Где-то во Франции Робсон Дженнифер

– 45 –

На одном глотке. Ей следовало остановиться на одном глотке арманьяка. Но у него был такой вкус, не похожий на все другие крепкие напитки, которые она пробовала. И она не хотела обидеть Гийома и шефа Жерома.

Она допила бокал, глоток за глотком, и все они ударили ей в голову. Но, похоже, влияние на нее они оказали не такое, какое оказывало шампанское, потому что она совершенно твердо держалась на ногах, полностью себя контролировала.

Та бесконечная эйфория, которую она помнила по тем вечерам, когда она была чуть навеселе, тоже не давала о себе знать. Вместо нее появилось какое-то ни на что не похожее чувство предвкушения, нервного возбуждения. Она словно готовилась к участию в гонке и ждала выстрела стартового пистолета.

Она была потрясена, после тихих и темных улиц войдя в дверь отеля, в шум, и свет, и праздничную атмосферу шикарного фойе «Ритца». Словно почувствовав ее замешательство, Робби поспешил провести ее прямо к ожидающему лифту.

Лифтер, запомнивший их, даже не стал спрашивать, какой им нужен этаж. Лилли могла только радоваться этому, хотя и не могла не слышать грохот ее сердцебиения, такой оглушительный, что она украдкой, один только раз, посмотрела на Робби – слышит ли он.

Двери кабины раскрылись, и они вышли, Робби сунул монетку в руку лифтера. Он услышал стук и шипение закрывавшихся дверей, но поворачиваться не стал.

Они, по-прежнему под руку, дошли до конца коридора. Он сделал шаг в сторону от нее, чтобы открыть дверь, и она почувствовала волну холодного воздуха, накатившую на нее с той стороны, где только что стоял он. Он отпер замок, впустил ее, потом запер снова.

Она думала, что теперь его руки потянутся к ней, но они были заняты пряжками портупеи, которую он снял и повесил на вешалку для шляп у двери. За портупеей последовали его китель, фуражка, галстук, потом он повернулся к ней.

Он наклонил голову, чуть-чуть ссутулился и вдруг начал осыпать ее запрокинутое лицо поцелуями. Мягкие, как шепот, они ни разу не коснулись ее губ, лишь уголков.

Она почувствовала, как он снял с нее шляпку, расстегнул пуговицы ее шинели, взял ее за руку и подвел к ближайшему стулу в гостиной.

Она села, и он опустился перед ней на колени. Она протянула было руки, чтобы обхватить его лицо, но он подался назад, прежде чем она успела коснуться его.

– Робби, – взмолилась она.

– Я знаю, Лилли. Но мы на этом должны остановиться.

– Ты меня даже и не поцеловал по-настоящему. Я что-то не так сделала?

– Нет, конечно.

Он взял ее руки, принялся целовать ладони, склонив над ними голову и упершись лбом в ее колени.

– Знаешь, я никогда не рассчитывал на это, – сказал он. – Никогда и представить себе не мог, что ты будешь здесь. И поэтому я не готов.

– Да конечно же, ты готов. И я готова.

Она почувствовала, как его лицо всего на мгновение расплылось в улыбке. Он поднял голову.

– Я имею в виду «не готов» в практическом смысле, – сказал он. Видя, что она все еще не понимает, он продолжил, хотя ему было неловко говорить ей об этом, и его высокие скулы покрыл румянец. – Есть определенные меры, которые я должен принять, но аптеки закрыты в этот час, а у портье мне не хочется спрашивать. Поэтому, боюсь…

И только когда он произнес слово «аптеки», она поняла. Но хватало ли ей смелости, чтобы сказать ему правду? Она сделала глубокий вдох, закрыла глаза и призналась.

– У меня есть. У меня они есть – те меры, о которых ты говоришь.

Она, прищурившись, наблюдала за его реакцией. Если ее слова вызовут у него отвращение, если они оскорбят его, она знала, что просто умрет от стыда.

Его глаза широко раскрылись, но ничего другого она не увидела. Может быть, он подумал, что неправильно понял ее.

– Перед тем как я уехала, Бриджет всучила мне коробочку. Она сказала, что это французское средство. Сказала «на всякий случай», сказала, ты будешь знать, что с этим делать.

Он тяжело откинулся назад, и его плечи вдруг начали сотрясаться.

– Робби, что-то не так?..

Он поднял на нее взгляд, она заметила слезы в уголках его глаз и на какое-то страшное мгновение подумала, что он плачет, но вдруг увидела улыбку на его лице. Он вытер глаза, и она поняла, что он смеется, хохочет так, что ему не удается даже дыханиt перевести.

– Слава богу, что есть Бриджет, – выдохнул он. – Не знаю, наберусь ли я когда-нибудь смелости поблагодарить ее.

Он посмотрел на Лилли, посмотрел с нежностью и в то же время серьезно, и она поняла, что он отбросил все сомнения.

– Иди ко мне.

Она бросилась в его объятия, ища его поцелуев, и он ответил ей с такой нескрываемой страстью, которая не могла не потрясти, даже встревожить ее. Он прижал свои губы к ее губам, безжалостно раздвинул их, и его язык проник в ее рот в поисках ответа. И тогда она обвела языком его губы, проникла в глубину его рта.

Не отрываясь от ее губ, он поднялся, поднимая с собой и ее так, словно она была соткана из лебединого пуха. Он прошел по гостиной, толкнул плечом дверь в спальню Лилли, донес ее до кровати. И только теперь оторвался.

Он отодвинулся от нее всего на несколько дюймов, но Лилли все равно почувствовала себя брошенной. Она уже хотела встать и обнять его, но тут увидела, что он начал раздеваться.

Он снял свои кожаные краги, ботинки и носки. Сбросил подтяжки с плеч, вытащил полы рубашки из брюк, нащупал верхнюю пуговицу воротника. А потом вдруг остановился.

– Ты мне поможешь? – спросил он хриплым голосом.

Она поднялась, принялась расстегивать пуговицу, и ей показалось, что, пока она делала это, он боялся дышать.

– А остальные? – сказал он.

Ее пальцы прошлись по всем пуговицам. Когда она закончила, он поднял руки, чтобы она расстегнула пуговицы на манжетах. Закончив с пуговицами, она без подсказок с его стороны стащила рубашку с его плеч и бросила на пол.

Чувствуя себя чудесно смелой, она сняла с его шеи опознавательный бейджик, принялась расстегивать пуговицы на воротничке его нижней рубашки. Но не успела она начать, как он отвел ее руки.

Она почувствовала его пальцы на своей шее сзади – они искали заколки, удерживавшие ее волосы. Он вытащил заколки, положил на прикроватный столик, провел руками по водопаду волос, упавших ей на спину.

– Я даже не думал, что они у тебя такие длинные, – пробормотал он. – Ты их никогда не подстригала?

– Моя мать не одобряла девушек, которые стригут волосы. Я думала их обрезать, когда ушла из дома, но так никогда и не решилась.

Он ничего не сказал, только улыбнулся ей, его пальцы нервно, непрестанно перебирали ее волосы.

– У моих сестер волосы куда красивее, – сказала она, чувствуя, что должна заполнить молчание. – Я, когда была маленькой, хотела выглядеть, как Элис и Мэри.

Он продолжал улыбаться ей непостижимой улыбкой. Она встретила его взгляд, и в ее животе начал завязываться узелок страха. Она сказала правду о своих сестрах. Если бы только она была такой же красивой, как они…

Он прикоснулся к воротнику ее платья, и все ее рациональное мышление дало сбой. Пуговиц на ее платье было гораздо больше, чем на его рубашке, но он расстегнул их все за считаные секунды. Ее платье раскрылось спереди, а потом, когда он сбросил его с ее плеч, упало.

Она ощутила натяжение – он развязывал шнурок на ее единственной нижней юбке, и та упала на пол. Лилли переступила юбку, и он придержал девушку за руки.

Ей показалось странным, что туфли по-прежнему на ее ногах, поэтому она скинула их, ногой оттолкнула подальше. Теперь на ней остались только чулки и комбинация, слава богу, чистые, но ничуть не напоминавшие то красивое нижнее белье, какое мужчины предполагают увидеть на женщине в такие минуты.

– Тебе не нужны атлас и ленты, – сказал он, словно читая ее мысли. – Ты идеальна такая, какая ты есть. В тебе все идеально.

Она замерла на мгновение в ожидании, что он начнет расстегивать лифчик ее комбинации, но он вместо этого сел на кровать и, раздвинув колени, притянул ее к себе.

– Почему ты не носишь корсет? – спросил он, прижимаясь лицом к ее шее. Щетина на его щеках приятно царапала ее кожу.

– Я носила. Но он мешает. Тебе это не нравится?

– Да нет же. Корсеты отвратительны.

Он поцеловал пульсирующую жилку у основания ее горла, его губы обожгли ее. Потом он отстранился, схватился за подол нижней рубашки, стянул ее через голову.

Лилли никогда не была так близко к обнаженной мужской груди. Она знала, что у мужчин есть соски, знала, что у них иногда на груди растут волосы, но различие между знанием и действительностью оказалось громадным.

Грудь Робби покрывали золотистые волосы, растущие в пространстве между сосками и сужавшиеся до тонкой линии у пупка. Она осторожно прикоснулась к нему, удивилась мягкости его волос, тому, как они щекочут ее пальцы.

Он был таким теплым. Она позволила своим пальцам пройтись по узловатым мышцам его плеч, рук – он широко расставил их, приглашая ее исследовать дальше. Ее пальцы опустились ниже, прошлись по его плоскому животу, по изгибу одного его бедра, потом другого.

Его соски стояли торчком, как у нее, когда ее донимал холод, но сейчас в спальне было тепло. А еще его кожа вздрагивала, когда она прикасалась к ней. Может быть, она делала что-то не так? Может быть, ей лучше было остановиться или дождаться, когда он скажет ей, что делать дальше?

– Лилли? – сказал он тихим голосом. Она посмотрела на него – его глаза были закрыты.

– Да? Я делаю что-то не то, да?

– Что ты. Позволь мне подержать тебя еще немного.

Его руки обхватили ее, обняли так крепко, что ей стало трудно дышать. А она чувствовала его – его дыхание, частое биение сердца. И что-то еще, настойчиво упирающееcz в скрещение ее бедер.

Вот, значит, о чем говорили Бриджет и Анни, когда в их комнате выключали свет. О таком порядочные девушки узнавали только в свою первую брачную ночь.

– Лилли? – проговорил он бесконечно ласковым голосом. – Ты знаешь, что дальше?

Она кивнула с некоторой бесшабашностью.

– Анни и Бриджет говорили об этом. И довольно часто. Хотя есть некоторые детали, в которых я сомневаюсь. А спросить у меня не хватало смелости.

– Это не самая легкая тема для разговора. Лишь немногие говорят о таких вещах.

– А если я сделаю какую-нибудь ошибку?

Он тихо рассмеялся и прижался к ее губам в успокаивающем поцелуе.

– Это не экзамен по математике, Лилли. И я тебе могу поручиться, тут бояться нечего.

– Мои сестры… я как-то раз слышала, как они говорили об этом. Они говорили, что это неприятно. Даже отвратительно.

– Пожалей их, Лилли. Потому что они никогда не испытают этого счастья. – Он посмотрел на нее, его глаза сверкали. – И что мы будем делать с этими одеждами? Может быть, избавимся от них?

– 46 –

Он стоял, обнимая ее одной рукой, другой стащил с кровати покрывало. Потом поднял ее, чуть подержал, как ребенка, на руках и положил на кровать.

Расстегнул брюки, отвернулся от нее, снимая их и трусы. «У него такие красивые ягодицы», – подумала Лилли. Ничуть не хуже, чем у мраморных статуй в саду ее отца.

Как Анни и Бриджет называли ягодицы? Задницей – вот как. Она неожиданно для себя хихикнула. Слово было довольно смешное.

– Надеюсь, ты смеешься не на мой счет, – сказал Робби, вытягиваясь рядом с ней. Она закрыла глаза, хотя ей и хотелось увидеть его целиком.

– Я вспомнила, что Анни и Бриджет говорят «задница», а не «ягодицы». Только и всего.

– Ну вот, ты видела мою задницу. Хочешь увидеть остальное?

Она кивнула, хотя все еще не могла заставить себя открыть глаза.

– Посмотри на меня, Лилли. Пожалуйста.

Наконец она подчинилась. Пока она будет смотреть на его лицо и грудь, ничего с ней не случится.

– Я знаю, Лилли, тебе любопытно. Не нужно стыдиться. Со мной.

Она заставила себя посмотреть ниже, дальше пупка. Ее глаза прошлись по зарослям золотистых волос, за которыми…

Она ожидала увидеть все, что угодно, но только не это. Его, его… она не могла заставить себя даже думать о слове, называющем это. Его… это.

Она видела много обнаженных тел на картинах. У ее отца было без счета полотен и статуй в классическом стиле, и она много часов бродила с Шарлоттой по Британскому музею. Но все те «это», что она видела, были такими незначительными. Такими бесполезными. На них и внимания-то обращать не хотелось.

– Тебе нравится?

Как ей ответить, черт возьми? Сказать правду? Что это пугает ее?

– Это больше, чем я думала, – сказала она в надежде, что не слишком обидит его. Но ее замечание, казалось, необъяснимо его порадовало.

– Ты очень добра. – Видя, что она не разделяет его благодушия, он начал гладить ее волосы. – Ты испугалась?

– Немного. Мне будет… будет больно?

– Да, – мрачно ответил он. – Но только совсем немного. И если ты захочешь прекратить, то мы прекратим в любой момент.

Он продолжал гладить ее волосы, не касаясь больше нигде. Секунды тянулись одна за другой. Что будет дальше? Что он сделает?

Ответ она получила, когда его рука прикоснулась к лифчику ее комбинации. Одна, две, три крошечные пуговицы расстегнулись, она почувствовала движение мягкой ткани по своим плечам, потом все ниже и ниже, и вот она уже, не глядя, знала, что ее груди обнажены и доступны его взгляду.

Он не сказал ничего, ни слова похвалы, но ей хватило и его восхищенного вздоха. Его золотая голова склонилась над ней, губы прошлись по ключице, потом стали опускаться ниже, ниже, сошлись на соске, втянули его в рот. Это было поразительно и тревожно. И прекрасно.

Каждый раз, когда его губы вбирали в себя ее сосок, она чувствовала, как спадает ее тревога, сменяется каким-то незнакомым ощущением. Она чувствовала тепло, словно купалась в солнечном свете, только это тепло исходило из нее самой, из места где-то в самом ее центре.

Она почувствовала его руки и поняла, что он стягивает с нее комбинацию. Потом его губы оставили ее грудь – он принялся отстегивать подвязки, державшие ее чулки у колен, это длилось долгие секунды, и она все это время чувствовала себя брошенной и беспокоилась. Она двигалась, ворочалась, жаждала продолжения.

– Робби…

Он не ответил, просто вернулся к ее груди. Она ощутила восхитительную небритость его щек сначала на одной груди, потом на другой, и внезапно – наслаждение от его умных пальцев, которые нежно покручивали, подергивали, пощипывали ее соски.

– Коробочка Бриджет – где она?

– В ящике письменного стола.

Он скатился с кровати, оставив ее дрожать в одиночестве, но вернулся, прежде чем она успела замерзнуть. Она почувствовала, как просела кромка матраса, когда он сел спиной к ней.

Она услышала, как он открыл коробочку, услышала звук разворачиваемой бумаги. Потом раздались другие звуки, совершенно непонятные ей.

– Позволь мне спросить… что такое это французское средство?

Он тихо рассмеялся, продолжая заниматься делом, которое следовало закончить, прежде чем они продолжат.

– Это я надеваю защиту. Она бывает из резины, а эта из овечьей кожи. Я ее надеваю, чтобы защитить тебя от опасности забеременеть.

Если бы он только знал, как мало знает она. Он повернулся, увидел выражение ее лица, и тут она поняла, что он осознал всю глубину ее невежества.

– Понимаешь, мужчина и женщина занимаются любовью, и он оставляет в ней… семя. Это семя потом станет ребенком. А защита, о которой я тебе сказал, не даст мне оставить мое семя в тебе.

– Я поняла, – сказала она, хотя ей было не совсем ясно, как именно семя может попасть в нее. В букваре Бриджет и Анни об этом не говорилось. – Но как…

– Я с радостью расскажу тебе, но, может быть, ты предпочтешь, чтобы я показал?

Явно удовлетворившись французским средством, он снова вытянулся рядом с ней, повернул ее лицом к себе и начал ласкать ее спину, описывая пальцами круги на ее коже. Его пальцы опускались все ниже и ниже и наконец принялись ласкать ее ягодицы и бедра.

Она ощутила, как его пальцы щекочут чувствительную кожу под ее коленями, от чего по ее телу проходит дрожь, и он провел ладонями по линиям ее прижатых одна к другой ног, раздвигая их.

Порядочная девушка только сжала бы их еще крепче, потребовала бы, чтобы он убрал свои нахальные пальцы. Правда, порядочная девушка не лежала бы голая с мужчиной, не став его женой. Она не стала раздвигать ноги, оставила их как есть.

Но ей трудно было не вздрогнуть, когда она ощутила точное, уверенное движение его руки вверх по бедру, потом по животу к середине, а потом еще более шокирующее поглаживание волос треугольника над пахом.

А потом ее безумный порыв сжаться в неприступный комок прошел, его сменило любопытство, заглушавшее все ее инстинкты. Что-то происходило с ней, что-то такое знаменательное, что она боялась, как бы оно не кончилось до того, как она откроет для себя его суть.

– Что?.. – прошептала она.

– Так и должно быть. Не волнуйся, Лилли. Просто позволь этому случиться.

Она закрыла глаза и отдалась тем удивительным ощущениям, которые вызывали в ней его пальцы. Он проник между ее ног в место настолько неизвестное Лилли, что она даже не знала его названия.

Почти невыносимое ощущение чего-то стало нарастать, помчалось на нее. Но даже когда она бросилась ему навстречу, бешено нанизываясь на пальцы Робби, оно никак не давалось ей. Никакое чувство не могло быть столь прекрасным. Ничто не было столь прекрасным прежде.

Он убрал руку – почему он прекратил? Она хотела задать вопрос, но не успела – он поцеловал ее, и все слова потеряли смысл.

Он уложил ее на спину, встал на колени между ее бедер, широко раздвинув их, и она снова ощутила его прикосновение в паху.

– Сейчас будет больно, Лилли. Ты…

– Не останавливайся, – приказала она, надеясь, что ее голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала.

Она почувствовала его пальцы, великолепно нежные, но потом их заменило что-то другое, и оно входило в нее, входило в то место, о существовании которого она не знала почти ничего, и была боль, острая боль, и разочарование было таким сильным, что слезы хлынули у нее из глаз.

Он осушил их поцелуями, бормоча ей нежные слова, но не остановился, он продолжал нажимать, и она почувствовала, как что-то натягивается, рвется, уступает. Теперь он и в самом деле был внутри нее, что казалось ей невозможным, потому что как это все могло в нее войти?

Она пыталась не корчиться, потому что из разговора между сестрами знала: мужчины не любят, когда женщинам не нравятся любовные ласки. И поэтому она замерла, постаралась не шевелиться, пока он не закончит.

И тогда он, оставаясь глубоко в ней, тоже замер, и когда она открыла глаза, то поняла, что он смотрит на нее с выражением глубокой вины на лице.

– Прости меня, дорогая. Я тебе обещаю, дальше будет лучше.

Она кивнула, желая казаться храброй. Важно было угодить ему. Это она знала.

Он приподнялся, оперся на локоть, и не успела она задаться вопросом, что он собирается делать, как ощутила его руку между ними, а потом электрический удар осознания, когда его большой палец коснулся ее там.

Он шевелил пальцем, почти не двигая им, ласкал ее так нежно, что в сравнении с его касанием перо показалось бы грубым. Он не останавливался ни на мгновение, и это чувство, охватившее ее, все нарастало и нарастало, она уже почти забыла о боли и неприятных ощущениях минутной давности.

Его бедра отодвинулись от нее, потом вернулись, и она вдруг осознала, что боль прошла, а если и не прошла, то отдалилась куда-то на второй план. Теперь имело значение только прикосновение его руки, и это настойчивое, завораживающее трение – его движения внутри нее.

Она вцепилась в него, ее ногти вонзились в его спину, но он, казалось, ничего и не заметил, разве что вздрогнул.

Все, казалось, скапливается внутри нее, каждое прекрасное касание, ощущение, мысль собирается в клубок, образует плотную маленькую сферу, вращающуюся внутри нее, грозящую разлететься на кусочки в любое мгновение.

– Лилли, открой глаза. Посмотри на меня.

– Робби, я…

– Идеально. Ты идеальна. Пусть оно случится.

Значит, она должна была принять это. Глубокий вздох, нырок в воду, как в те времена, когда она прыгала в озеро в Камбермир-холле, когда была маленькой.

Вздох, удар сердца, а потом взрыв, глубоко в ней, и это чувство по спирали несется наружу, поднимая ее все выше и выше. Оно было таким сильным, таким всепоглощающим, что она даже испугалась: вдруг она не вынесет его.

Ее реакция, казалось, повлияла на него, потому что он начал двигаться быстрее, жестче, чем прежде, и тогда она поняла: он приближается к тому месту, которое только что открыла она.

– Лилли, – выдохнул он. – Моя Лилли.

Он скатился набок, увлекая ее за собой, его руки так крепко обнимали ее, что она чувствовала дрожь, проходящую по его телу, бушующую дробь его сердцебиения, неровное дыхание.

Она лежала без движения – не хотела беспокоить его, ей было хорошо в его руках, пока он приходил в себя.

– Лилли?

– Да?

– Спасибо.

Он поцеловал ее в губы, в кончик носа, потом отодвинулся от нее.

– Не переживай, – успокоил он ее. – Я вернусь через минуту.

Она услышала топот его босых ног по ковру по пути в ванную, потом журчание воды. И даже не пыталась двигаться. Истома, охватившая ее, была слишком сильной.

Ощущение теплой влажной материи между ног сказало ей, что он вернулся.

– Не возражаешь? – спросил он. – Или тебе неловко?

Она покачала головой, хотя ощущение неловкости снова ее охватило. Он тщательно отер ее, смыл брызги крови между ее ног, прижимая к ней материю, словно теплый компресс.

– Завтра будет немного больно, – сказал он ей. – Извини.

– Мне совсем не больно, – возразила она. – Это было…

– Да?

– Как ты сказал. Идеально.

– 47 –

Он забыл выключить настольную лампу. Позже, когда уже время далеко перевалило за полночь, ее свет разбудил его. Витая на краю его снов, далекая и золотистая, эта лампа манила его, дразнила, и он наконец открыл глаза, хотя до рассвета было еще далеко. Он лежал в полутьме, сонно моргал, не желая до конца разрывать паутину своих сновидений.

Робби посмотрел на женщину, лежащую на его руке, и его сердце сжалось при виде нее. Он знал, что должен чувствовать раскаяние за то, что они сделали. Что сделал он, если уж говорить честно.

Она была девственницей, не знала ничего или почти ничего о механике любви. Он забрал у нее девственность, не дав ей защиту его имени и даже не пообещав ей дать свое имя. Он занимался любовью с сестрой своего самого близкого друга в то время, когда его друг пропал без вести, лежал мертвый или медленно умирал среди ужасов ничьей земли.

И он даже не подумал сказать Лилли, что любит ее.

Он, конечно, нервничал. Он никогда не занимался любовью с девственницей, и его мысли были заняты тем, чтобы сделать эту ночь счастливой для нее. Его список романтических побед был невелик в сравнении со списками других молодых людей его возраста. По крайней мере так он считал. Главным образом в него входили лондонские медсестры, современные женщины, имеющие здоровый интерес к сексу и вполне понятную неприязнь к ограничениям брака, который положит конец всем их честолюбивым устремлениям.

Брак. Единственная порядочная линия поведения для него теперь, когда он так бесповоротно обесчестил Лилли, состояла в том, чтобы просить ее выйти за него. Он никогда не думал о браке; никогда не встречал женщину, с которой хотел бы прожить жизнь. И все же, при всем том, что он страстно желал ее, он никак не мог отделаться от страха перед ошибочным поступком, каким всегда считал заключение брака.

Он зашел далеко, это верно. Для своей ровни он был уважаемым профессионалом, хирургом, которого ждало большое будущее. Успешный человек, принадлежащий к верхнему слою среднего класса. Но при этом он был сыном мусорщика и прачки, родившимся в трущобном районе Глазго. Человеком без семьи, без состояния, без связей. Человеком, который ничего не может предложить, кроме себя самого.

И его послевоенные перспективы были туманными. У него было джентльменское соглашение с главным хирургом лондонской больницы, что место будет ждать его возвращения, но не больше. И никаких особых накоплений у него не было, потому что каждый свой лишний шиллинг он отсылал матери.

Если они с Лилли поженятся, то накопить на собственный дом смогут лишь через много-много лет. А до того времени им придется довольствоваться съемным жилищем. У них не будет особняка в Белгравии, но, может, они смогут снять дом в одном из зеленых пригородов. Если не будут шиковать, то смогут позволить себе горничную, но по большей части Лилли придется готовить самой и заботиться о детях без помощи няньки.

Может быть, она не будет возражать. Может быть, после нынешней простой и грубой жизни она смирится со скромным существованием, какое ведет средний класс.

А может быть, она быстро насытится такой жизнью и будет более чем готова вернуться в круг семьи, к привилегированному положению, которое предложат ей родители. Она все еще злилась на них, но со временем ее злость пройдет. Если дела обстоят так, то его предложение руки и сердца принесет ей только горе, потому что она будет всю жизнь разрываться между двумя домами, ни одному из них не принадлежа по-настоящему.

«Хватит этих бесполезных размышлений, – сказал он себе, – выключи эту лампу и ложись досыпать».

Он вылез из кровати как мог осторожно, чтобы не разбудить ее, но, сделав всего несколько шагов, услышал, как она зашевелилась.

– Почему ты встал?

– Всего лишь выключить лампу, – ответил он, повернувшись к ней.

Она покачала головой.

– Можем мы ее оставить? Пожалуйста. Я хочу, чтобы у меня была возможность видеть тебя.

Она улыбнулась ему, на ее щеках появились ямочки, и он почувствовал, как его сердце сжалось. Робби не потребовалось второй просьбы. Секунду спустя он снова лежал в кровати, обняв Лилли и прижавшись бедрами к ее ягодицам, от которых его отвлекала близость ее грудей, доступных его свободной руке, а она настаивала на том, чтобы он обнимал ее этой рукой. Стоило ему чуть-чуть повернуть запястье, как его ладонь накрывала ее грудь и начинала большим пальцем дразнить сосок ее правой груди.

У него было намерение оставить ее одну до утра. Это было правильно, особенно в свете того, как мучительно она, наверное, будет чувствовать себя, когда проснется. Но он был сделан не из камня, и ощущение ее роскошного тела, прижатого к нему, настолько переполняло его, настолько влекло, что грозило затмить всякую разумную мысль.

– Лилли, – сказал он, надеясь, что она не заметит, как сдавленно звучит его голос. – Я думаю, нам нужно поговорить.

Она с серьезным (очень серьезным) выражением лица повернулась в объятиях Робби, чтобы видеть его. Головокружительное ощущение минутной давности исчезло почти мгновенно.

– Конечно, нужно. Как, по-твоему, мы это уладим?

– Уладим что?

– Мы должны договориться, как будем себя вести, вернувшись в лагерь.

Она была права.

– Наверное, мне придется научиться выносить это, – решился он. – Я думаю, у меня нет ни малейшей надежды уговорить тебя вернуться в Англию?

Она улыбнулась ему мягкой, но встревоженной улыбкой.

– Я не могу вернуться, Робби. Ты это знаешь. И даже если я вернусь в Лондон, – продолжила она, – нет никакой гарантии, что я буду там в безопасности. Ты, как никто другой, знаешь, какой переменчивой бывает жизнь. Я могу заболеть. Могу попасть под машину, на мое жилище может сбросить бомбу цеппелин…

– Но опасности, которые грозят тебе здесь, гораздо серьезнее, – настаивал он.

– Может быть. Но я смирилась с ними, Робби. Правда. Такую цену я должна платить, чтобы выполнять мой долг.

Они смотрели друг на друга, ее слова повисли в воздухе. «Долг». Почему такая абстракция должна мешать их счастью?

– Ты много читал стихов, когда учился? – спросила она. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя от удивления, вызванного этим ответом, и сформулировать свой.

– Не очень. В основном классику. Вергилия, Гомера. Почему ты спрашиваешь?

– Ты когда-нибудь читал «Дуврский берег»?

– Да, случайно читал. Мой преподаватель английского любил Мэтью Арнольда.

– Это мое любимое стихотворение. Но я никогда не понимала его. Толком не понимала. До этого дня.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, заинтригованный таким поворотом их разговора.

– Все, что поэт знает, все, в чем он уверен, ускользает от него. И что же он делает? Он обращается к той, которую любит. «Пребудем же верны, / Любимая, – верны любви своей». Пусть рушится мир, говорит он ей, но он по-прежнему уверен в любви.

Ее глаза блестели от непролитых слез, она взяла его лицо в свои ладони и сказала:

– Я тебя люблю. Я всегда тебя любила. Даже когда ты меня ненавидел, я тебя любила.