Где-то во Франции Робсон Дженнифер
– Иду! – откликнулся Робби. Он повернулся к подругам Лилли.
– Мисс Эванс?
– Да, капитан Фрейзер?
– Мне нужно, чтобы вы понаблюдали за мисс Эшфорд. Не давайте ей спать, что бы ни пришлось для этого делать. Она должна находиться в тепле. Налейте ей чаю, если хотите, только не давайте ей уснуть. Вы поняли?
– Да, сэр.
– А вы куда уходите? – спросила Лилли.
– Закончить то, что я начал с Диксоном. Я приду, когда все доделаю.
Лилли позволила Констанс привести ее в палатку, уложить на кровать. Она попыталась расстегнуть куртку, но ее руки слишком сильно дрожали и не могли справиться с пуговицами. И тогда на помощь пришли подруги – они помогли Лилли раздеться, а потом натянуть халат.
– Я не уверена, что нам удастся очистить твою юбку и китель, – обеспокоенно сказала Констанс. – Может быть, худшее удастся удалить, когда все засохнет.
Лилли кивнула, сжимая в руках кружку с чаем.
– Констанс?
– Да, милая?
– Ты можешь найти мне еще одно одеяло? А то так холодно.
Констанс соорудила для Лилли целый кокон из одеял, но все было бесполезно. Она продрогла до мозга костей, и, как ни пыталась успокоить, убедить себя, что все в порядке – ее только сбило с ног ударной волной, она цела, не получила никаких ранений, – ей никак не удавалось остановить донимавшую ее дрожь.
Она не могла не думать о том, как он смотрел на нее. О выражении его лица – оно было таким, будто это его сбила с ног ударная волна. Переломала.
Словно он сдался.
– 33 –
Робби стоял голый в своей палатке, лил себе на голову теплую воду из кувшина. Он бы пошел на убийство, чтобы иметь возможность принять нормальный душ, но баня наклонилась, как Пизанская башня, и, пока ее не поправят, ничего лучшего придумать было нельзя. Хорошо хоть старшая сестра дала ему один из своих эмалированных поддонов, чтобы в него стекала вода с губки.
Он быстро соскреб грязь с кожи, намылил карболовым мылом голову. Оно обжигало его кожу в нескольких местах – его явно поцарапало мусором при взрыве снаряда.
Он смыл мыло, морщась, когда оно попадало на порезы и царапины, насухо вытерся полотенцем, надел самые чистые из своих брюк и рубашек.
Если бы только он мог сейчас просто упасть в кровать и забыть обо всем. Забыть об ужасе, который охватил его, когда взорвался снаряд и ураган земли и острых осколков обрушился на Лилли. Забыть об опасностях, которые подстерегали ее каждый день, и той роли, которую он сыграл в ее приезде сюда.
Хуже того, он удерживал ее здесь вместо того, чтобы попытаться убедить ее поискать другое место, он на каждом повороте подбадривал ее. Что такое были все эти письма и тайные встречи, если не способ удержать ее рядом?
Это должно прекратиться, немедленно, все это. Это должно прекратиться, иначе он потеряет остатки здравомыслия.
Это прекратится сегодня.
Женщины ждали его. Не успел он подойти к порогу палатки Лилли, как клапан двери распахнулся и его пригласили внутрь. Они все были здесь, даже две поварихи.
– Добрый вечер, дамы. Я должен попросить вас об услуге. Позвольте.
– Мы сейчас собирались в столовую, капитан Фрейзер, – прервала его одна из них. То ли Анни, то ли Бриджет.
– Огромное спасибо. Я быстро.
Женщины вышли, мисс Эванс была увлечена толпой остальных, и он остался один на один с Лилли. Он нашел стул, подтащил его к изголовью ее кровати и старался не смотреть на нее. Она сидела очень прямо, ее ноги были укрыты одеялом, белизна халата подчеркивала прекрасные темные глаза и волосы.
– Что с рядовым Диксоном? – спросила она.
– Он будет жить. Мне удалось спасти его колено, уже кое-что. Может быть, он даже сможет ходить, если ему сделают нормальный протез.
– Это хорошая новость, – сказала она. – Робби, простите меня…
– Нет, – оборвал он ее. – Это я должен просить прощения. Я никогда не должен был поощрять ваше желание оказаться на фронте. Эти письма, наши встречи. Все это против здравого смысла.
– Я не понимаю. Вас расстроило случившееся сегодня? Извините, что я вмешалась. С моей стороны это было чистым безрассудством.
Он покачал головой.
– Против здравого смысла то, что вы оказались здесь.
– Как вы можете это говорить? Вы бы то же самое сказали и сестрам? Или другим женщинам из ЖВК?
– Нет, но…
– Почему им можно позволить исполнять свой долг, а мне нельзя? Почему, Робби?
Он не мог ей сказать. Не мог признаться в своих чувствах к ней. Не здесь. Не в этом ужасном месте.
Он продолжал, исполненный решимости убедить ее.
– Лилли, я хочу… мне необходимо, чтобы вы попросили о переводе. Существует масса позиций, которые вы могли бы занять и которые позволили бы вам…
– Нет. Я сказала вам в первый же день, что я здесь для того, чтобы стать кем-то. Я думала, вы поняли, что для меня значит этот шанс доказать, что я на что-то способна.
– Я это понимаю, Лилли, но какая будет польза, если вас убьют?
– Как вы можете говорить это мне? Именно вы, а не кто-то другой. Вы помните, что сказали мне вечером в день бала? Вы сказали, что я могу сделать с моей жизнью все, что захочу, что на дворе двадцатый век и возможно все.
– Я ошибался.
Она побледнела; наконец-то он произвел на нее впечатление.
– Понятно, – сказала она.
– Тот мир, в котором мы выросли, изменился, Лилли. Он изменился так, как никто и предположить не мог. И теперь имеет значение только одно: выживем мы или нет. Скажите мне, что вы понимаете. Что вы согласны.
Он придвинул стул поближе к ней, хотел взять ее за руку, но она отодвинулась от него, словно он вызывал у нее отвращение.
– Вы ведь понимаете, правда? Что так оно к лучшему?
А она осталась сидеть прямо, глядя ему в глаза. Он удивился, увидев, что в ее глазах горит ярость, а не досада и не печаль.
– Это не к лучшему. Во всяком случае, не к моему лучшему. Это все ради вас, Робби. Вы беспокоитесь, вы испуганы, и вы хотите, чтобы я страдала за это.
– Конечно, я боюсь, – ответил он. – Я боюсь, вы станете для меня концом. Я думаю только о вас, и днем, и ночью. Куда я ни повернусь – всюду вы. Даже во сне я вижу вас. Вы и во сне преследуете меня. Мучаете меня.
– Почему же вы тогда попросили меня писать вам? Почему вы пригласили меня тогда в гараж в вечер кейли?
– Не знаю. Я думал, что справлюсь с этим. Но как можно справиться с одержимостью? Ведь это вы и есть – одержимость. И я боюсь того, что вы сделаете со мной. Я хороший доктор, хороший хирург. Я это знаю. Но не когда мои мысли где-то далеко.
– Вы реагируете на потрясение, которое вызвал у вас артобстрел. Вы должны это понимать.
– Ради бога, Лилли, ну вы все же должны отдать мне должное. Нескольких разорвавшихся поблизости снарядов недостаточно, чтобы выбить меня из колеи. Но здесь речь идет об опасности, которая вам грозит раной или смертью. – Он опустился на колени рядом с ней. – До этого дня такое было только абстракцией. Риторической вероятностью.
– Меня не ранило, Робби.
– Сегодня – нет. А что будет завтра? И послезавтра? – Он наклонил голову, провел руками по волосам, с силой потянул за них. – Я провел во Франции уже тридцать шесть месяцев. Это больше тысячи дней ада, Лилли, и конца этому пока не видно. Тысяча дней…
Он посмотрел на нее, встретил ее упрямый взгляд. Он должен был сказать это. Заставить ее понять.
– Если я выживу в этой войне, то я не смогу думать ни о чем другом, кроме работы. И вас.
Не меньше минуты прошло, прежде чем она заговорила. А когда она заговорила, ее голос звучал пугающе спокойно.
– И вы окончательно определились в этом вопросе?
– Да. Простите меня, Лилли.
– И вы меня простите. Потому что я не могу сделать то, о чем вы меня просите. Хотя мне очень хочется вам помочь, я не уеду.
На него накатила волна холода.
– И что бы я ни сказал, вы не передумаете?
– Не передумаю. Простите меня, Робби.
Неужели он и в самом деле думал, что она уступит? Если думал, то он глупец. Глупец, который видит только одну дорогу вперед, хотя и не может ее обозреть.
Он поднялся на ноги, отошел от нее, с каждым шагом сердце вспархивало в его груди.
– Тогда нам больше нечего сказать друг другу. Прощайте, Лилли.
– Прощайте? Я вам только что сказала, что остаюсь.
– Я знаю. – Он заставил себя не поворачиваться к ней. – Но между нами все кончено, между вами и мной. Поэтому я прощаюсь.
Часть третья
Зигфрид Сассун. Прелюдия: Войска, 1918
- Из тишины, из птичьего из щебета идут они,
- Из чащ зеленых, как трава, идут в страну руин,
- Где не цветет ничто – одни лишь небеса…
– 34 –
Декабрь 1917
Перед самым Рождеством Эдвард написал Лилли письмо, в котором спрашивал, не могла бы она ненадолго заехать в Сент-Омер. К счастью, мисс Джеффрис пошла Лилли навстречу и подарила ей два полных дня, начиная с полудня 28 декабря. Это был ее первый отпуск после поступления в ЖВК почти девять месяцев назад.
Мисс Джеффрис, несмотря на свои строгие требования к женщинам под ее началом, вероятно, заметила, какой несчастной стала Лилли после артобстрела Пятьдесят первого. Скорее всего, она объяснила это себе отложенным шоком. И в самом деле, с Лилли случился своего рода шок. Слава богу, что мисс Джеффрис ничего не знала ни о душевных муках Лилли, ни об истинных причинах шока.
«Между нами все кончено, между вами и мной. Между нами все кончено…»
Слова Робби постоянно звучали в голове Лилли надгробной песней, которая убила все радости в ее жизни, которая утяжеляла каждый ее шаг, и что бы она ни делала, что бы ни думала, эти слова не смолкали. Они преследовали ее во сне и в часы бодрствования (хотя она и пыталась бороться с ними собственными словами – «это все к лучшему, ты выживешь, ты должна исполнить свой долг»), они не находили отклика в ее сердце.
Когда во второй половине дня поезд Лилли прибыл в Сент-Омер, Эдвард ждал ее на платформе. Они обнялись и долго стояли, прижавшись друг к другу, потом он закинул на плечо ее сумку и повел под дождем в крохотный и довольно обветшалый дом пансиона Сен-Бертен – лучшее, что ему удалось снять без заблаговременного бронирования.
Но комнатка Лилли была чистой и опрятной – было там даже белое льняное покрывало на узкой кровати, даже изящные подснежники (или perce-neige, как их называла хозяйка пансиона) в подставке для яйца. Но самое главное, здесь хватало горячей воды, чтобы хорошенько вымыться перед ужином.
Эдвард, хотя и сбрил усы, мало изменился с прошлого Рождества, когда она видела его в последний раз. Он, по мнению Лилли, был красивейшим из мужчин, каких ей доводилось видеть, и, вполне вероятно, самым харизматичным. Ему достаточно было улыбнуться и заглянуть собеседнику в глаза, как тот или та спешили выполнить его желание. И мадам Мерсье не стала исключением: когда она встретила их, выражение ее лица было мрачным и неуступчивым, но Эдвард взял ее за руку, поблагодарил на своем безупречном французском за гостеприимство и объявил ее дом превосходным во всех отношениях.
Потрясенная его уважительным отношением, мадам Мерсье к ужину вознаградила их огромной миской рыбного рагу и свежеиспеченным хлебом, даже принесла небольшую бутылку белого вина. После ужина они удалились в гостиную, где хозяйка растопила камин, и Лилли читала вслух отрывки из «Королевских идиллий» Теннисона, которые взяла с собой именно для этой цели. Полчаса спустя она отложила книгу, пригасила масляную лампу на каминной полке, и они начали беседу – говорили вполголоса, а их лица освещались лишь мерцающим в камине пламенем.
Начали с домашних новостей, о которых Лилли не знала ничего, потому что ни родители, ни сестры не написали ей ни слова с того времени, как она покинула Эшфорд-хаус. Их тетушка Августа умерла несколько месяцев назад, сообщил ей Эдвард, и оставила свое немалое состояние собачьему приюту в Бэттерси.
– Все состояние?
– До последнего шиллинга. Мама была в бешенстве. Ты же знаешь, как она обхаживала тетушку Августу.
– Вот без чего я вполне могу обойтись, – сказала она. – Без того, как мама всегда сердится на что-то.
– Этим объясняется этакая миленькая интерлюдия всех ее писем. Она обычно начинает с разглагольствований о том, как все подорожало в магазинах. О том, что она больше ногой не ступит в лавку мясника.
– Она совсем не понимает мира за дверями ее дома, верно?
– И никогда не понимала. Но они с папой вносят свой вклад в победу. Ты будешь рада узнать об этом. – Эдвард помолчал, в его глазах загорелись искорки. – Они вспахали луга в Камбермир-холле и засадили картошкой и всякими овощами.
– Не могу поверить.
– У них не было особого выбора. Если уж король вспахал олений парк в Виндзоре, то папа должен был последовать его примеру, иначе он бы выглядел саботажником.
– По крайней мере картошки теперь им хватит, – прокомментировала это сообщение Лилли, которой так и не удалось сдержать смех.
– За них в этом смысле можно не опасаться, да? Но довольно о наших родителях, а то у нас начнется несварение. Расскажи мне лучше о мисс Браун. Как она поживает?
– Прекрасно. Ей на этот раз дали отдохнуть на Рождество, ее первый отпуск в больнице за тысячу лет, и она смогла съездить к родителям.
– А откуда она – я забыл?
– Из Сомерсета. Ее отец – каноник Уэльского собора.
– И по-прежнему одна? – спросил Эдвард, глядя в огонь.
– Шарлотта? Конечно, одна.
– Почему ты так решила?
– Не знаю, – ответила Лилли, которую вопрос Эдварда застал врасплох. – Наверное, потому что она ни о ком таком не говорила – ни разу за все годы, что я ее знаю. И она всегда с головой в работе.
– Она собирается работать сестрой после войны?
– Наверняка не могу сказать, потому что она ничего мне не говорила на этот счет. Но я не думаю, что собирается. Она очень умелая, очень хорошо знает свое дело, но я думаю, она захочет вернуться на работу к мисс Ратбон в Ливерпуле.
– Я забыл об этом ее бунтарском периоде жизни, когда она работала на даму-политика. Она по-прежнему в больнице в Кенсингтоне?
– В больнице для душевнобольных? Да.
– Там, наверно, настоящий бедлам.
– Вовсе нет. Так она, по крайней мере, мне говорила. Там очень тихо. Многие из больных не могут говорить. Некоторые просто сидят и плачут. Некоторые вполне нормальные, пока не услышат сильного шума. Например, если громко хлопает дверь – у них тут же начинается приступ.
– Это ужасно.
– Не ужаснее, чем то, что достается тебе.
Лилли замолчала. Ей отчаянно хотелось спросить у него, но она боялась испортить их вечер вдвоем.
– Я знаю, ты не хочешь об этом говорить, но…
– Спрашивай. Я выпил достаточно вина и теперь могу отвечать без обмана.
– Каково это? Быть на передовой день за днем?
– Не хочу тебя шокировать.
– Я не думаю, что теперь меня что-то может шокировать.
– Меня происходящее не беспокоит, – сказал он так тихо, что она едва услышала его слова.
– Что? Не пойму – что? Как оно может не беспокоить?
– Я не говорю, что оно мне нравится. Ничего подобного. Но оно меня не трогает.
– Не понимаю. Правда, не понимаю.
– Я поступил в армию, потому что все вокруг поступали. Не больше. Но потом я обнаружил, что у меня неплохо получается. Ну, воевать. Я научился хорошо готовить солдат, вдохновлять их, добиваться цели. И все это во время подготовки.
Потом нас отправили во Францию, и мы попали в самую гущу. Я потерял людей при Фестюбере несколько недель спустя. А я знал их всю мою жизнь. Поначалу я не знал, справлюсь ли с этим. Не сломаюсь ли. Не опозорю ли себя перед моими людьми.
Но меня это не волновало. Ничто не волновало. Шум, запахи, еда, грязь, крысы – ничто. И сейчас не волнует. Я не нервничаю перед серьезной атакой, я хорошо сплю, могу съесть любую пищу, какую мне подадут.
Она вернулась к его словам.
– Так отчего я могу быть шокирована?
– Оттого, что меня ничто не волнует. Лилли. Ничто. Два дня назад один из моих лейтенантов забыл пригнуться, когда проходил неглубокий участок траншеи. Бах! Немецкий снайпер уложил его точным выстрелом в висок. Я был в нескольких дюймах от него. И как только его оттащили, я вылил ведро воды на ту кровавую кашу, что осталась на земле от его мозгов, потом прошел в землянку, написал его вдове и пообедал, словно ничего не случилось.
– И тебя это правда никак не тронуло? – прошептала она.
– Мне было жаль Бейкера. Но меня это не погрузило в бесконечное горе. Просто еще одна смерть из многих сотен, если не тысяч, случившихся на моих глазах.
– Ах, Эдвард, – сказала Лилли, которая искала подходящие к этому случаю слова, но так и не нашла.
– И беда в том, что этот дефект где-то внутри меня. Будь я порядочным человеком, я бы писал стихи об ужасах, которые видел. Похоже, этим занимаются почти все офицеры на фронте. Но я непорядочный человек. Я неглубок и пуст, насколько может быть неглубоким и пустым человек, у которого в груди все еще бьется сердце.
– Эдвард, не…
– Вот в чем единственный настоящий ужас этой войны – осознание того, как мало в ней ужасов для меня. Я всегда знал, что появился на свет бесчувственным выродком. Я даже радовался этому, потому что легче, чем другие, переносил войну. Но теперь, – продолжал он срывающимся голосом, – теперь, когда я хочу измерить глубину моей души, я вдруг обнаруживаю, что души-то у меня и нет.
Лилли так отчаянно хотелось утешить его – она наклонилась к брату, взяла его руки в свои.
– Эдвард, посмотри на меня. Я знаю, мы всегда шутили над тем, как ты, казалось, плывешь, ни о чем не думая, по жизни, но все прекрасно понимали, что это такое. Шутка. Это было притворством. Если ты не падаешь на землю при первом взрыве снаряда, это еще не значит, что ты поверхностный человек. Ты просто смелый.
Эдвард покачал головой, сощурился, но она гнула свое.
– Что бы ты ни говорил, мое мнение о тебе не изменится. Я считаю тебя одним из героев этой войны. Что еще, если не смелость, позволяет тебе оставаться на фронте столько лет? Мы оба знаем, ты мог бы в любой момент попросить назначить тебя на штабную должность вдали от передовой.
– Я никогда этого не делал. И никогда не сделаю.
– Ты уже сделал достаточно, достаточно страдал. Не хочешь подумать об этом?
– И оставить на передовой моих людей? Знаешь, они считают меня счастливчиком. Словно служба под моим началом дает им какую-то защиту. Невзирая на многочисленные свидетельства обратного.
– Они поймут.
– Да. Может быть, даже простят меня за то, что я их бросил. Но как смогу простить себя я сам? Если что меня и может уничтожить, так вот это.
Она снова в упор посмотрела на него и увидела, что его глаза горят предупреждением. А может быть, мольбой. Она крепко сжала его руки и наклонила голову, чтобы он не увидел слезы в ее глазах.
– Хочешь, я включу лампу и почитаю еще Теннисона, – сказала она несколько минут спустя, когда убедилась, что уже не заплачет.
– Да, моя дорогая девочка. И спасибо тебе.
– 35 –
Когда Лилли ушла в свою комнату и легла в кровать, ей пришло в голову, что брат ни разу не спросил о Робби. Может быть, он догадался, что в их отношениях случился разлом? А может быть, Эдвард решил не поднимать тему Робби, потому что она сама ни разу не упомянула его?
Слава богу, что Эдвард не спросил ее об этом, но, с другой стороны, каким облегчением стал бы для нее его вопрос. Она чувствовала, что не может поделиться этим с подругами, потому что Робби ничего плохого им не сделал, и было бы несправедливо выставлять перед ними Робби с дурной стороны. А Эдвард знал его как никто другой.
Ей хотелось рассказать брату правду, узнать, что он думает о действиях друга, не говоря уже о ее действиях. Может быть, она совершила ошибку? Может быть, лучше было уступить, сделать то, о чем просил Робби, и принять перевод на менее опасную работу?
Нет. Что сделано, то сделано. Дальнейшие разговоры только еще больше измучают Эдварда, может быть, даже приведут к разрыву с его дорогим другом. Лучше уж молчать, зарыть поглубже и забыть, хотя забыть ее невозможно – ту ужасную ночь, когда Робби отвернулся от нее, вычеркнул ее из своей жизни.
И она, и Эдвард проснулись ни свет ни заря, чтобы как можно больше оставшегося времени провести вместе. Поскольку второй завтрак должен был стать их главной едой за день, на первый завтрак мадам Мерсье подала им кофе с молоком и тартинки, съеденные Эдвардом без всякого энтузиазма.
– Я бы отдал левую руку за настоящий завтрак, – пробормотал он. – Хотя нынешний лучше, чем тот, который будет ждать меня завтра.
– Ты вернешься на передовую?
– Нет, не сразу. Через несколько дней, на две недели. Надеюсь только, что дождь к тому времени пройдет.
Когда они закончили есть, Лилли вручила ему маленький рождественский подарок – пару связанных ею самой теплых шерстяных носков.
– Констанс пришлось мне помочь, когда у меня вывернулся задник, но в основном это моя работа. И я ни одной петли не пропустила!
Объявив, что доволен подарком, Эдвард вытащил маленький пакет из кармана кителя.
– Я знаю, практичнее было бы подарить тебе чтонибудь такое, чтобы ты не мерзла и не мокла – перчатки на меху, или новую пару резиновых сапог, но я решил, что ты предпочтешь какую-нибудь литературу.
В пакете оказался экземпляр книги миссис Гаскелл «Крэнфорд» в кожаном переплете, с потрепанными страницами и выцветшей позолотой на обложке, местами захватанной чуть не до дыр.
– Признаюсь: я написал мисс Браун несколько месяцев назад и попросил ее купить книгу, которая придется тебе по вкусу, – сказал он. – Это хороший выбор?
– Безусловно. Я ее читала сто лет назад, и мне очень понравилось. И именно такую книгу я сейчас хочу почитать больше всего. Не о войне, не о смерти – просто истории сельской жизни. Спасибо, Эдвард.
– Я рад. А теперь, что ты скажешь, если мы отправимся подышать свежим воздухом?
В молчании, которое ничуть не было натянутым, они шли под руку по тихим мощеным улицам мимо собора, по берегу канала.
– Почитать тебе что-нибудь из «Крэнфорда», когда придем? – спросила Лилли, когда их прогулка затянулась уже почти на час.
– Да, пожалуйста. Или Теннисона. Мне так нравится слышать твой голос.
– Я еще раньше хотела спросить – что ты подарил Елене на Рождество?
– Не знаю толком. Попросил маму заказать пару сережек от Гаррарда, а потом послать ей.
– И все?
– Я написал ей письмо к подарку. Этого наверняка достаточно.
На Лилли явно не произвел впечатления такой подход брата, она посмотрела на него и удивилась, увидев его лицо. Оно было абсолютно лишенным всякого выражения, каких-либо эмоций.
– Эдвард? В ваших отношениях с Еленой что-то пошло не так?
Она знала, что он услышал ее, потому что иначе было не объяснить неожиданную неуверенность в его походке. Но он не ответил. Только когда они прошли несколько сотен ярдов, он замедлил шаг и посмотрел на нее.
– Все зависит от того, что ты вкладываешь в слова «не так». Начнем вот с чего. «Так» ли, если мужчину – скажем, для примера, твоего сына – заставляют жениться на женщине, которую он не любит? Или, скажем, другой пример: «так» ли согласиться жениться на женщине, которую ты не любишь, на женщине, которая заслуживает счастья, а ты знаешь, что, вероятно, погубишь ее жизнь? Даже если женишься на ней?
– Пожалуйста, скажи мне, что ты говоришь не о себе и Елене.
– Именно о нас я и говорю. Хочешь знать, почему я согласился на обручение? Из-за денег. Я практически обанкротился, и наши дорогие родители знали это. И вот они предложили таким образом решить мои проблемы. Они выплатят мои долги, дадут мне дополнительный капитал и продолжат выплачивать ежеквартальное содержание. Но при одном условии.
– Нет! Не могли же они быть такими хладнокровно расчетливыми…
– В их защиту скажу, что, как мне кажется, они думали помочь мне таким образом. Поощрить меня, так сказать. Мне оставалось только найти подходящую девушку и сделать ей предложение.
– Почему Елена?
– Почему нет? Она молода, красива, безобидна. Это было совсем не трудно.
– Так ты поэтому не женился перед тем, как ехать во Францию?
– Это единственное доброе дело, которое сделала для меня война. Она сняла меня с крючка. По крайней мере на какое-то время.
– И что ты собираешься делать, когда вернешься домой?
– Понятия не имею. Я никогда не позволяю себе заглядывать так далеко.
– Разорвать с ней сейчас, пока ты здесь, было бы куда порядочнее. Я знаю, люди будут сплетничать, но все лучше, чем ждать возвращения домой.
Он весьма решительно покачал головой.
– Ты полагаешь, что война близится к концу? И что я буду жив, когда она кончится?
Лилли резко остановилась, кровь отхлынула от ее лица, руки взмокли от страха.
– Ты знаешь, что я прав, – добавил он. – Потому что видишь это каждый день, да?
– На тебе все эти годы не было ни царапинки. Ты говоришь, люди считают тебя счастливчиком…
– Это все бессмысленные разговоры.
– Но война наверняка идет к концу.
– Они говорят нам это вот уже три с лишним года. «Еще одно усилие, и мы победим». «Еще один горный хребет, и мы поставим гуннов на колени».
А потом он голосом тихим,но уверенно-непререкаемым добавил:
– Лилли, я перестал верить уже не один год назад.
– Ты что имеешь в виду – Бога?
Эдвард рассмеялся горьким смехом, в котором не слышалось ничего смешного.
– Я уж не помню, когда в последний раз думал о Боге. Нет, я перестал верить, что у меня есть будущее дальше, чем в два-три дня. Ну, может быть, в неделю. Если нас ненадолго отвели на отдых от передовой. Но не более.
– Я не согласна. Я уверена, что ты выживешь. И всегда была уверена, – сказала она, крепко обняв его и зная, что лжет ему, сколько бы убедительности она ни вкладывала в свои слова.
Он тоже обхватил ее, прижал к себе, утешая, хотя сейчас нуждался в утешении даже больше, чем она.
– Обещай мне, что ты выживешь, – прошептал он в ее волосы. – Вынесешь все это, вернешься домой и будешь делать то, о чем всегда мечтала. Нет, Лилли. Ты должна меня слушать. Я хочу, чтобы ты путешествовала по миру, чтобы училась, чтобы нашла свою любовь. Обещай мне.
Читать бесплатно другие книги:
