Где-то во Франции Робсон Дженнифер

– 42 –

Больший контраст, чем между кроватью, в которой Лилли предстояло спать сегодня, и той, что ждала ее в Пятьдесят первом, трудно было вообразить. Прошлой ночью она спала на узкой металлической кушетке. Ее голова покоилась на тоненькой плохо пахнувшей подушке, спала она в одежде, а грелась – накрываясь поверх прискорбно тонких казенных одеял шинелью и кителем.

А сегодня она будет спать в громадной медной кровати, в которой легко могли бы поместиться четыре или пять человек. Она подошла к ней, ощущая странную нервозность, стащила с нее бледно-розовое покрывало. Под покрывалом увидела перину, белоснежные простыни и шесть невероятно мягких пуховых подушек. Она вернула покрывало на место, аккуратно разгладила его и принялась осматривать комнату.

На стенах висели замысловатые гобелены, а сбоку от окон собрались в гармошку занавеси цвета розового перламутра, великолепные, как бальное платье. В середине самой длинной стены расположились двери, ведущие на небольшой балкон с коваными перилами и видом на английский сад внизу.

Ванная комната была не менее впечатляющей. У одной из стен стояла огромная, чуть не во всю длину стены ванна с золотистыми кранами в виде лебедей. На хромовой вешалке, излучавшей тепло, висели полотенца, украшенные гербом отеля, вышитым золотой нитью. На туалетном столике орехового дерева слева от раковины стоял букетик весенних цветов, а справа расположился ряд стеклянных пузырьков под пробками.

Лилли подошла к туалетному столику и увидела бутылочки с самыми разнообразными шампунями, эссенциями для ванн и лосьонами. Она выбрала несколько, едва сдерживая возбуждение при мысли о первой за несколько месяцев ванне. Рядом с ванной стоял небольшой позолоченный стул, на который Лилли положила кусок мыла в красочной флорентийской обертке и две бутылочки – одну с шампунем, другую с ванной эссенцией с запахом ландыша. Она повернула один кран, попробовала воду, убедилась, что та достаточно теплая, влила пахучую эссенцию.

Ванна наполнялась целую вечность, и Лилли вернулась в спальню в поисках халата. Как она и предполагала, халат нашелся в стенном шкафу, и Лилли нетерпеливо надела его, сняв пропахшую потом и грязную форму и нижнее белье. Она аккуратно сложила все это, внутрь, подальше от глаз, засунула свою комбинацию и носки и все это оставила в ногах кровати. Никаких драгоценностей на ней не было, если не считать часов, и Лилли оставила их на прикроватном столике.

Ей пришло в голову, что, хотя она и прожила бльшую часть своей жизни среди подобной роскоши, но никогда не ценила ее по-настоящему. И не испытывала благодарности за нее.

Сейчас благодарность ее переполняла.

Лилли вернулась в ванную – емкость почти наполнилась. Сняв халат, она забралась в ванну и погрузилась по плечи в ароматную воду, потом оперлась затылком на бортик в том месте, где для этой цели на ванну повесили сложенное полотенце, и забылась в наслаждении.

Шли долгие минуты, минуты, во время которых она гнала от себя все мысли – об Эдварде, о Робби, о войне. Лилли оставила при себе только это ощущение – лежать, погруженной в чистую, горячую, ароматную воду.

Но она не смогла воспротивиться слезам, которые скопились в ее глазах и утопили ту малую долю душевного равновесия, которую она держала при себе. Робби сказал, что она должна верить, но как могла она верить, зная, что происходит с солдатами на ничьей земле? Быстрая смерть была наименее ужасным исходом для Эдварда: пуля, попавшая в голову, или снаряд, дарующий мгновенное небытие. Но что, если он был ранен и не смог позвать на помощь? Что, если он звал на помощь, а получил удар в грудь вражеским штыком?

Она плакала беззвучно, ее слезы капали в воду, а она пыталась прогнать панику и страх, обрести покой хотя бы только на одну ночь. Всего на одну.

Вода немного остыла, как бы давая ей знак, и она подняла ногу над водой, дотянулась носком до крана горячей воды, повернула его. Словно издалека услышала стук в дверь, приглушенный разговор Робби с горничной. Вероятно, снизу принесли ее саквояж.

Она, преодолевая нежелание, села, вытащила заколки из волос. Мыть голову было поздно – она могла не успеть высушить волосы до того, как они выйдут на улицу, но победило желание быть чистой с головы до ног.

Лилли встала на колени в ванне, опустила голову под воду, налила в волосы шампунь и принялась скрести кожу, пока та не начала саднить. Сполоснула волосы, потом втерла в них новую порцию шампуня, снова прополоскала, после чего неохотно поднялась, вытащила пробку из сливного отверстия.

Потом она завернула волосы в полотенце, закуталась в отельный халат, подошла к туалетному столику. Она сто лет не видела собственного отражения: в лазаретной бане зеркал не было, а Лилли редко просила ручное зеркальце, общее сокровище Бриджет и Анни.

Ее мать впала бы в отчаяние, если бы увидела дочь сейчас. По всему носу и щекам разбросаны веснушки, цвет кожи сохраняет слабые следы летнего солнца. Ее глаза немного опухли, но, к счастью, нос от пролитых слез не покраснел.

Она причесалась, полотенцем выжала из волос влагу, насколько смогла. Сплетать косу не стала, вместо этого стянула волосы узлом и закрепила сзади на шее.

Лилли открыла дверь ванной, выглянула, немного нервничая, поскольку боялась, что горничная могла оставить открытой дверь ее спальни. Дверь, к счастью, оказалась закрытой, а ее саквояж принесли в номер. Горничная еще и выложила его содержимое для удобства хозяйки. Все его содержимое.

Ее платье аккуратно висело на двери стенного шкафа. Ее нижнее белье было выглажено и положено в ногах кровати. Ее маленькая сумочка с туалетными принадлежностями – всего-то расческой и зубной щеткой – лежала на прикроватном столике рядом с ее часами и жемчужной ниткой Анни.

А коробочка Бриджет? Она лежала на другом прикроватном столике.

Если бы от смущения умирали, то Лилли тут же отошла бы в мир иной. По крайней мере, Робби не видел этой коробочки. Она схватила ее и сунула в ящик, молясь о том, чтобы не забыть ее утром.

Надела часы – они показывали четверть седьмого. Робби, наверное, не может понять, что с ней случилось. Она быстро оделась, долго возясь с пуговицами на платье, потом надела туфли. В сравнении с ботинками они показались ей тапочками.

Жемчужины были нанизаны на одну длинную нитку – слишком длинную для отложного воротника ее платья, поэтому она сделала несколько петель, и нитка неплохо украсила ее шею. Жемчужины были искусственные, поколотые и потертые, но она все равно чувствовала себя королевой. В последнюю очередь она надела кружевные перчатки, которые сто лет назад связала для нее бабушка Ги. Они прекрасно скрыли ее огрубевшие от работы руки.

Когда Лилли вошла в гостиную, Робби стоял и ждал ее.

– Вам понравилась ванна? – спросил он, явно ничуть не озабоченный ее долгим отсутствием.

– Вы же знаете, что понравилась, – ответила она. – Но я приношу извинения – я потратила слишком много времени.

– Я нисколько не возражаю. Но вы, наверное, умираете с голоду. Когда вы ели в последний раз?

– Кажется, сегодня утром. Немного кофе и хлеб.

– Давайте же поедим. Не хотите спуститься в здешний ресторан? Или предпочтете поесть в другом месте?

– Если вы не против, давайте найдем что-нибудь другое. Ресторан при отеле наверняка очень роскошный. Я бы предпочла что-нибудь поскромнее.

– Согласен, – сказал он. – К тому же было бы жаль, если бы вы не погуляли немного по Парижу. Будем надеяться, что сегодня не завоют сирены воздушной тревоги – в этом случае нам придется провести вечер в чьем-нибудь подвале.

– Я готова, но моей шинели и шапочки нет там, где я их оставила.

– Они здесь. Горничная принесла их несколько минут назад.

Он показал на оставленную приоткрытой дверь стенного шкафа у входа. Женская шинель, висевшая рядом с шинелью Робби, ничуть не походила на то замаранное грязью, забрызганное кровью, до стыда заскорузлое одеяние, которое Лилли сняла с себя меньше часа назад.

– Здешний персонал – настоящие волшебники, – сказала она, восхищаясь их работой. – И горничная вытащила мою несчастную шапочку с самого дна саквояжа. Теперь она обрела вполне приличный вид.

Они бок о бок, но не касаясь друг друга, прошли по коридору к лифту. Лилли вспомнился вечер кейли, когда они вдвоем ушли из приемной палатки, превращенной в танцевальную, оставив позади ее музыку и свет, ушли в неизвестную темноту.

Она не отважилась коснуться его руки в тот вечер, хотя вряд ли кто-нибудь тогда бы это увидел. И поэтому они шли рядом, но не вместе, хотя ей так хотелось держать его руку.

Кабина лифта остановилась на их этаже. Других пассажиров не было, только лифтер в ливрее.

– Rez-de-chausse, s’il vous plat[17], – сказала Лилли.

Есть что-то смешное в том, как люди ведут себя в лифтах, подумала она. Словно единственный способ пережить пребывание с другим человеком в тесной кабине – сделать вид, что его не существует.

Не это ли делал сейчас Робби? Смотрел на двери кабинки или на затылок лифтера? Или смотрел на нее и спрашивал себя, будет ли она рада, если он возьмет ее под руку?

Лилли знала, что смелости ей не занимать. Она даже могла проявить отвагу, если этого требовала ситуация. Как требовала теперь.

Не сводя глаз с двери, она взяла его под руку, легко и естественно, словно они супружеская пара, много лет состоящая в браке.

Но он никак не отреагировал, не притянул ее поближе к себе, как она предполагала. Льдинка отчаяния пронзила ее, она убрала руку, не сомневаясь, что погубила их вечер, прежде чем тот успел начаться.

И только теперь его рука согнулась в локте, задерживая ее. Он чуть притянул ее к себе, и она поймала себя на том, что сдерживает дыхание, спрашивая себя, что будет дальше.

Ответил ей звонок лифта, когда они спустились на главный этаж, и безмятежный голос лифтера.

– Rez-de-chausse, monsieur, dame.

– 43 –

Они шли под руку по рю де-Кастильон, и Робби думал о том, что никогда еще в жизни не чувствовал себя таким счастливым. Это было нелепо с учетом того, что случилось с Эдвардом, и той неустроенности, в которой жил он и жила Лилли. Но он наслаждася этим чувством столько, сколько оно длилось.

Он почти не видел ее под этим углом, всего лишь округлость плеча в тяжелой шинели от ЖВК и темно-синий бархат ее простой шапочки. Шарфа на ней не было, а потому шея осталась обнаженной, если не считать тройной ниточки жемчужин и единственного локона, выбившегося из узла на затылке. Многие женщины носили стрижки, но Лилли оставила свои волосы нетронутыми, даже короткую челку не приняла.

Если бы он только мог завить на пальце ее локон, а потом отпустить… Вечером кейли ее волосы были такими мягкими и сладко пахли ее ароматным мылом…

Его порадовало, что она с удовольствием приняла ванну, хотя час, что она отсутствовала, тянулся для него невероятно долго. Книга – потрепанный экземпляр «Мидлмарча», уже десяток раз прочитанный им, не увлекала его, а тихие звуки, доносившиеся из ее ванной, только воспаляли его изнемогающее воображение.

Он искренне пытался не представлять себе Лилли в ванной, с волосами, свернутыми узлом на макушке, розовой от горячей воды кожей. Но эта картинка отказывалась уходить из его головы.

Он отчаянно пытался не представлять себе, как она одевается, но его мысли были полны искушающих образов – Лилли в чулках и комбинации, Лилли, сражающаяся с пуговицами на платье, Лилли, которая расчесывает и сплетает волосы.

Эдвард. Он должен думать об Эдварде, о том, как он страдал. Как он страдает. Если и это не прогонит соблазнительные виды Лилли из его головы, то их не прогонит ничто.

Уняв наконец свое воображение, он понял, что оно не шло ни в какое сравнение с реальностью – с той женщиной, которая вошла к нему в гостиную. Она сменила свою форму на простое платье на пуговицах спереди. Цвет шел ей – привлекательный оттенок голубого; женщины знают, как его назвать, а мужчины могут им только восхищаться. Лазурный? Васильковый?

Платье прекрасно – на его непросвещенный взгляд – сидело на ней, и не в последнюю очередь потому, что вырез спереди уходил достаточно низко, так что он мог видеть начала бугорков ее грудей и намек на ложбинку. Юбка платья, стянутая на талии поясом с пуговицами, подчеркивала очертания округлостей ее бедер, и ему оставалось только сжать в кулаки руки.

Он контролировал себя, вел себя как джентльмен, сумел каким-то образом обуздать свои низменные инстинкты, и, когда они ехали в лифте, она взяла его под руку.

Это почти добило его. Даже теперь, когда прошло не меньше десяти минут, как они вышли из отеля, он все еще никак не мог найти ничего разумного, чтобы сказать ей.

– Если вы не хотите прерывать молчание, то это сделаю я, – сказала она, игриво сжав его предплечье. – Хотя я и не знаю, что сказать.

– Ситуация довольно неловкая, – признал он.

– Никаких ярких идей?

– К сожалению. Я ведь шотландский деревенщина. Это вы все время проводили в великосветских гостиных. Если уж кто и может завести светский разговор, так это вы.

– Прекрасно, – парировала она, добавив в голос несколько искусственную нотку веселости. – Расскажите мне, как вы познакомились с Эдвардом.

Воспоминания нахлынули на него, на лице появилась улыбка, задержалась ненадолго, пока он ее не прогнал.

– Я приехал в Оксфорд за неделю до начала первого семестра, горя желанием поскорее начать учебу. И тогда я узнал, что буду делить комнаты с сыном графа. Я тогда подумал, может быть, администрация колледжа – тайные социалисты, которые хотят провести на нас эксперимент.

– А когда появился Эдвард?

– Ну, помнится, когда первая неделя занятий уже подходила к концу. Поскольку у нас комнаты были общие – у каждого по спальне и общая гостиная, – общим у нас был и слуга. Я поначалу ужас как его боялся.

– Боялись? – со смехом спросила она.

– Клянусь вам. Вебб прослужил в колледже почти сорок лет, и его вовсе не радовала идея прислуживать сыну мусорщика. Он так мне прямо об этом и сказал в первый же день.

– Как невежливо.

– По его словам, лорд Эдвард происходил из самых высоких слоев общества. Образец аристократических добродетелей. Во всем превосходивший меня. Когда Эдвард наконец появился, я не сомневался, что возненавижу его.

– Но этого не случилось.

– Конечно, не случилось. Он пожал мне руку, заглянул в глаза, попросил называть его Эдвардом. Как он мог мне не понравиться? И с ним всегда было так весело.

– Я помню тот уик-энд, когда вы приезжали в Камбрию, как он все время пытался оттащить вас от ваших книг.

– Он это делал постоянно. И меня больше всего бесило, что он всегда легко сдавал экзамены, хотя я почти не видел, чтобы он читал книги или посещал лекции. Изо всех сил старался не завидовать ему, но иногда это было затруднительно. А мне нужно было работать и работать, чтобы только голову держать над водой…

– А он плыл по жизни. Я знаю. – Она нахмурилась и отвернулась. – Он вам когда-нибудь говорил о своих проблемах?

– Да, говорил. Но не тогда. Позже, в одном из прошлогодних писем ко мне. Он написал мне о негласном договоре с вашими родителями. Похоже, он собирался его порвать, но я за него беспокоился. Елена казалась мне очень приятной девушкой, но он ее едва знал.

– Он и сейчас ее не знает. И, может быть, никогда…

– Не говорите так, Лилли. Вы согласились надеяться, пока не останется никакой надежды. И я буду держаться за надежду. По крайней мере сегодня.

Они дошли до конца рю де-Риволи. Кроме мигающего газового фонаря, другого света здесь не было, потому что в домах, мимо которых они проходили, большинство окон были темны, и сад Тюильри на юге был погружен в темноту.

С уходом солнца стала падать температура. Робби поймал себя на том, что жаждет праздничного тепла ресторана и восстановительной силы еды и вина. Лилли, казалось, не мерзла в своей шинели, но ее перчатки были тонкими, а шея – обнаженной.

– Ну, так мы уже остановимся где-нибудь? – спросил он.

– Да, пожалуйста. Я умираю с голоду.

Они повернули на юг, на рю де-л’Эшелль, потом назад к отелю, но другим путем – по рю Сент-Оноре. Но с гастрономической точки зрения эта улица оказалась совершенно бесполезной, хотя вид у нее и был довольно приятный.

А потом они почуяли безошибочно узнаваемый аромат лука и жареной курицы. Они пошли на запах, свернули на рю де-ла-Сурдьер и обнаружили там крошечный ресторан. Вывеска была такой неприметной, а свет из фойе таким тусклым, что они наверняка прошли бы мимо него, если бы не аппетитный запах.

Робби открыл перед Лилли дверь, прошел следом за ней внутрь. Интерьер здесь был точно таким, как нужно. Зал, длинный и узкий, ярко освещали канделябры из полированной меди на стенах. По всей длине одной из стен тянулись банкетки, обтянутые съемной кожей, на стенах вместо картин висели зеркала в позолоченных рамах. Он насчитал двенадцать столиков – не больше, за всеми, кроме одного, сидели клиенты. «Хороший знак», – подумал он.

К ним поспешил единственный официант с приветливой улыбкой на лице.

– Bonsoir, monsieur, dame. Bienvenue Chez Arnaud[18].

– Спасибо, – ответил Робби. – Вы можете нас покормить?

– Конечно. Что угодно для наших уважаемых союзников.

Он усадил их за пустой столик, примеченный Робби, взял их шинели и пообещал спустя минуту вернуться с вином.

– Приношу свои извинения, но хлеба у нас сегодня нет. Из-за нового контроля, как вы понимаете.

– Нормирование? – спросила Лилли.

– Да, мадам. Если у вас есть карточки, то я могу предложить вам хлеб, но если нет…

– К сожалению, нет. Мы оба служим на фронте в одном из полевых госпиталей, – сказала она. Ее признание произвело на официанта необыкновенное воздействие.

– Vous tes une Tommette? Vous travaillez l’un des hpitaux pour les soldats blesss? Veuillez attendre un moment[19].

Он поспешил на кухню, оставив Робби в недоумении – что такого могла сказать ему Лилли?

Она ответила, прежде чем он успел спросить.

– Он назвал меня «томметт». Так по-франузски называют тех, кто служит в ЖВК, и, я думаю, всех других британских женщин в форме. Он просил нас подождать…

В этот момент из кухни появился официант, а за ним шел человек в длинном белом переднике и колпаке шеф-повара.

– Мсье Жером хочет поблагодарить вас за вашу службу во благо Франции. Он предложил приготовить для вас все, что вы пожелаете, при условии, конечно, что у нас есть продукты, необходимые для этого блюда.

Рот официанта растянулся в улыбке от уха до уха; иностранные солдаты явно редко заходили в этот ресторанчик.

Обязанность ответить Лилли взяла на себя.

– Je vous remercie sincrement, Monsieur Jrme. Il y a bien longtemps que nous travaillons trs proche au front occidental, et nous n’avons que ce soir Paris. Je suis certaine que tous vos plats sont dlicieux. Je l’aimerais bien si vous nous surpreniez ce soir[20].

Шеф, явно удивленный французским Лилли, взял ее руку, наклонился и поцеловал, после чего поспешил на кухню.

– Вы не могли бы мне объяснить, что тут происходит? – спросил Робби.

– Я сказала им, что мы оба давно служим близ линии фронта, и в Париже всего на один вечер, и мы будем благодарны ему за любое блюдо, какое он нам приготовит. Я попросила его удивить нас.

– А если он нам принесет что-нибудь экзотическое?

– Например? Улитки и лягушачьи лапки? Сомневаюсь. Готова поспорить, это будет курица. И скорее всего, довольно пожилая.

Он не мог сдержать смеха.

– Вы понимаете, как сильно вы изменились? Из девочки, которая собственной тени боялась, вы стали…

– Кем, Робби?

– Женщиной, которая знает себе цену. Настолько уверенной, что может говорить с шеф-поваром по-французски. И к тому же настолько коварной, что может угрожать мне улитками на обед.

– Ну, видите? Вы все же понимаете по-французски. А теперь попробуйте это: «Merci bien pour un repas merveilleux»[21].

– 44 –

Как и пророчила Лилли, еда оказалась превосходной. Не обращая внимания на удивленно вздернутые брови других клиентов, официант – Лилли выяснила, что его зовут Гийом – первым стал обслуживать их столик: принес корзиночку, полную хлеба, два бокала на высоких ножках, пол-литра недорогого, но вполне приемлемого красного вина.

Затем Гийом принес горшочек с чем-то, на взгляд Робби, имеющим довольно подозрительный вид и сходство с сырыми потрохами. Его тревога прошла, когда Лилли радостно хлопнула в ладоши и размазала эту стряпню по ломтику багета.

– Rillettes! Ах, Робби, вы должны попробовать.

– Что это?

– Вы когда-нибудь ели pt de foie gras? Нет? Это его деревенская разновидность. Напоминает мясо в горшочке, только гораздо вкуснее.

Она взяла еще один ломтик багета и вручила его Робби.

Он осторожно откусил, нашел блюдо великолепным, как и обещала Лилли: с привкусом гусиного жира, чеснока и тмина. Он запил это несколькими глотками вина, отметив при этом, что алкоголь бьет ему прямо в голову, и нужно быть осторожным – иначе он рисковал, поднимаясь из-за стола, рухнуть на него лицом.

Подали главное блюдо: никакую не курицу, предсказанную Лилли, а тушеного кролика с вареной морковкой и большой порцией нарезанной зубчиками картошки. Робби мальчишкой часто ел крольчатину, но такого вкуса у нее никогда не было – для этого нежнейшего мяса даже не требовалось ножа.

Они ели, и разговор между ними шел легко и свободно. Они говорили о мирных переговорах между большевиками и Четверным союзом[22], о том влиянии, которое окажут на исход войны американцы, о слухах о создании немцами какого-то нового оружия, еще более отвратительного, чем отравляющий газ, чем бомбардировки с воздуха, и об их намерении привести таким образом к повиновению Антанту. Осторожный, нейтральный разговор, отвечавший хрупкому миру, установившемуся между ними.

Гийом принес им простой пудинг, печеные яблоки с небольшим кувшинчиком сметаны, чтобы полить сверху. К десерту Гийом предложил крепкого черного кофе, на что согласился один Робби. И в конце принес бутылочку с напитком цвета жженого сахара и два маленьких бокала.

– Мы хотим предложить вам это – в подарок от заведения. – Официант извлек пробку из бутылки, налил немного в бокалы. – Это наша последняя бутылка арманьяка урожая 1890 года. Надеюсь, вам понравится.

Робби сделал пробный глоток: бренди был превосходно бархатным на вкус, алкоголь испарился с языка чуть ли не прежде, чем Робби успел его проглотить. Лилли, кажется, тоже понравилось, хотя он и заметил, что она делает лишь крошечные глотки.

Предполагая, что eau-de-vie[23] придаст ему сил, Робби осушил свой бокал и был вознагражден приятным ощущением тепла и храбрости. Они почти закончили есть и вскоре должны были оказаться в отеле. А потом?

– Я не лукавил, говоря вам то, что сказал раньше, – проговорил он. – Я был неправ, заняв ту позицию.

– Я вам сказала, что мне не нужно никаких извинений, – ответила она, впившись взглядом в свой бокал с бренди.

– Выслушайте меня, – продолжал настаивать он. – Мои чувства не изменились. Я по-прежнему хотел бы, чтобы вы попросили о переводе, но я знаю, вы на это не пойдете. Вы можете мне не верить, но я уважаю вас за это. Вы исполняете свой долг так же, как это делаю я.

– Что вы говорите, Робби? Что мы снова друзья? Что вы будете разговаривать со мной, когда мы вернемся в лагерь?

Ему не понравилась нотка сарказма в ее голосе, хотя он и заслужил такое к себе отношение.

– Да. Хотя я думаю, мы не должны возобновлять посещения гаража.

– Почему? Кто-то еще знал? Вы боитесь, что нас кто-то увидит?

– Не особенно. Я не думаю, что кто-то знал, так что можете выбросить это из головы. Просто я думаю, что не справлюсь с собой.

– Я вас не понимаю.

– Не понимаете? Неделя за неделей вы пытались вынудить меня поцеловать вас, продолжить с того места, где мы остановились в день кейли.

– Но вас это не интересовало. Я понимаю, Робби, правда понимаю. Мне не следовало быть такой настойчивой.

– Меня это интересовало.

– Что? Что вы сказали?

– Меня это интересовало. И интересует теперь. Эти встречи в гараже чуть не убили меня. Они довели меня до грани помешательства.

– И что же вас останавливало? Вы ведь хорошо знали мои чувства.

Она наконец подняла на него взгляд, и его потрясло то желание, которое он увидел в ее глазах.

– Если бы дело было в одной похоти, – прошептал он, надеясь, что никто в ресторане не говорит по-английски, – и ни в чем больше, то в тот вечер кейли вы бы стали моей. Но дело не в ней.

Он потянулся к ее рукам, взял их в свои.

– Между нами нечто большее, Лилли, и я должен уважать это большее.

Она нахмурилась, глядя на него, непонимание омрачало ее взгляд.

– Как вы можете это уважать, если вы его отрицаете? Это лишено смысла.

– Лишено, если вы не видите пропасти, которая нас разделяет. Я могу предложить вам так мало, Лилли, определенно намного меньше, чем вы заслуживаете.

– Вы разговариваете с обычной рабочей из ЖВК, Робби, у которой за душой нет ни гроша. Это мне нечего предложить, кроме себя самой.

– Но когда закончится война и ваши отношения с родителями наладятся…

– Они никогда не наладятся, если они будут отказывать мне в праве жить так, как хочу я. Работать, если хочу, и, кроме того, служить моей стране.

Стыд охватил его, потому что его поведение в последние месяцы было ничем не лучше поведения ее родителей. Когда Лилли не уступила ему, когда настояла на том, что у нее есть такое же право исполнять свой долг, как и у него, как он отреагировал на это?

Он тоже отказался от нее.

– Простите меня, – сказал он. – Я искренне считаю себя виноватым.

Такое жалкое извинение.

– Я ва уже сказала, что мне не нужны ваши извинения. Мне нужно другое: жить моей жизнью. Я больше не хочу оглядываться назад и говорить себе: «Если бы я тогда поступила иначе, моя жизнь была бы другой». Я хочу смотреть вперед – не далеко вперед, не ждать, когда закончится война, а предвкушать что-нибудь приятное, ожидающее меня через минуту. Да хоть чашку горячего чая в холодный день – я и ей буду рада. И я бы не хотела изменить ни одного из моих поступков за прошедший год. Ничего, кроме разрыва с вами.

Он понял, что соглашается с ней. Прошлое нужно отдать прошлому, будущее непредсказуемо, имело значение то, что происходило сейчас, вот это самое мгновение, этот вечер, который они могут взять в свои руки, насладиться им, бережно сохранить.

Он оглядел зал, пытаясь поймать взгляд официанта. Когда наконец Гийом посмотрел в его сторону, Робби подозвал его и попросил принести счет.

Гийом нацарапал цифру на уголке бумажной скатерти, оторвал его и протянул Робби, словно материю из самого роскошного льна. Вся еда стоила девять франков.

Робби расплатился, пожал руку Гийому, подал шинель Лилли и почувствовал укол сожаления, когда ее фигура исчезла в объятиях этого громоздкого одеяния. Она повернула голову, посмотрела на него с загадочной улыбкой на лице. Почему она так улыбнулась ему? Ему трудно думалось, когда он видел это выражение ее лица – она словно знала все его тайны, но все равно он ей нравился. Даже нравился тем больше.

До отеля было идти не более десяти минут по рю Сент-Оноре через пустое пространство Вандомской площади, откуда в конце концов можно было попасть в нежные объятия отеля «Ритц». Они шли в молчании по темным улицам, она держала его под локоть, молчание было таким бездонным, что он слышал, как она дышит. Было ли это только игрой его воображения, или ее дыхание и в самом деле участилось?

Ему так хотелось поцеловать ее сейчас, и плевать ему было на все правила приличия. Он не преувеличивал, когда говорил, что их встречи в гараже почти свели его с ума. Мысль, что она не откажет ему ни в чем, но при этом он должен сдерживать себя, была для него сущей пыткой.

Что такое была честь в сравнении с сомнением, которое он видел в ее глазах? Она решила, что нежеланна ему, хотя истина, та истина, которую он не отваживался сообщить ей, была совсем другой.

«Я не знаю ни одной женщины прекраснее тебя, – хотел он признаться ей. – Я никогда не желал ни одной женщины так, как желаю тебя».

Ему хотелось послать к чертям правила приличия, к чертям честь, к чертям все, что стояло между ними. Но он не мог этого сделать, не поставив на карту все, на что работала Лилли в последние годы. У него не было никаких возможностей, чтобы защитить ее от последствий любовных отношений, никаких возможностей найти надежные средства контрацепции в этот поздний час.

И потому он решил, что скажет ей правду. Признается, что желает ее, но не может в здравом уме ничего с этим сделать. Разговор между ними будет обескураживающим, и не в последней степени потому, что Лилли, если его подозрения верны, имеет весьма туманные представления о физиологической стороне любви. А потому объяснять все придется ему, счастливчику.

Он объяснит, объяснит так, чтобы она поняла, поцелует ее, пожелает ей спокойной ночи, а потом удалится в свое роскошное уединение, в мучительные объятия второй спальни номера люкс.