собаки, ветеринар Коркия, шимпанзе Улугбек, сторож Палыч… Когда очередной чудо-прибор защелкнулся на ботинке товарища директора, идею признали неудачной и прекратили.

Патрули тоже отпали. Сперва сотрудники охотно согласились объединяться в пары и обходить территорию зоопарка с целью поймать или отпугнуть воришку. Но спустя небольшое время выяснилось, что большинство патрульных либо мирно дремлет в дежурке, либо соображает на троих с Палычем. Ветеринар Коркия после совместного дежурства с секретаршей Антуанеттой как честный человек сделал ей предложение, секретарша как разумная девушка отказала. А грабежи и безобразия не прекращались.

После очередного гневного монолога директора практикантка Беллочка привела в зоопарк служебного пса Джульбарса: ее дядя работал кинологом. Овчарка обнюхала места преступления, покружила по дорожкам, но с первого раза следов не взяла. Поразмыслив немного, директор уговорил Беллочку на ночную засаду. Будь он помоложе, романтичная прелесть молодой практикантки, нежный румянец, темные кудри и высокая грудь не оставили бы его равнодушным. Но, увы, он давно уже не срывал розы в прекрасном саду любви, даже призывные взгляды из-под невероятно длинных ресниц не сработали. Поведение овчарки волновало директора куда больше. Джульбарс явно нервничал, шумно втягивал воздух мокрым носом, переступал с лапы на лапу и тихонько поскуливал. Вот он насторожил уши, напрягся словно струна – и рванул в темноту, волоча за собой поводок. Директор, задыхаясь и перхая, помчался следом. Он услышал падение грузного тела, яростное рычание и крики о помощи – тот, на кого напала овчарка, явно не был некрупным хищником.

Потрясая фонариком, директор помчался на звук. И замер с открытым ртом, глотая воздух, как рыба. На газоне валялся товарищ Гузь, красавец завхоз, кандидат в члены партии, обожатель субботников и трудовой дисциплины. На груди преступника стоял лапами гордый Джульбарс. Вокруг валялись драгоценные фрукты, кои директор с таким трудом снова достал на базе. Поговаривали, что завхоз подворовывает, но кому не случалось унести в кармане банан или утащить в авоське неучтенный излишек репы? Пока звери оставались сытыми и ухоженными, директор закрывал глаза на мелкие шалости – всем хочется кушать. Но грабеж среди бела дня?!

Завхоз бормотал что-то о малых деточках, однако товарищ директор знал: Гузь жил вдвоем с дородной супругой, их единственный сын завербовался на БАМ и сбежал от родителей на край света. Милиция – и никаких гвоздей!

– Звони!

Беллочка побежала к телефонной кабинке. «Бобик» приехал быстро, завхоза забрали куда положено. Директор торжествовал победу, выписал премию отдельно Беллочке и отдельно Джульбарсу, взял отгулы и уехал в загородный пансионат поправлять нервы. По возвращении его, разумеется, ждал сюрприз.

На этот раз хулиган забрался прямо в кабинет руководства. Поигрался с бумагами, вывернул ящики, разодрал в клочья чучело белой совы, разбил чашку и оставил следы своего пребывания – видимые и обоняемые. Определенно некрупный зверь – кто-то из куньих, лемур или, скажем, прыткий валлаби. Жаль, отпечатки лап оказались нечеткими.

Снова призвали Джульбарса. В первый же вечер умный пес выследил негодяя. С лаем набросился на пустой с виду фонарный столб, носился как угорелый между клетками птичника, напугав до одури мелких птах, плюхнулся в пруд и вернулся запыхавшийся и виноватый, зажав между ног мокрый хвост. Поймать завхоза оказалось куда как легче.

Разъяренный директор пообещал пятьдесят рублей и неделю отпуска тому из сотрудников, кто изловит невидимого бандита. Желающих набралась уйма, идеи их посещали самые разнообразные. Юннаты подвесили над дверью кухни мешок с мукой, дабы обсыпать воришку и сделать его видимым. Обсыпало толстую повариху, она смертельно обиделась и положила на стол заявление, а зверье на два дня осталось без каш и пойла. Хитроумный Рувим Есич отчитал подопечных и вместе с мальчишками установил на газоне столб, увешанный колокольчиками, лентами, зеркалами, медовыми пряниками и пахучими кусочками ливерной колбасы. Столб смазали свежей смолой: кто полезет – прилипнет, поднимет шум. Любопытный воришка полез – тут Рувим Есич не просчитался, – но, едва увязнув лапой, запаниковал, удрал и впредь игнорировал приманку – в отличие от зоопарковых крыс и ворон, которых приходилось отдирать от столба и отмывать, невзирая на сопротивление. Сторож Палыч по старинке воспользовался сачком и даже поймал кого-то, но паршивец прогрыз сетку и удрал, пока сторож ходил за клеткой. В зоопарке царили разброд и шатание.

Почесав в затылке, директор сходил домой за антикварным «Платоном», нагрузил «дипломат» бананами и отправился на поклон к шимпанзе Улугбеку. Брюхатый умник единственный из животных имел ключи от собственной клетки, знал все, что творится в зверинце, и выражал свое мнение по любому вопросу. Дары приняли благосклонно, особенно «Государство»: местную библиотеку шимпанзе давно освоил, а газеты терпеть не мог. Выслушав долгий рассказ о постигших зоопарк бедствиях, он поковырял в зубах щепочкой, промолвил: «Взятка» – и погрузился в чтение. Пришлось пробовать – вдруг подкуп и вправду поможет угомонить бандита?

Ответственными назначили юннатов Гошу и Кешу: в конце концов, им единственным удалось наладить контакт с невидимой зверушкой. Каждый вечер после закрытия зоопарка ребята расставляли на газонах миски с печеньем, виноградом и ливерной колбасой, раскладывали игрушки – баночки, погремушки, яркие лоскуты. И подманивали зверушку, выхваливали, называли ласковыми именами. Даже научились играть с ней. Мальчишки бросали мячик, зверушка бежала за ним, цокая коготками, ловила и отпускала – бросай еще, маленький человек! Безобразия кончились, на мелочи вроде погрызенной репы или рассыпанного зерна директор больше не обращал внимания. Все замки и засовы в клетках усилили, побеги прекратились.

А потом преступник попался сам. Средь бела дня вдруг отчаянно затрубил мамонт Вася. Служители сбежались к мамонтятнику, Рувим Есич с питомцами тоже поспел. Бурый гигант топтался на месте, размахивал хоботом и всячески привлекал внимание. А в грязной воде рва, окружающего выгул, плескался и орал искомый зверь, отчаянно царапая бетонный бортик в попытках выбраться. Побежали за сачком и граблями, сунули в ров метлу – тщетно. Кто-то остромордый и толстопопый явно тонул и по мере того, как пачкалась шерсть, становился видимым. Близнецы не выдержали – скинув курточки, они один за другим сиганули в ров. Шустрый Кеша ухватил воришку за шкирку, Гоша вцепился в воротник рубашки брата, а мамонт вытянул хобот и помог обоим подняться наверх.

Виновник торжества верещал, булькал и пытался вырваться, но его, конечно, никто не выпустил. Воришкой оказался жирный енот, судя по выражению мордочки, не испытывающий ни капли раскаяния. Почесав в затылке, директор даже вспомнил, что с год назад один нетрезвый товарищ приволок в зоопарк бесхозного детеныша, якобы подобранного в Псебае, и заломил за животное такую цену, что пришлось выгнать без разговоров. Славная вышла месть…

Спасенный енот дрожал, облизывался и, по мере того как сохла шерсть, становился прозрачней. Еще немного – и исчезнет опять! Положение спасли юннаты – идея обсыпать зверя мукой оказалась правильной. Еноту обеспечили персональную клетку, накормили от пуза, назвали Штирлицем и стали думать – что же с ним делать дальше. Выпускать в экспозицию перепачканное мукой чучело – зрители не поймут. Держать взаперти невыгодно, да и бессмысленно: здесь зоопарк, а не сиротский приют. Выпустить в лес – сдохнет, привык уже к дармовой легкой добыче. Усыпить? Будь енот больным или агрессивным, директор бы задумался, но молодым здоровым животным всегда старались сохранить жизнь. Если б Штирлица удалось предъявить публике… Ветеринар Коркия тщательно обследовал воришку, но причины невидимости установить не смог. Скорее всего, дело было в экзотических водорослях вроде хлореллы, отражающих свет, но и колдовские штучки не исключались – мало ли, кто и зачем подселил зверя.

Положение спасли близнецы: они попросили взять енота на поруки, клятвенно обещая, что никаких проблем Штирлиц более не доставит. Директор подумал и согласился: других вариантов он тоже не видел.

Мальчишки стали поочередно навещать пленника, таскать ему печенье, играть и гладить. Носить шлейку боец невидимого фронта согласился, хотя и без удовольствия, а вот от бубенчика на шее наотрез отказался. Зато начал откликаться на кличку и подходить на зов. Близнецы стали выводить енота погулять вдоль пруда, утащили показать в школу, потом в кружок при Доме пионеров. А в один прекрасный день явились в зоопарк вместе с мамой, согласной на все, включая невидимого енота в городском доме. Директор вздохнул для приличия и немедленно согласился. Благо Штирлиц не числился на балансе, обошлось без лишних бумаг. Енот с возу – на душе легче.

Директор тяжело вздохнул, закрыл дверь за счастливыми юннатами и погрузился в бумаги. Неопознанная серая птичка, уже пять лет занимавшая угловой вольер птичника, судя по всему, оказалась фениксом и со дня на день собиралась переродиться. Только этого зоопарку и не хватало!

Сергей Удалин

Ты когда-нибудь пробовал угнать лошадь?

Ветер сгонял утренний туман с реки к покатому берегу. Там, прямо у воды, стояли в ряд шесть допотопных самолетов, прозванных в народе кукурузниками. Нелепые, несуразные, они напоминали то ли огромных кузнечиков, то ли опрокинутые ветряные мельницы. Теперь-то Степан уже с ними немного пообвыкся, а вчера с перепугу решил, что у него начались видения, как у бабки Агафьи. Та, помнится, все ангелов видела, с красными звездами на крыльях. Но в ангелов Степан ни в какую не поверил бы, а вот в заночевавшие посреди чистого поля самолеты поверить пришлось.

После ночи у костра утренняя кисловатая сырость неприятно щекотала между лопатками. Степан вместе с Шандором стояли на взгорке, и смотрели, как ребятня суетится вокруг летающих мельниц обливает водой из ведра, чистит, скребет. Совсем как цыгане купают своих коней. Да это и были их кони. А они были самыми настоящими цыганами, летающими цыганами.

Глядя на мелькающие на фоне растопыренных крыльев силуэты, Степан невольно представлял себя на их месте. Понимал, что никогда не окажется, но все равно представлял. И до сих пор ждал, что Шандор позовет его с собой. Не осмеливался попросить, сам не верил в такое чудо, но все равно ждал. А Шандор, конечно же, догадывался, о чем он думает. Догадывался, но начинать разговор не хотел. Только попхивал трубкой и одобрительно щурился на своих цыганят. Вчера вечером он был не в пример разговорчивей…

Степан не видел, как они прилетели возился с мотором своей полуторки, гремел ключами и громко, с чувством, ругался. Оно, конечно, правда он сам виноват. Решил не ехать в обход к мосту, а переправиться вброд и выгадать лишний час. И в итоге застрял здесь до вечера. Но сам-то сам, да только его развалюха заглохла прежде, чем успела зачерпнуть воды. Стартер полетел, или еще что. Вечно у нее летает не то, что нужно. Вот Степан и костерил свою колымагу на чем свет стоит и услышал шум моторов, когда первый кукурузник уже заходил на посадку.

Самолет остановился, из кабины лихо, словно из седла, спрыгнул немолодой уже человек, не узнать в котором цыгана мог только тот, кто никогда о цыганах не слышал. Черная шляпа, красная косоворотка под кургузым пиджаком, полувоенные галифе, заправленные в яловые сапоги. Пока он подходил к Степану, на лугу пристроились еще пять таких самолетов, и из них высыпала толпа чернявых шумных подростков. Десятка полтора, целый табор. Как они только там все разместились?

Должно быть, Степан так и стоял бы с открытым ртом, но от изумления выронил ключ, тот звякнул, упав на камень, и этот обыденный звук привел шофера в чувство

– Бахтало! – поздоровался цыган, остановившись в пяти шагах от Степана. – Помощь нужна?

От помощи Степан бы не отказался. Но о цыганах он наслушался всякого, и потому настороженно спросил:

– А взамен?

Цыган усмехнулся, почесал седеющую бороду и ответил:

– Бензинчику плеснешь, сколько не жалко.

– А разве вам такой сгодится? – удивился Степан.

– Нам любой сгодится, – еще шире улыбнулся цыган.

Степан оглядел выстроившиеся в хвост друг другу самолеты и покачал головой.

– Так это ж капля в море получится.

– Я же сказал: сколько не жалко, – уже жестче повторил цыган.

Не то чтобы Степану было жалко: бензина он малость сэкономил, да что толку теперь с этой экономии? И возиться с мотором ему уже порядком надоело. Вдруг этот седобородый и вправду ему поможет? Не понимал бы в машинах, не предложил бы. Или это какая-то цыганская хитрость? Ай, ладно, была не была терять-то нечего.

Степан вздохнул и полез в кузов за заначкой трофейной немецкой канистрой. К нему тут же подбежал один из цыганят, схватил тару и помчался к самолетам.

– Эгей! Канистру только верните! – крикнул вдогонку Степан, но в ответ услышал лишь топот босых ног.

– Вернем, вернем, – усмехнулся седобородый. – И машину починим. А ты отдохни пока. Поди, намаялся за день.

Они и в самом деле разобрались с поломкой за каких-то полчаса, но к этому времени уже совсем стемнело, и Степан не рискнул перебираться через реку вслепую. Лучше заночевать здесь, а с утречка двинуться к дому. Тем более что новые знакомые настойчиво звали его погреться у костра.

А там Шандор, как звали седоволосого, рассказал ему о Красном баро. Цыганята, конечно, слышали эту историю сотню раз, но, похоже, были готовы слушать еще столько же и сидели развесив уши, отвлекаясь только для того, чтобы выкопать из углей очередную картофелину.

Картофель они прихватили из кузова полуторки, но Степан возмущаться не стал и тоже налегал со всей силой проголодавшегося молодого организма. А картошка пропеклась на славу рассыпчатая, с дымком, только очень горячая, так что Степану приходилось долго перекатывать ее сначала в руках, а потом и во рту, прежде чем проглотить следующий кусок. Поэтому и он тоже редко перебивал рассказчика вопросами, разве что короткими в два-три слова. И снова слушал, слушал историю о Красном баро…

– Во время войны он был тогда совсем еще чхавэ, моложе этих пострелят их табор обстреляли немецкие самолеты. Погибли все: и мать, и отец, и братья, и сестры, только он один уцелел. Его подобрали механики авиаполка и взяли к себе. В этом полку на самолетах летали только женщины. Ну, знаешь, наверное, их еще ночными ведьмами называли. Они настояли, чтобы мальчика оставили при них, больно уж он им понравился. Только баро женщин сторонился и тогда, и потом. Видать, не только родных потерял в тот день, когда расстреляли его табор. Сам он об этом не рассказывал, но догадаться не сложно. Только раз изменил себе, и ничем хорошим это не кончилось…

Шандор умолк, запыхтел трубкой, и Степану пришлось таки задать вопрос с набитым ртом:

– А почему Красный баро?

Старый цыган разгладил бороду.

– Эти самые женщины и придумали ему такое прозвище. Вроде как был когда-то такой знаменитый летчик. Только сам баро, помня о том, что случилось с его табором, самолетов поначалу побаивался. Думал, что все они хотят только одного убивать. Но раз уж он все время крутился возле механиков, волей-неволей пришлось им помогать: инструмент подать, в кабине после работы прибраться и снаружи самолет почистить. Постепенно привык, а потом научился понимать душу машины.

– Душу? Машины? – недоверчиво хмыкнул Степан.

– Напрасно смеешься, – покачал головой Шандор. – У любой машины есть душа, и у твоей тоже. Только ты ее не чувствуешь, вот она и капризничает. А баро это умел как никто другой. И в конце концов он понял, что его самолеты не хотят убивать. Они просто хотят летать, свободно, как птицы. И однажды, когда война уже кончилась, баро сел в свой любимый самолет и улетел.

– Украл? – все так же насмешливо спросил Степан.

– Почему сразу украл? – не то обиделся, не то притворился обиженным Шандор. – Не украл, а угнал. Это совсем другое дело. Вот ты когда-нибудь пробовал угнать лошадь?

Степан замотал головой.

– И хорошо, что не пробовал, – усмехнулся цыган. – Не пойдет с тобой лошадь, как ни старайся. Нужно почувствовать ее душу, понять, чего она хочет, и чтобы лошадь поняла, чего хочешь ты, и тогда она убежит с тобой. И машина, если ее понять, улетит с тобой хоть на край света без бензина, без крыльев. Улетит, потому что сама хочет улететь.

– Да ну? – не поверил Степан, но рот его был набит уже подостывшей картошкой, так что Шандор просто не услышал его и продолжал рассказывать:

– Вот такую машину и выбрал себе Красный баро. И улетел. А потом встретил меня и других цыган, научил нас понимать машины, помог угнать другие самолеты, и у него появился целый летучий табор. Так мы с тех пор мы и кочуем.

Степан слушал старого цыгана и не мог поверить. Но и не верить тоже не мог, потому что видел своими глазами, как они прилетели. И где-то в глубине души хотел бы улететь с ними. Но все равно до конца не верил. Просто слушал историю. И не удержался от еще одного вопроса:

– А где он теперь?

Лицо старого цыгана помрачнело, он укоризненно посмотрел на Степана. Тому сразу стало неуютно, неудобно сидеть на шершавом бревне. Он заелозил задом, ударился о сучок и еще больше расстроился. Нет, а что такого-то? Ну спросил. А почему бы и не спросить, раз Шандор сам не говорит? И почему не говорит, раз уж взялся рассказывать? Может быть, вспоминать не хочет? Может…

– Он что, умер? – наконец-то сообразил Степан.

Шандор снова раскурил трубку, закашлялся, а потом продолжил рассказ:

– Не зря баро сторонился женщин. Не зря сохранял сердце холодным, как лед. Видать, чувствовал, что погубят они его. Но однажды растаяло его сердце. Повстречал он красавицу Зару и захотел, чтобы она улетела вместе с ним. Пригнал для нее красивый маленький самолет, но она только рассмеялась в ответ. Сказала, что ей не нужна игрушка, то если она когда-нибудь куда-нибудь полетит, то только на настоящем, большом самолете. И баро угнал для нее большой самолет. Но когда угонял, то думал не о машине и ее душе, а о Заре и своем сердце. Потому и не разобрал, чего хотела машина. А это была боевая машина, и она хотела убивать. И как только взлетела, сразу погналась за мной, чтобы сбить мой самолет. Баро понял свою ошибку и попытался отвернуть, но было уже поздно. Меня-то он спас, но с машиной не справился, и они на полной скорости врезались в землю.

Шандор замолчал, посмотрел на своих цыганят и беззлобно прикрикнул:

– А что это вы тут расселиь? Ну-ка все спать, а то утром вас не добудишься!

Мальчишки неохотно разбрелись, а Шандор снова обернулся к Степану.

– Вот так и вышло, что я теперь живу вместо него. Стараюсь жить как он. Все мои прежние товарищи давно уже осели, а я все кочую. Набрал себе мальчишек, пусть попробуют настоящей воли. Может, из кого-то из них новый баро получится. Тогда и я уйду на покой. А то что-то староват стал. Раньше всю ночь мог вот так у костра просидеть, и ничего. А теперь после полуночи сразу в сон клонит. Ты, если хочешь, посиди еще, а мне пора на боковую…

– Ветер поднимается, – сказал наконец Шандор и вынул изо рта трубку. – Пора лететь.

Степан в последнем порыве надежды посмотрел прямо в карие цыганские глаза, и прочитал там неумолимый ответ. Все правильно, кто он такой, чтобы на что-то рассчитывать? Случайно встреченный в пути человек, каких в жизни Шандора были сотни, если не тысячи. Поговорили и разошлись. Только зачем нужно было все это ему рассказывать? Неужели ради канистры бензина? Или просто для забавы? Кто их знает, этих цыган. Да и не так уж это важно. Теперь уже ничего не важно.

– И мне тоже… – с трудом выговорил Степан и запнулся, – тоже пора.

Шандор кивнул, протянул руку.

– Лачё дром, тукэ.

– И тебе не хворать.

Цыган подошел к самолету, степенно, без прежнего ухарства забрался в кабину. Завел мотор. Оглянулся. Махнул рукой своим цыганятам, и те проворно, словно играя в чехарду, расселись по машинам. Через минуту над лугом уже раздавалась слаженная песня шести моторов. Один за другим, самолеты развернулись, пробежались вприпрыжку по траве и оторвались от земли. А потом и вовсе растаяли в туманной дымке.

Табор уходил в небо, а Степан стоял на земле, уже перестав махать им вслед, но еще не опустив руку. И вдруг обернулся, расслышав новый звук. Обернулся и обомлел. Его развалюха с отчаянным ревом неслась по лугу вдогонку за улетевшими самолетами. Фыркала, кашляла, подпрыгивала на кочках, но упорно набирала ход. И казалось, с каждым прыжком поднималась все выше над землей.

Марина и Сергей Дяченко

Крыло[1]

* * *

Двор стоял опрокинутым колодцем, и на квадратном дне его плавали облака.

Внизу, там, где стенки колодца упирались в асфальт, цветными фишками ночевали машины. Утром и днем их было мало, и освободившееся пространство покрывалось меловыми узорами девчонки расчерчивали «классики», мальчишки площадку для игры в «квадрата». Иногда билось стекло, и голоса взметывались, ударяясь о стенки колодца, высоко-высоко, к самому дну. К облакам.

Вечером машины возвращались, выстраивались в ряды, и каждая прятала под брюхом свою частичку мелового узора.

Лето было длинное; в распоряжении Егора оказался целый балкон, три метра в длину и полтора в ширину, огромный балкон, на котором без труда можно развернуть самую тяжелую, самую неуклюжую коляску.

Вечером на всех четырех стенах колодца загорались окна. Высвечивались электроогнями сотни, тысячи судеб, защищенных от чужого взгляда только тонкой тканью штор, а шторы падали небрежно, оставляя неприкрытыми целые лоскуты вечерней жизни…

Тогда Егор брал бинокль, ложился локтями на облупившийся поручень балкона и смотрел.

Он видел люстры и обои, закопченную кафельную плитку, чьи-то белые майки на веревках, халаты, поцелуи, скандалы, уроки, тени на стенах, мутные голубые глаза телевизоров, дни рождения, посуду на полках, обеды и ужины, хитрости, измены, слезы.

Люди жили и хорошо, и плохо. И спокойно, и нервно. Разводились и сходились опять; одинокий толстячок с шестого этажа наконец-то женился и вот уже три месяца был счастлив. Мальчишке с седьмого, ровеснику Егора, купили велосипед; странноватый парень с пятого куда-то пропал, окна стояли темные, и пылились на подоконнике шеренги пустых бутылок…

Старушка с седьмого этажа была Егору симпатичнее прочих жильцов. Каждое утро она выходила на свой балкон, чтобы срезать к завтраку пять перышек лука, росшего вместе с петрушкой и чернобривцами в цветочных ящиках; она делала это с таким трогательным постоянством, что Егору стало не по себе, когда однажды утром лук на балконе остался нетронутым… Он видел, как собравшиеся на поминки гости напились вдрабадан, а старушкин зять, дородный мужчина лет пятидесяти, забыл даже притворяться, будто чем-то огорчен…

Прошло десять дней, и старушка забылась. Мальчишка с седьмого этажа колесил по двору и не давал приятелям прокатиться.

Солнце редко заглядывало на балкон Егора окна их с мамой квартиры были обращены на север. Зато противоположная сторона колодца была освещена совсем не плохо, и Егора это устраивало, он мог продолжать наблюдения не только вечером, но и днем…

На четвертом родились близнецы.

Семейство с шестого уехало в отпуск.

А на пятом затеяли не то ремонт, не то переезд. Нет, все-таки переезд; теперь Егор целыми днями наблюдал, как старые хозяева опустошают комнаты и грузят на грузовики утварь, и как потом появляются новые хозяева, как они выметают мусор и меняют обои, как приколачивают карнизы и вешают на них цветные занавески тонкие, почти прозрачные, так что заглянуть за них по-прежнему не составляло для Егора никакого труда…

У новых жильцов была дочь. Наверное, она была чуть старше Егора; во всяком случае, вытягиваясь на кровати и сопоставляя длину своего тела с высотой дверного косяка, он пришел к выводу, что девочка из квартиры напротив чуть выше его ростом. Всего на несколько сантиметров.

Они поднимались все вместе около восьми. Девочка в ночной сорочке шлепала в ванную и долго сидела там, мать и отец по очереди торопили ее; наконец она появлялась в халатике и шла на кухню, где почти вовсе не было занавески. Она была немножко ленива, эта девочка медленно размазывала масло по одному-единственному куску хлеба, пока ее мама успевала либо яичницу пожарить, либо сварить кашу, либо разогреть приготовленное с вечера жаркое…

Девочка мазала масло на хлеб и почему-то мечтательно улыбалась.

Егор долго не мог рассмотреть цвет ее глаз. Разумеется, обладатели светло-русых волос обычно носят голубые глаза но у этой девочки глаза были карие. Егор разглядел их, когда однажды она долго плакала у окна…

(Тогда он впервые пожалел, что она почему-то не видит его. Если бы она его видела он бы помахал ей рукой, или скорчил рожу, или еще как-то попытался бы ее развеселить…)

После завтрака она обычно гуляла во дворе, с девчонками. Сверху он видел их макушки, да еще ноги в разноцветных сандаликах, ноги, топчущие разлинованный асфальт, удерживающие в натянутом состоянии длинную резинку или пинающие цветной мячик; девочка из квартиры напротив часто выходила во двор с бадминтонными ракетками, и это нравилось Егору больше всего, потому что, подбрасывая воланчик, девочка смотрела вверх, и Егор вместо светлого затылка с пробором от двух тугих «хвостов» видел запрокинутое серьезное лицо…

Жаль, что перебрасываться воланчиком во дворе было почти невозможно. Сквозняками тянуло из четырех подворотен, воздушные потоки отражались от разогретых стен, ветер метался в замкнутом пространстве и закручивал над асфальтом миниатюрные пылевые смерчики, а воланчик летел совсем не туда, куда направила его ракетка…

Отец девочки уходил на работу утром и возвращался поздно вечером; субботу он почти полностью проводил за письменным столом, склонясь над бумагами Егор, напрягая зрение, иногда различал на них какие-то хитрые чертежи. А воскресным утром Егор со щемящей ревностью наблюдал, как семейство собирается на прогулку, как отец с дочкой надевают джинсы с кроссовками, отправляясь на пикник, либо наряжаются, собираясь в театр или в гости, либо долго пререкаются, никак не в состоянии выбрать занятие на сегодня, и наконец мать отправляется с сумками на базар, а отец принимается чистить на балконе ковры…

Егор смотрел, как девочка играет со своими куклами. Она немного стеснялась родителей; когда е заставали с куклой в руках, смущалась и делала вид, что совершенно к кукле равнодушна; у нее было при этом такое уморительно-взрослое лицо, что Егор, не удержавшись, улыбался.

Егор смотрел, как девочка поливает свой единственный кактус, большой, похожий на голову зеленого марсианского младенца. Непонятно, зачем поливает кактусы живут в пустыне и не видят дождя по десять недель….

Однажды ее родители серьезно поссорились. Егор давно научился отличать простую размолвку от тягостной трещины, разделявшей жизнь на «до» и «после»; тогда-то он и разглядел цвет девочкиных глаз, и впервые пожалел, что не может ее окликнуть…

Три или четыре дня минули в безвременьи а потом пошатнувшийся было мир вернулся на прежнюю устойчивую позицию, девочкины родители надежно помирились, и к Егору вернулась возможность каждый вечер наблюдать за семейным ужином.

За маленьким столом на их маленькой пестрой кухоньке оставалось пустым одно место. Так всегда бывает, когда трое садятся за прямоугольный стол; Егору нравилось мечтать, что это его место. Что неуклюжая инвалидная коляска смогла бы, пожалуй, уместиться за этим столом между стеной и белым боком холодильника…

Близилась осень.

Лето было очень длинное, но теперь близилась осень. По утрам Егор кутался в плед; летний распорядок ветров, уже изученный им досконально, потихоньку менялся. Сильнее становился холодный сквозняк из западной подворотни, а восходящие теплые потоки уже не имели той прежней, июльской силы.

Однажды утром, глядя, как светловолосая девочка развешивает на балконе белье, Егор подумал, что хорошо бы с ней поговорить.

Эта мысль и раньше приходила ему в голову; к несчастью, он не знал, с чего начать разговор, а без такого знания о какой беседе может идти речь?

Девочка развешивала колготки, легкомысленно болтающие длинными мокрыми ногами, белые наволочки с вышитыми цветами, маленькие разноцветные трусики, трепетавшие на ветру, как сигнальные флажки… По ее голым до локтя рукам скатывались капли воды, во всяком случае Егору казалось, что он видит эти капли.

Егор подумал, что ее руки такие тонкие, что он, пожалуй, мог бы обхватить ее предплечье большим и средним пальцами одной ладони.

И что обязательно надо сказать ей, что кактусы не поливают каждый день.