Великий Кристалл. Памяти Владислава Крапивина Зонис Юлия
Я тяжело вздохнул. Теперь мне предстояла главная часть.
– Понимаешь, можно. Но сложно.
– Как?
Глаза у него загорелись, совсем вроде нормальный пацан рядом со мной сидит. Мне даже жалко его отчасти стало, но, во-первых, футбол, а во-вторых, я не любил проигрывать.
Я полез в карман и вытащил тот самый сиреневый шарик. Сейчас, вечером, в свете фонарей, он казался почти черным. Как черная жемчужина на ладони.
– Видишь? Это нашли тогда рядом с тобой, в парке.
Я не придумал, что сказать, если дурачок спросит меня, откуда я это достал. Но он и не спрашивал. Сидел, вцепившись руками в деревянный бортик, и на жемчужинку таращился.
– Понимаешь, это зерно. Ну, зерно космического корабля. Наверное, твои родители тебе оставили. Из него настоящий корабль вырастить можно и улететь к тебе домой.
Тут, кажется, он впервые усомнился. Нахмурил покатый лоб, набычился.
– Ты врешь, да? Я такие шарики у ребят в школе видел. Только белые.
– Конечно, я поспешно изобретал, что бы соврать. Конечно. Думаешь, ты один такой? НЛО вон сколько в последнее время прилетает. Инопланетяне вас оставляют… ну, как разведчиков, что ли. А рядом эти шарики-зерна. Они разных цветов, потому что вы с разных планет. Витьку-горбика из десятого дома видел? Он с Альфы Центавра. У него тоже шарик есть, желтый.
Витька-горбик, маленький уродик из соседнего двора, действительно хвастался желтым шариком. Дубырь тогда был с нами и, похоже, запомнил. Он кивнул. Поверил.
– Ну так вот. Это зерно в землю надо зарыть. В землю, в песок, неважно. И поливать, как настоящее зернышко.
– Долго?
– Долго. Корабль же здоровый, он долго растет.
– Сколько? Пять дней?
Дальше пяти Дубырь считать не умел.
– Ну! Я пренебрежительно свистнул, Это ты загнул. Не пять дней. Может, пятьдесят, а может, и вообще год. От размера зависит. Чем дальше лететь, тем корабль больше, а чем больше корабль тем дольше его растить надо.
Сейчас момент был критический. Если бы Женька спросил, откуда я это знаю, я бы что-нибудь соврал. Например, что мне Горбик рассказал. Но я давно заметил если врешь уж слишком много, даже самый глупый человек тебе перестает верить.
Женька не спросил. Он все глядел на шарик-жемчужинку у меня в руке.
– Вот, я протянул ему, бери. Главное, тете Рае не говори ничего. Она огорчится очень, если ты улетишь.
Я потянулся, встал с бордюра.
– А может, и не надо тебе улетать. Здесь ведь тоже неплохо. Тетя Раяи дядя Павел тебя как родного любят.
Дубырь тяжело дышал. Он сжимал в руке этот дурацкий шарик, будто невесть какое сокровище.
Уже уходя, я обернулся, хлопнул себя по лбу.
– Да, чуть не забыл! Над шариком надо зарыть что-нибудь серебряное. Серебро космические лучи концентрирует и помогает зерну расти. Ну, пока!
Я пошел домой ужинать. Уже у подъезда я оглянулся. Дубырь стоял у песочницы, круглый, маленький. Он сжимал в руке шарик.
Назавтра весь двор наблюдал, как Дубырь вышел из подъезда с лейкой. Мы с Севкой сидели на качелях. Я как раз сделал третье солнышко, а Севка отчаянно пытался раскачаться до нужной скорости. Увидев Дубыря, я перестал крутиться и затормозил, взбив ногами песок.
Дубырь прошел к песочнице. Там сидели двое дошколят из второго подъезда, с ведерками и формочками. Они сосредоточенно лепили из песка башню. Дубырь прошагал в угол песочницы и вылил туда полную лейку воды. Я еле сдержал восхищенный вопль. Севка смотрел на меня, не понимая. Дошколята прекратили мучить песок и с интересом наблюдали за Женькой. Так же не обращая ни на что внимания, он вытряхнул из лейки последние капли и ушел обратно в дом. Наверное, завтракать. Я подождал, пока дверь за ним закроется, а потом спрыгнул с качелей и побежал к песочнице. Севка поспешил за мной.
Монетка была там. Я разрыл мокрый песок в углу, грязь прилипла к штанам и набилась под ногти, но это было неважно. Замечательная, круглая, увесистая монета в сто лей, ей предстояло стать красой и гордостью моей коллекции. Севка над ухом шумно сглотнул. Я обернулся к нему, сунул монету ему под нос.
– Ну?
Севка нахмурился.
– Но он же тебе ее не отдал. Я знаю, зачем он ее закопал? Может, как Буратино, хочет дерево с деньгами вырастить?
Я, конечно, не выдержал и рассказал ему все. Севка ржал, как лошадь. Он катался по песку, всю рубашку извозил. Кажется, ему даже не жаль было расстаться с футболом ради такой шутки. Мы вместе быстро закопали ямку, Севка притащил воды из котельной, и мы залили песок. Было совсем незаметно, что кто-то копал. От радости, что монета все же досталась мне, я сказал Севке, что он может приходить в гости и играть в футбол, сколько влезет.
Лето накатило быстро. На областных соревнованиях наша команда позорно продула, а Ленка стала дружить с каким-то прыщавым старшеклассником. Я сдал последнюю контрольную по математике и уехал к тетке в Новосибирск. Севку отправили в лагерь. А Дубырь все поливал песочницу. Он поливал ее и тогда, когда все съехались с каникул. Наступила осень, начались дожди. Дубырь поливал. Я слышал, как тетя Рая кричала ему: «Ну зачем ты это делаешь? Там же и так мокро! Что же ты возишься в этой грязи, горе мое луковое!» Дубырь молча слушал и продолжал поливать. К зиме песочница заледенела. Стало скользко. Выпал первый снег, мы раскатали на дворе дорожки, а в парке устроили настоящий каток. Я все ждал, что Дубырь забудет о моей дурацкой шутке, но он не забывал. Наверное, терпение его истощилось, потому что к первым заморозкам он начал таскать воду ведрами. Вода расплескивалась ему на ноги, из подъезда вырывалась взъерошенная тетя Рая и отбирала у Женьки ведро. Он дожидался, пока та уйдет на работу, и продолжал поливать. К декабрю на месте песочницы образовалась солидная ледяная горка. Севка как-то утром, когда мы шли в школу, глянул на нее и радостно захихикал:
– Видишь, и с дурика польза есть. Покатаемся вечером?
Я не ответил. Мне почему-то было неловко. Дубырь, казалось, совсем забыл, кто навел его на мысль о космическом зерне. Когда мы играли во дворе в снежки, он все так же подходил к нам и глупо улыбался:
– Поиграйте со мной!
Я отворачивался. Горка на месте песочницы росла. Дубырь уже не мог вскарабкаться на самый верх, соскальзывал. Как-то я даже взял у него ведро и окатил горку водой, будто и сам поверил, что под ней растет корабль.
Вечером Нового года у матери собрались ее подруги по работе. Тоже, как она, незамужние. В их чертежном бюро почему-то было много таких. Меня рано отправили спать, а сами сидели в комнате, пили вино, смотрели «Голубой огонек». Я не мог заснуть. Когда мы с мамой вечером украшали елку, она привычно улыбнулась: «Как думаешь, что тебе Дед Мороз в этом году принесет?» Я чуть не расхохотался. Весной мне должно было исполниться двенадцать, и в Деда Мороза я уже лет пять как не верил. А мама не заметила, что я вырос, не заметила, как я рылся в кладовке и обнаружил там завернутый в серебряную бумагу подарок новые лыжи. И вот теперь мне было грустно. Самое поганое время, двенадцать лет. Все эти утренники с малышней, танцы вокруг елочки это уже глупо. А пить шампанское с взрослыми и ждать двенадцатого удара часов еще нельзя. Я заворочался в кровати, скинул одеяло. Встал и подошел к окну. Во дворе сыпался снег. Медленный, крупный снег, он падал на землю в оранжевом свете фонарей. Было пусто, только в окнах горели елочные огни, у соседей играла музыка. Посреди двора дурацким горбом торчала Женькина горка. Я пригляделся.
Низенькая круглая фигурка двигалась через двор. Она была скособочена на сторону, потому что в правой руке у нее было тяжеленное ведро. Вот фигурка подошла к горке, постояла с минуту. Наверное, переводила дух. Потом поднатужилась и опрокинула ведро. Воды не было видно, но я будто услышал плеск, увидел, как фигурка отшатывается ледяной фонтан окатил ей ноги. Я задернул штору и побрел к кровати. Упал на одеяло, накрыл голову подушкой. Пусть веселятся, пусть что хотят делают, хоть с ума сходят. Я буду спать.
В шесть часов утра меня разбудил громкий рев. Звенели стекла. Я сел в кровати. По одеялу, по книжной полке и стенке над ней катился оранжевый свет. Я обернулся к окну, но тут в комнату вбежала мама в ночной рубашке, крича: «Землетрясение!» У нас иногда бывали землетрясения, даже сильные. Надо было встать в дверной проем. Почему-то, даже если дом заваливался, дверные проемы оставались целыми. Мать стащила меня с кровати и толкнула к двери. За шторами полыхнуло. От рева задрожали стены. Во время землетрясений никогда так не ревело. А потом все внезапно закончилось. Стало тихо, темно. Мать отпустила мою руку, нащупала стул и села. Кажется, она здорово испугалась, ей даже стало плохо. Я рванул на кухню за водой. Наливая воду из-под крана, я все же не удержался и выглянул в окно. Двери подъездов открывались. Полуодетые соседи выбегали во двор и останавливались у огромной, проплавленной в снегу воронки. Еще несколько часов назад на этом месте была песочница. Я тоже почувствовал, что мне становится плохо. Не помню, что было дальше, только смутно стакан у губ и стук моих зубов о стекло. Вода была холодной и пахла хлоркой.
…Милиция так ничего и не нашла. Тетя Рая долго потом ходила, добивалась. Дядя Паша никуда не ходил. Он как-то сразу постарел, будто за одну неделю десять лет прошло. Потом он уехал в рейс, а тетя Рая все продолжала ходить и выяснять. Женькины портреты расклеили по всем стенам и рекламным щитам. Там они провисели до весны, а весной их смыло дождями.
В милиции решили, что в новогоднюю ночь кто-то баловался с фейерверками. Мать считала, что это опять мальчишки кинули гранату, и под шумок вынесла-таки в мусор мою гильзу от катюши. А Дубыря так и не нашли.
Шарик бросает сиреневые блики на заросший травой двор, на стену в потеках сырости, на оплавленные края ямы, когда-то бывшей песочницей. Трава там не растет. Яму хотели забетонировать, уже и бетономешалку пригнали, но потихоньку все как-то сошло на нет. А через несколько месяцев горсовет постановил переселить весь квартал. Мы переехали в новенькую многоэтажку на другом конце города, а потом я и вовсе уехал учиться в Москву.
…Дело в том, что тем давним днем я отрыл не только монетку. Я выкопал заодно и шарик. Кажется, даже Севка не видел, как я вытер сиреневый кругляш о штаны и положил в карман. Зачем я это сделал? Не знаю. Жизнь кидала меня по разным городам и странам, совершал я и хорошее, и плохое, но тот мой розыгрыш был, пожалуй, самым гнусным. Может, поэтому-то, возвращаясь сюда раз за разом, я не нахожу ни родного дома, ни привычного мне города, ни одного оспоминания о детстве только маленький сиреневый шарик.
Владимир Прягин
Город без фильтра
Чё ты паришься? лениво спросил Толян. Сам скоро все увидишь.
– Стрёмно как-то, признался Ростислав нехотя. И малость подзадолбало. Тупо сидеть и ждать, как баран, в башке прокручивать, сомневаться вдруг не сработает? Ну, короче, такая тема. Побыстрее бы уже, блин…
Толян понимающе усмехнулся и вытащил из кармана бесформенный размытый комок. Это была, судя по размерам, сигаретная пачка. Пальцы, соприкасаясь с ней, тоже размывались, теряли четкие очертания.
Достав из этой мути такую же неразличимую сигарету, Толян закурил и выпустил струйку дыма. Запах был резкий и горьковатый, но Ростислав из принципа вдохнул за компанию.
– В общем, слушай, сказал Толян. Обновление идет по-любому, там софт вообще запредельный. И начинается минута в минуту. Ты во сколько родился?
– В восемь вечера примерно, мама рассказывала.
– Ну вот. Не пропустишь, не бзди.
– Да пропустить-то я не боюсь. Просто хочу представить, как все будет восприниматься. Вот ты, например, что чувствовал?
– Блин, как тебе объяснить… Сначала стремно, ты прав. Ощущение как будто из скорлупы вылазишь. Несколько минут надо, чтобы привыкнуть. Зато потом кайф, просто башню сносит…
Они стояли на пятачке между глухим торцом панельной многоэтажки и гаражами. Стену дома покрывали любительские граффити. Неплохо смотрелся стилизованный портрет Моргенштерна с торчащими лучами-косичками. Но самую большую картинку Ростислав оценить не мог там было что-то из категории 18+, растертое визуальным фильтром до полной неузнаваемости.
– Ладно, сказал Толян, пойду я. Ко мне тут телка обещала зайти. Ничё так, есть за что подержаться. С первого курса вроде. Или, может, с подготовительного. Хэ-зэ, короче, я не вникал… Давай, удачи тебе сегодня.
Он бросил окурок на бугристый асфальт, махнул рукой на прощание и вразвалку зашагал прочь. Ростислав смотрел ему вслед с некоторой завистью. Толян приятель по баскетбольной секции был на три года старше, доучивался на бакалавриате и подрабатывал программистом. Не то чтобы греб деньги лопатой, но на съемную однушку ему хватало.
А Ростислав поплелся к себе в общагу.
Была середина мая, но жара стояла, как летом. Суховей, пришедший с юго-востока, гнал по улицам горячую пыль она оседала на клумбах, на подоконниках, на капотах автомобилей. Из-за нее чесались глаза и хотелось сплюнуть.
Светофор бессмысленно мигал желтым. Ростислав пересек дорогу и подошел к витрине алкогольного мини-маркета. Подумал ну вот, еще два часа, и мутные пятна с полок исчезнут. Этикетки на бутылках обретут четкость, и он затарится по самое не хочу. Соберет однокурсников и, как велит традиция, вместе с ними нажрется в хлам, чтобы отметить свое совершеннолетие. Торжественно вступит, так сказать, во взрослую жизнь.
Странно, но эта мысль, исправно тешившая его в последние дни, сегодня почти не радовала. Да и вообще, наваливалась хандра, нелогичная и дурацкая.
Ростислав прошел еще два квартала, свернул во двор. У входа в общагу торчал Артем с факультета менеджмента и управления скалился, как обычно, и вообще пребывал в отличном расположении духа. Вместо приветствия он сказал:
– Займи косарь, Ростислав.
– Ты и так мне полтора должен.
– И чё? Отдам потом сразу.
– Ага, ну да. Догонишь и еще раз отдашь.
– Жлобяра ты конченый. Хрен с тобой.
Артем выставил средний палец, который тут же размазался, раскрошился на квадратики-пиксели. Ростислав подумал вот же чудила на букву «м»! Управленец, блин, недоделанный. И что, такие вот персонажи реально будут в стране рулить лет через двадцать? Фак…
Из вестибюля донесся женский визгливый голос кого-то, кажется, распекала коменда. Ростислав, уже взявшийся за ручку двери, отступил на шаг. Наблюдать за чужим скандалом последнее, чего ему хотелось сейчас.
Он снова сошел с крыльца и побрел по улицам наугад.
Город был довольно большой, на полмиллиона жителей, но скучный и плоский. Даже многоэтажки казались слегка приплюснутыми. Трамваи выкатывались как будто из позапрошлой эпохи громоздкие, дребезжащие, с охряно-красными выцветшими бортами.
Несколько выделялся разве что новый кинотеатр. Впрочем, и он красиво смотрелся только по вечерам, когда зажигалась неоновая подсветка. Днем же оставалось разглядывать рекламные постеры на фасаде. Они обещали комикс от Марвел и доморощенный комедийный трэшак. Еще был эротический триллер; на плакате изгибалась девица со стыдливо затуманенным бюстом.
Ростислав бродил по окрестностям до заката, нарезая круги, как мышь в лабиринте. И сам не понял, как вышел к железнодорожной платформе.
Это была, похоже, какая-то второстепенная ветка. А может, вовсе заброшенная. Асфальт потрескался; рельсы тронула ржавчина, их блеск потускнел. Бурьян топорщился между шпал. Людей поблизости не было, стояла вязкая тишина шум города застревал в высоких кустах, которые тянулись вдоль двухколейки.
Остановившись в торце платформы, он растерянно огляделся. Призывно квакнул смартфон. Ростислав достал его из кармана, прикрыл ладонью от солнца, сползавшего за горизонт в той точке, куда упирались рельсы.
Он прочел сообщение: «Уважаемый абонент! Сердечно поздравляем вас с совершеннолетием! Уведомляем, что возрастной визуальный фильтр будет отключен через пять минут. В процессе перенастройки возможен легкий дискомфорт, кратковременная дезориентация. Сохраняйте спокойствие. Забота о вас наш неизменный приоритет. Для вашего удобства запускается обратный отсчет. Удачи во взрослой жизни!»
Имелись также пропущенные звонки, три штуки от мамы. Ростислав хотел сразу перезвонить, но тут по экрану пошли цветные волны-круги, и появился таймер. Цифры на нем начали сменяться, отсчитывая секунды…
– Ростик, привет.
Он поднял голову. В пяти шагах от него стояла однокурсница Настя. Прежде они почти не общались не потому, что были в ссоре, а просто всегда оказывались в разных компаниях. Да и вообще, на факультете она не привлекала внимания невысокая и субтильная, с блекло-русыми волосами. И улыбка у нее была странноватая, отрешенная, как у фрика.
– Ты что здесь делаешь? спросил он.
– Живу я тут. За путями.
– Понятно.
– А у тебя, смотрю, день рождения?
Она кивнула на его телефон. Ростислав пожал плечами:
– Типа того.
– Ну классно же! Чего ты такой замученный?
Он хотел вежливо послать ее по соответствующему адресу, но удержался. Настя смотрела с искренним интересом и даже вроде с участием.
– Настроение поганое, буркнул он, фигня всякая в башку лезет.
– Например?
И Ростислав неожиданно для себя начал объяснять:
– Я сейчас по городу шел, смотрел по сторонам, думал. Ну, типа, окей без фильтра я все увижу по-настоящему. Бухло на витринах, курево… Рекламу неограниченную, матюки на стенах, рисунки и вот это вот все… А дальше? Это, типа, и будет взрослая жизнь? Серьезно? Ну круто, чё…
– А как бы ты хотел?
– Да не знаю я! А если б даже и знал, что от этого изменилось бы? Можно подумать, есть варианты…
– Ладно, сказала Настя тихо и вкрадчиво, предположим, что варианты и правда есть. Вот представь сейчас, когда снимут фильтр, ты увидишь поезд. И сможешь на нем уехать в совершенно другую жизнь. В ту, которая тебе по душе. Без «вот этого вот всего».
– Ага, блин, очень смешно.
– Боишься? Или фантазии не хватает?
– Просто в сказки не верю.
Она рассмеялась:
– Ростик, ну елки-палки! Ты сам-то хоть себя слышишь? Исполнилось восемнадцать, а бухтишь как столетний дед!
Он хотел съязвить что-нибудь в отместку, но не успел. Обратный отсчет закончился, на таймере выстроились нули. За ухом, где был вживлен микрочип, возник неприятно-щекотный зуд. Картинка перед глазами мигнула, и показалось, что вдоль платформы проступили очертания поезда.
А Настя продолжала:
– Ну да, если зациклиться н плохом, то будешь только его и видеть. Как будто хорошего вокруг мало!
В ее глазах отражались краски заката. Ростислав на секунду даже забыл о поезде, а когда спохватился, тот уже исчез без следа. Зато мир вокруг неуловимо переменился. С него как будто вытерли пыль. Пейзаж, умытый вечерним светом, стал живее и ярче. Ветки кустов контрастнее прорисовались на фоне неба; зелень загустела, вбирая первые тени сумерек. Солнце напоследок метнуло блики по рельсам и скрылось, взмахнув золотым хвостом над краем земли.
Ростислав опять посмотрел на Настю:
– Значит, за путями живешь?
– Ага. С какой целью интересуешься?
– Да вот, хочу домой проводить.
– Давно бы так, сказала она. А то как ребенок, честное слово.
Читать бесплатно другие книги:
