Где-то во Франции Робсон Дженнифер

– 39 –

Когда-то, в другой своей жизни, Лилли не нужно было дважды думать о чашке чая. О чем тут было думать? Когда она жила с родителями, ей было достаточно позвонить в колокольчик, и минуту спустя у нее появлялся чай, идеально настоявшийся в маленьком чайнике лиможского фарфора в тон чашке и блюдцу. Она пила чай каждый день и не помнила ни одного случая, когда бы ей приходилось с нетерпением ждать чая, гореть желанием выпить его, как могут, затаив дыхание, ждать Рождества или летних каникул дети.

Здесь же чай имел жизненно важное значение. Иногда перспектива чашки чая была единственным, к чему она могла стремиться в долгие часы, отделявшие рассвет от сумерек. Тот чай, что они готовили на примусе в гараже, никогда не был очень горячим, никогда в нем не было ни молока, ни сахара, вода слегка пахла моторным маслом, а чайные листья заваривались, высушивались и снова заваривались до тех пор, пока придавали хоть какую-то краску воде, но так или иначе то был чай. А чай означал пять минут отдыха.

Чай к их утреннему перерыву еще настаивался, когда появилась Бриджет с почтой.

– Письма из дома для всех нас, – объявила она, раздавая конверты со всей скоростью, какую позволяли рукавицы.

Лилли не был знаком почерк на конверте, который ей вручила Бриджет, но обратный адрес она узнала сразу. Время замерло, пока она смотрела на конверт, а ее сердце погружалось в пучину страха.

– Что случилось, Лилли? – спросила Бриджет.

– Это письмо из отцовского дома в Лондоне.

– Так это же хорошо. Может быть, твои родители одумались.

– Я не узнаю почерка. Наверно, это какая-то ошибка.

– Так давай же тогда открывай скорей, – сказала Бриджет.

Лилли вскрыла конверт, в нем оказался не сложенный лист бумаги.

31, Белгравия-сквер

Лондон С-З1

7 марта 1918

Уважаемая леди Элизабет,

его светлость попросил меня написать Вам и поставить Вас в известность о том, что он получил сегодня немногим ранее телеграмму из Военного министерства, в которой сообщается о том, что лорд Эшфорд пропал без вести и считается попавшим в плен или убитым. Больше в телеграмме никаких подробностей не сообщается, кроме того, что лорд Эшфорд пропал без вести ночью 3 марта, проводя разведку в передовых оборонительных сооружениях противника.

Глубоко сожалею, что участь донести до Вас это трагическое известие досталась мне. Весь персонал здесь, в Камбермир-холле, присоединяется к моим выражениям глубочайшего сочувствия.

Если его светлость получит еще какие-либо сообщения из Военного министерства и решит поделиться этими сведениями со мной, я, конечно, сообщу Вам обо всем, что мне станет известно.

Ваш покорный слуга

Джордж Максвелл.

Пропал без вести. Предположительно погиб.

Она упала на колени, сильно ушиблась, ударившись о грубый бетонный пол гаража. Письмо выпало из ее руки под ноги бросившихся к ней подруг.

Они усадили ее на скамью, принесли влажный кусок материи и положили ей на лоб, стряхнули грязь с ее юбки. Но заговорить никто не решался.

– Мой брат, – проговорила наконец Лилли, поняв, что они ждут объяснения. – Пропал без вести. – Ее слова зловеще повисли в неподвижном, спертом воздухе гаража.

– Так ты знаешь только то, что он пропал без вести? И все? – спросила Констанс. А когда Лилли кивнула, Констанс взяла ее руку в свои, сильно сжала. – Вот за это ты и должна держаться. Он не убит – это самое главное. Ты не должна позволять себе думать о другом.

Могла ли она не позволить себе думать? Та выращенная в тепличных условиях, избалованная идеалистка, какой она была в 1914-м, наверное, смогла бы. Наверное, смогла бы отважиться на надежду. Но та женщина, которой она была теперь? Женщина, которая знала, что случается с солдатами, не вернувшимися с ничьей земли?

Да, оставался шанс, что он попал в плен, и она знала: она должна цепляться за этот шанс, но гораздо, гораздо более вероятным было предположение, что его сразил выстрел снайпера и он лежит теперь мертвый в темных глубинах воронки от снаряда.

Страшные картины мелькали перед ее глазами. Эдвард, висящий на колючей проволоке, протянутой над голой землей по обе стороны от линии раздела. Эдвард, тяжело раненный, слишком ослабевший, чтобы отогнать жадно ждущих пиршества крыс и ворон. Эдвард, потерянный навсегда в грязи и невообразимом ужасе этой войны.

А потом эти картины исчезли так же быстро, как появились. На нее снизошла какая-то особая ясность, и по мере того как ее восприятие реальности прояснялось, она понимала, что ей нужно сделать кое-что. Она встала, испугав своих подруг, вытерла глаза.

– Что ты собираешься делать? – спросила Констанс.

– Капитан Фрейзер – самый близкий друг Эдварда, – сказала Лилли. – Я знаю, мы с ним теперь не в ладах, но он заслуживает знать о случившемся с Эдвардом. Мне бы очень не хотелось, чтобы он узнал от кого-то другого.

Ее подруги переглянулись, явно сомневаясь в правильности ее решения.

– Давай я это сделаю, – предложила Констанс. – Тебя это слишком расстроит.

– Спасибо. Но нет. Эдвард предполагал бы, что именно я сообщу Робби, если что случится. Ты сможешь управиться без меня в следующий рейс?

– Да, но…

– Я быстро.

Лилли подняла письмо с пола, сунула его в карман кителя и двинулась по двору к госпитальной палатке.

Как ей сказать ему? «Мне ужасно неловко, что я вас беспокою, но у меня плохие новости насчет Эдварда». Или лучше ей перейти сразу к делу? «Эдвард пропал без вести, и я подумала, вы должны знать».

В палатке царили покой и порядок. Старшая медсестра сидела за своим столом, а стол хирургов пустовал. «Может быть, Робби в операционной», – подумала Лилли.

Она подошла, но заговорила, только когда старшая сестра, оторвавшись от бумажной работы, подняла на нее взгляд.

– Доброе утро, мисс Эшфорд.

– Доброе утро. Надеюсь, я вам не помешала.

– Ничуть, моя дорогая. Я чем-нибудь могу вам помочь?

– Я ищу капитана Фрейзера. То есть… у меня плохие новости из дома, я хотела ему сообщить. Капитан Фрейзер… хмм… друг нашей семьи.

– Я вам сочувствую, мисс Эшфорд. Но, к сожалению, с плохими новостями вам придется подождать день-другой. Капитан Фрейзер в отпуске.

Ясность, которая снизошла на Лилли, начала затягиваться туманом.

– Вот как, – сказала она.

– Он уехал в Париж, – добавила старшая сестра. – Насколько я понимаю, он с нетерпением ждал этой поездки. Он явно собирался остановиться там со своим старым школьным другом. И представьте себе – в «Ритце».

– Понятно, – сказала Лилли, и голос ее чуть сорвался.

Это была запланированная Эдвардом поездка в Париж. Он и ее приглашал, а когда она сказала, что не сможет, вместо нее, вероятно, пригласил Робби.

– И когда капитан Фрейзер уехал? – спросила она.

– Кажется, сегодня ранним утром. Он вернется двенадцатого, мисс Эшфорд.

– Да… ммм… спасибо, мадам.

– Не хотите присесть на минутку? Я попрошу кого-нибудь из сестер принести вам чай. Позвольте узнать, известие, что вы получили из дома, оно… самое прискорбное?

– Да. Мой брат пропал без вести.

Старшая сестра обошла стол, и Лилли на мгновение показалось, что та сейчас обнимет ее. Но она только взяла руки Лилли в свои и крепко сжала.

– Я искренне вам сочувствую, мисс Эшфорд. Не присядете? Просто чтобы немного оправиться от потрясения?

– Спасибо, мадам, но нет. Мне нужно возвращаться к работе. Но спасибо вам, что сообщили мне об отъезде капитана Фрейзера.

Лилли постояла перед палаткой мисс Джеффрис, прикидывая, стоит ли ей вообще обращаться с просьбой. Она снова посмотрела на часы: четверть одиннадцатого. Поезд в Сент-Омер со станции отойдет менее чем через час. Если она собирается в Париж сообщить Робби о том, что случилось, дать ему знать, что Эдвард не встретится с ним, то ей нужно выйти не позднее чем через двадцать минут.

Она постучала по опорной балке у входа в палатку.

– Войдите! – раздался бодрый голос изнутри. – Доброе утро, мисс Эшфорд. Заходите, заходите. Не стесняйтесь.

– Доброе утро, мисс Джеффрис. Я…

– Что-то случилось? Должна сказать, мисс Эшфорд, вы совсем на себя не похожи.

– Я получила плохие новости из дома. – И тут Лилли, не получив разрешения сесть, рухнула на ближайший стул. Выбор у нее был невелик – либо стул, либо упасть прямо на пол.

– Позвольте, я вам дам чашечку чая, мисс Эшфорд. И, пожалуйста, расскажите мне все.

– Спасибо, мисс Джеффрис. Мой брат. Он объявлен пропавшим без вести. Я только что получила письмо из дома.

– Ах, моя дорогая… Примите мои соболезнования.

– Я подумала, не могли бы вы дать мне несколько дней, чтобы…

– Ни слова больше. Сколько дней вам нужно?

– Прошу прощения? – Разве мисс Джеффрис не хочет спросить у нее, что она собирается делать? Где и как она собирается провести отпуск?

– Так сколько дней вам нужно? Сорока восьми часов будет достаточно? Чтобы доехать туда и обратно до дома, маловато, но для более длительного отпуска нужно получить разрешение от администратора в Булони. С другой стороны, это даст вам возможность прийти в себя.

– Двух суток мне хватит, – ответила Лилли. – Спасибо.

– Тот минимум, что в моих силах. Вы очень помогали ЖВК все последние месяцы.

Сорок восемь часов. Достаточно, чтобы добраться до Парижа, сообщить Робби об Эдварде и вернуться на место. Ей придется переночевать в Париже, но найти пансион поблизости от Гар-дю-Нор[15] не составит труда.

В «Ритце» она не станет останавливаться, даже самый дешевый номер там ей не по карману. К тому же и Робби не захочет, чтобы она была там рядом с ним.

Она вдруг подумала, что он, возможно, смягчится по отношению к ней, когда она сообщит ему об Эдварде. Может быть, даже снизойдет до разговора с ней больше чем на несколько минут.

Ну и что с того? Это все равно ничего не изменит, и война на изнурение между ними продолжится. Она может надеяться на передышку, но не на мир?

Маловероятно, черт побери.

– 40 –

Она стояла на коленях перед своей тумбочкой, пытаясь решить, что ей взять с собой, когда они нашли ее.

Констанс села на кушетку Лилли, ее лицо было бледным и взволнованным.

– Твоя поездка домой не поможет твоему брату. Дождись хотя бы, пока будут новые сообщения.

– Я не домой. Я в Париж.

– В Париж? Почему в Париж?

– Он там в отпуске. Капитан Фрейзер. Он и мой брат собирались провести там дня два.

– Ты с ума сошла. Самовольное отсутствие…

– Я получила разрешение. Мисс Джеффрис была очень мила.

Лица ее подруг внезапно приняли комические выражения. Даже Анни и Бриджет, которых трудно было чем-то потрясти, смотрели на нее с ошарашенным видом.

Анни наконец восторженно проговорила:

– Она отпускает тебя в Париж? Чтобы ты там проводила время с офицером? Ничего себе!

– Мы не говорили о том, куда я еду. Она предложила мне двухдневный отпуск, и я его взяла.

– Ты сильно рискуешь, – не отступала Констанс. – А если все выяснится? С тех пор как газеты дома начали печатать истории о женщинах из ЖВК, которых отправляют домой по причине беременности, здешняя администрация корпуса глаз не смыкает. Если кто-нибудь увидит тебя с ним в Париже…

– Этого не случится, – сказала Лилли самым твердым голосом, какой у нее получился. – Я еду туда только для того, чтобы избавить его от лишних волнений.

– Туда путь неблизкий, – сказала Бриджет. – Тебе придется там ночевать.

– Я знаю. Найду пансион рядом с вокзалом, а завтра утром назад первым поездом.

– И все же я не думаю… – начала было Констанс, но Анни и Бриджет зашикали на нее, не дали закончить.

– Перестань уже. Пусть уж она поступает как считает нужным. Никакого вреда от этого не будет, пока она в здравом уме, – сказала Анни.

– Так ты что собираешься брать? – спросила Бриджет. – Лучше уж взять что-нибудь, кроме формы. На всякий случай.

– На какой случай?

– На тот случай, если ты где-то будешь проводить время с капитаном Фрейзером. Меньше шансов, что тебя поймают, если ты будешь по гражданке.

Но Констанс не сдавалась без боя.

– Не слушай их, Лилли. Это безумие. Если ты так переживаешь за капитана Фрейзера, пошли ему телеграмму в отель. Мисс Джеффрис наверняка сможет это устроить. А ты сможешь отправиться в Сент-Омер и провести пару дней одна.

– Я тебя понимаю, Констанс, но мне нужно сделать то, что я задумала. Они с Эдвардом так давно дружат. Каковы бы ни были наши разногласия, мне невыносима мысль о том, что он узнает об этом из телеграммы или письма, как я.

Лилли принялась складывать в сумку вещи, которые могли понадобиться ей в ее двухдневной поездке. Она достала из тумбочки гражданскую одежду и простую пару туфель. Она поговорит с Робби, а остальное время будет предоставлена сама себе, и она не хотела проводить это время в тяжелой, несвежей форме. Она нашла шляпку, перчатки, смену нижнего белья, взяла свой халат, уложила все это в саквояж.

– А хочешь, я тебе дам это? – Анни протянула ей халат и нижнее белье пугающего цвета изумрудной зелени. – Это настоящий искусственный шелк. Уверена, тебе пойдет.

– Ты так добра, Анни, но мой халат на одну сегодняшнюю ночь меня вполне устроит. Спасибо.

– Ну, хотя бы побрякушки возьми. Вот моя жемчужная нитка. На, надень.

– Да я и так переживу… – возразила Лилли, но Анни уже засунула нитку жемчуга ей в саквояж.

Лилли посмотрела на часы. Без двадцати пяти одиннадцать. Если она хочет успеть на поезд до Сент-Омера, ей пора выходить.

– Кто-нибудь из вас не мог бы меня подвезти до станции?

– Я тебя подвезу, – сказала Констанс. – У меня будет еще десять минут, чтобы тебя отговорить.

Не успели четыре женщины выйти из палатки, как Бриджет хлопнула себя по лбу и потрясенно вскрикнула.

– Прошу у всех прощения. Я на минутку. Идите без меня.

Бриджет вернулась к ним через минуту или две. Лилли показалось, что ее подруга похожа на козу, побывавшую в огороде. Что же было у нее на уме?

– Лилли, – прошептала Бриджет, – у меня есть кой-что для тебя.

– Да? Что же это?

– Не так громко. Я не хочу, чтобы остальные слышали. Остановись-ка здесь, я тебе его дам.

Бриджет дождалась, когда Анни и Констанс отойдут подальше, потом передала Лилли жестяную коробочку размером с игральную карту. На коробочке не было никаких обозначений, и она оказалась на удивление легкой.

– Что это? – спросила заинтригованная Лилли.

– Кое-что такое, что может тебе понадобиться, – сообщила Бриджет. – На всякий случай.

– О чем это ты?

– Это тебе для защиты. Не волнуйся. Капитан Фрейзер будет знать, что с этим делать.

– Ты яснее не можешь сказать? – пробормотала Лилли, чувствуя, как в ней нарастает раздражение. Если она опоздает на утренний поезд до Сент-Омера, то начать свое путешествие сможет только много часов спустя. – Я правда не понимаю, что ты имеешь в виду.

Бриджет, прежде чем ответить, посмотрела в одну сторону, в другую – явно чтобы убедиться, что никто их не услышит.

– Ты слышала что-нибудь про французское средство?

Кровь прихлынула к лицу Лилли. Она слышала и имела об этом весьма туманное представление, но этого вполне хватало, чтобы ее потрясти.

– Послушай меня, Лилли. Ты, возможно, найдешь капитана Фрейзера и скажешь ему про своего брата, он тебя поблагодарит, и вы пойдете каждый своей дорогой. Но возможно, что вы останетесь вместе. И я только говорю тебе, что к этому нужно быть готовой.

– Я… я правда считаю, что в этом нет необходимости.

– Может, ты и права. А если ты права, то об этом никто не узнает. Но если окажется, что права я, то я думаю, ты порадуешься, что у тебя есть эта маленькая коробочка.

В первые несколько часов ее путешествия, хотя она и пыталась изо всех сил выкинуть это из головы, присутствие маленькой жестяной коробочки в ее саквояже выводило ее из равновесия. Что, если произойдет какой-то несчастный случай, и эту коробочку найдут в ее саквояже? Что, если о ней каким-то образом узнает Робби? Одна только эта мысль ужаснула ее.

В Сент-Омере она села на поезд до Амьена. Поезд прибыл по расписанию, что позволило ей посетить туалет и купить еду. Не ахти какой ланч – одна тартинка с черствым хлебом и с тоненьким слоем масла с чашкой очень крепкого кофе, но даже это немного улучшило ей настроение.

Путь из Амьена до Парижа занял более двух часов, поезд останавливался почти на каждом перекрестке, у каждой проселочной дороги. Они прибыли на Гар-дю-Нор в начале пятого, и, хотя солнце уже начало клониться к горизонту, она решила пройти две мили до Вандомской площади пешком. Она давно не была в Париже и теперь решила, что с удовольствием пройдется по нему до захода солнца. Кроме того, это даст ей возможность собраться с мыслями перед встречей с Робби.

Она подошла к газетному киоску в зале прибытия, чтобы навести справки, и увидела, что у продавца есть маленькие сложенные карты центрального района. Она бывала в Париже, но всегда с матерью, их всегда возили с места на место, и теперь ей, чтобы сориентироваться, требовалась помощь. Карта стоила всего пятьдесят сантимов, она купила одну, уселась на скамейку неподалеку, поставив саквояж себе под колени. Путь до отеля был достаточно прямой: с рю де-Моберж на рю Лафайет, налево на рю Алеви, потом пересечь площадь де-л’Опера де рю де-ла-Пэ, которая выводила прямо на Вандомскую площадь.

Повсюду она видела признаки войны, они не особенно бросались в глаза, но все равно присутствовали. Большинство витрин, мимо которых она проходила, были пусты или же демонстрировали мрачные предметы траура. В некоторых она видела патриотические плакаты, такие решительные, лишенные эмоций и серьезные, что Лилли пришлось не раз подавлять улыбку.

«conomisons le pain en mangeant des pommes de terre», – сообщал один (Экономь на хлебе – ешь картошку). Или не менее серьезный: «Semez du bl – c’est de l’or pour la France». Она подумала: маловероятно, что парижане будут сеять пшеницу в этот сезон, хотя пшеница для Франции, как утверждал этот лозунг, – чистое золото. Плакат за плакатом сообщал, что в такое-то число будет проведен национальный день в помощь той или иной достойной группе: сирот, армии в Африке, туберкулезных больных, даже обычных французских солдат, или, как их еще называли, poilu.

Если в окнах магазинов и были выставлены какие-то товары на продажу, то Лилли вряд ли сочла бы легким поход за покупками, поскольку к стеклу изнутри были приклеены бумажные ленты, что должно было защищать стекла в случае воздушной атаки. Эти ленты удивительным образом притягивали к себе взгляд, впечатление создавалось такое, будто к стеклу прилеплены изящные москитные сетки. Заклеены были даже огромные окна магазина «Галери Лафайет», и Лилли подумала, используется ли такая мера предосторожности для защиты витражей в громадном стеклянном куполе, венчавшем здание.

На большинстве зданий, мимо которых она проходила, висели аккуратные объявления. Abris 60 personnes[16], гласил первый плакат, к которому она подошла. Потребность в таких плакатах поначалу показалась ей странной, но потом она вспомнила цеппелин и воздушные налеты, которым Германия постоянно подвергала Париж и Лондон. Эти объявления сообщали о количестве человек, которые могут разместиться в подвале в случае бомбардировки.

Она побаивалась, что ее пообтрепавшаяся форма может вызвать неприязнь прохожих, но ее вид, казалось, никого не волновал. Напротив, большинство людей улыбались ей, некоторые вежливо кивали, а несколько человек даже остановились, чтобы пожать ей руку и поблагодарить за помощь Франции и ее народу.

Она прошла мимо Оперного театра, фасад которого был закрыт деревянными щитами и мешками с песком, и свернула на рю де-ла-Пэ. Чуть дальше она видела огромную колонну в центре Вандомской площади со статуей Наполеона, все еще грозно смотрящего с вершины.

Саквояж уже начал оттягивать ей руку, на висках стал проступать пот, тело взмокло. Она перебросила саквояж в левую руку и ускорила шаг. Давай уже, закончи поскорей свое дело, сказала она себе. И тогда тебе останется только пережить остаток этого дня.

Она подошла к дверям отеля «Ритц», остро ощущая свой убогий вид, но швейцар повел себя так, словно он ничего необычного не заметил.

Лилли быстро прошла к стойке портье, держа спину как можно прямее, так прямо, что даже ее мать одобрила бы.

– Bonjour, monsieur. Je m’appelle Elizabeth Neville-Ashford. Mon frre…

– Конечно, леди Элизабет. Добро пожаловать в отель «Ритц». Виконт Эшфорд еще не прибыл, но капитан Фрейзер уже здесь.

– Я подумала, не могли бы…

– Сейчас я позову одного из наших коридорных. Он проведет вас в номер лорда Эшфорда.

– Огромное спасибо. Могу я оставить у вас мой саквояж? Я поселюсь в другом месте.

Если ее вопрос и удивил портье, он ничем не выдал этого.

– Я с удовольствием присмотрю за вашим багажом, леди Элизабет. Если меня не будет, когда вы вернетесь, обратитесь к кому-нибудь из персонала, и они принесут вам вашу сумку.

Портье щелкнул пальцами, подзывая одного из коридорных, который провел ее по холлу к лифтам. На пятый этаж они поднялись в молчании, за что Лилли была благодарна, потому что не знала, как бы справилась с пустым разговором. Когда двери лифта открылись, ее охватил такой всепоглощающий страх, что она была готова прижаться к стене кабины и отказаться выходить. Она все еще могла отступить, и Робби никогда бы не узнал о ее приезде.

Но ее тело словно действовало независимо от всех рациональных мыслей; она обнаружила, что идет по коридору, ярд за ярдом, пока наконец не оказалась перед дверями номера, забронированного Эдвардом.

Покопавшись в ридикюле, который предусмотрительно вытащила из саквояжа, она нашла несколько монеток на чай и дождалась, когда коридорный исчезнет из вида. После чего постучала в дверь.

– 41 –

Он никак не ждал, что кто-то постучит к нему. Он ничего не заказывал, потому что до нелепости роскошный номер, забронированный Эдвардом, был снабжен достаточным количеством полотенец, подушек, туалетных принадлежностей, книг и журналов, вина и прочих напитков, которых хватило бы на месяц, что уж говорить о трех днях. Возможно, это было ошибкой.

Стук повторился. И это был не осторожный стук прислуги. Он отложил газету – номер вчерашней «Таймс» – и направился к двери, готовый отправить незваного гостя куда подальше.

Чего он никак не ожидал – так увидеть за дверью Лилли, явно намеревавшуюся постучать в третий раз.

– Привет, Робби.

Он стоял, уставившись на нее, наконец пришел в себя и вспомнил о правилах приличия.

– Привет, Лилли. Это…

– Сюрприз.

– Да.

Удивление сменилось радостью, а потом радость с такой же быстротой сменилась на ярость.

– Что вы здесь делаете?

– Простите за мою бесцеремонность. Много времени это не займет. Можно мне войти на минуту?

– Почему вы здесь?

– Эдвард. Он пропал без вести.

Это была правда. Он по несчастному выражению ее лица понял, что это правда.

– Господи боже, Лилли, входите. Забудьте, что я наговорил. Входите и расскажите мне, что случилось.

Он провел ее к дивану в гостиной и вернулся в кресло, в котором только что сидел за газетой.

– Что случилось?

– Я не уверена. Я сама узнала только сегодня утром. Вот тут письмо от мистера Максвелла, – она вытащила исьмо из ридикюля и протянула ему. Ее руки дрожали.

– Здесь говорится, что Эдвард попал в плен третьего марта, – сказал он. – И с тех пор никаких новостей.

– Насколько я знаю – никаких.

Она посмотрела на него светящимися от непролитых слез глазами, и в этот момент логика и разум покинули Робби. Он вдруг понял, что стоит на коленях у ее ног, беспомощный, а она пытается сдерживать свои эмоции.

– Пока мы должны исходить из допущения, что он жив, – сказал он в отчаянном желании успокоить ее. – Мы с вами оба знаем, что германцы не варвары. Известно, что они хорошо относятся к пленным, а Красный Крест имеет доступ во все лагеря. Если Эдвард попал в плен, ваши родители очень скоро получат извещение.

– Но если он не попал в плен? Если его убили в ту ночь? Не говорите мне, что это невозможно. Я слышала солдатские разговоры. На ничьей земле человек может просто исчезнуть. Упасть в воронку от снаряда, утонуть в грязи, быть разорванным в клочья пулеметной очередью.

Он взял ее дрожащие руки в свои, попытался смирить их дрожь.

– Солдаты исчезают, вы правы, но обычно это происходит во время крупных наступлений. Эдвард ходил в разведку, если в телеграмме, полученной вашими родителями, все сказано, как оно было на самом деле. Это значит, что он шел с небольшой группой своих людей.

Он встал, не отпуская ее рук, сел рядом с ней на диван.

– Если Эдвард был ранен, его люди никогда бы не бросили его. Никогда. Так что единственное логическое объяснение его исчезновения – плен.

– Вы правда верите в это?

«Нет», – подумал он.

– Да, – настаивал он. – И в отсутствие каких-либо других новостей, я думаю, и вы должны в это верить.

Он отпустил ее руки и пересел на ближайший стул.

– Вы были в пути несколько часов, Лилли. И все это время – вы ведь даже не позволили себе поплакать?

– Нет. Прежде я должна была сделать то, что сделала.

– Почему? Я не заслуживаю вашего внимания.

Она усмехнулась – из ее горла вырвался резкий, но какой-то хрупкий звук.

– Может быть, и так, но я думаю, Эдвард ждал бы от меня именно этого. Оставить вас здесь в недоумении – вы бы думали, куда он пропал, и не знали правды… мне это казалось неправильным.