Где-то во Франции Робсон Дженнифер

– 48 –

Лилли проснулась на рассвете, ее мысли метались вокруг того, что случилось за последние двадцать четыре часа, трагическое и прекрасное. Ее первая мысль была об Эдварде. Если бы только она могла поверить, что он в сознании, что жив, что может видеть бледное сияние рассвета, окрасившего небо. Ее сердце жаждало этого, страдало по определенности, но война умела душить такие надежды.

Она повернулась к Робби, который лежал на спине и крепко спал, одна его рука лежала на лбу. Она смотрела на его лицо, такое дорогое, такое знакомое, он словно всегда, а не несколько последних часов, принадлежал ей. Как было бы прекрасно и дальше быть рядом с ним, проверить на прочность установленное между ними перемирие и обещания, которые они дали друг другу. Но она до конца дня должна вернуться в лагерь, а с учетом того, как часто поезда теперь выбивались из расписания, ей нужно будет уехать до полудня, чтобы не опоздать.

Она не стала сразу же будить его, а на цыпочках пробралась в ванную, набрала полную ванну горячей воды, погрузилась в нее по шею и лежала так, пока вода не остыла, а кожа на пальцах не сморщилась и стала похожа на скорлупу грецкого ореха. Ей не хотелось сразу же надевать форму, поэтому она облачилась в ночную рубашку и тот самый халат, который надевала вчера вечером, после чего вернулась в спальню и откинула шторы с окон, впуская внутрь слабое зимнее солнце. Робби шевельнулся, вытянулся и почти мгновенно проснулся. У нее не возникло ни малейших сомнений в том, что такую способность он приобрел в полевом лазарете.

– Доброе утро, Лилли. Ты давно проснулась?

– Около часа. Приняла горячую – просто с кипятком – ванну. Теперь нам надо заказать завтрак, а потом мне нужно в путь.

– Я тебя провожу на вокзал.

– Я рада. Так позвонить в сервис? Ты чего хочешь?

– Кофе. Даже в голову не приходит – чего бы еще.

Кофе – огромные чашки caf au lait[24], – а вместе с ним корзиночку круассанов и pains aux amandes[25] им принесли через несколько минут. А потом, когда подошло время, Лилли удалилась в свою спальню, чтобы одеться и собрать вещи. Еще день назад форма была для нее второй кожей, а сегодня тяжело лежала на ее плечах, грубая шерсть и неприглядный покрой превратились в гнетущее бремя. Но теперь форма стала хотя бы чистой.

Когда она вернулась в гостиную, Робби уже оделся и, как всегда, выглядел невероятно красивым в своей форме и шинели.

– Ты не хочешь, чтобы я вернулся с тобой? – спросил он. – Если кто-то обратит на это внимание, я просто скажу, что встретил тебя в поезде, и это не будет такой уж откровенной ложью.

– Нет, – возразила она. – Ты заслужил каждую минуту своего отпуска. Я хочу, чтобы ты остался и насладился всем самым лучшим, что может дать «Ритц». И сегодня ты должен лечь рано, чтобы выспаться. Обещаешь?

– Обещаю. Мне будет не хватать тебя.

– А мне тебя. Так идем?

Они не стали вызывать такси, а пошли тем путем, которым пришла вчера Лилли. Они шли под руку, почти молча, готовя себя к минуте расставания. Улицы были тихи и пустынны, но даже если бы по ним шли толпы народа, она их не заметила бы. Она видела только его.

Она купила билет, спросила, с какой платформы отойдет поезд. Они теперь даже не пытались соблюдать правила приличия. Робби обнял ее за плечи, наклонил голову, чтобы поцеловать в макушку. Раздался свисток, на платформу вышел строй солдат, пришло время отправления.

Лилли подняла лицо к его лицу, закрыла глаза, когда почувствовала его руки, гладившие ее волосы, прикосновение его губ. Она обхватила его руками, страстно обняла, потом подняла свой саквояж и сделала шаг назад.

– До завтра.

– Да. Лилли, я…

– Нет времени. Мы поговорим, когда ты вернешься. Найдем способ.

Дорога заняла почти десять часов, потому что она опоздала на первую пересадку в Амьене, а потом ей пришлось ждать в Сент-Омере, пока ремонтировали подвергшийся артобстрелу участок дороги. Констанс и остальные уже лежали в кроватях, когда она вернулась, но стоило ей приоткрыть входной клапан, как зажегся фонарь, на плиту поставили чайник, и подруги приступили к допросу.

– Где ты остановилась? – спросила Констанс.

– В отеле недалеко от вокзала. – Она не то чтобы соврала: «Ритц» был отелем и находился неподалеку от Гар-дю-Нор.

– И что случилось, когда он тебя увидел? Что он сказал?

– Мое появление не доставило ему удовольствия, совсем не доставило. Но когда я рассказала, что случилось с Эдвардом, он стал вести себя вполне по-человечески. Очень вежливо.

– И ты рассказала ему и ушла? – не отставала от нее Констанс.

– Не совсем. Я ему рассказала, мы долго разговаривали и согласились – я думаю, он согласился, – что не должны враждовать. Потом пошли пообедать.

– Мне нравится твой рассказ! – сказала Бриджет.

Лилли не отваживалась посмотреть на нее, потому что правдивый рассказ о том, что случилось после обеда, явно был написан на ее лице. Поэтому она расстегнула форменный китель, аккуратно положила его на край кровати.

– Мы главным образом говорили об Эдварде. А в остальном в общем-то и рассказывать нечего.

Она с трудом подавила зевок.

– Вы не возражаете, если мы договорим завтра? Дорога назад заняла столько времени…

– Конечно, – мягко ответила Констанс. – К тому же сержант Барнс сказал, что следующие несколько дней будут тяжелыми. Он это по своим костям чувствует, как старуха с ревматизмом. Так что лучше нам выспаться, пока есть возможность.

Они проснулись меньше чем через пять часов. Их поднял звук артиллерийской стрельбы – не далекий ритмичный рев, давно ставший знакомым, но совершенно нестройный грохот, который был лишь немногим более пугающим, чем зловещая тишина, с которой он перемежался.

Робби опоздал с возвращением, он появился в лагере только после полуночи следующего дня – железнодорожные пути близ Сент-Омера явно снова разбомбили. И не только там – вся железная дорога была повреждена, и ему пришлось сделать несколько пересадок, прежде чем он оказался неподалеку от Мервиля. Все это ей рассказала медсестра Фергюсон, когда они стояли рядом в столовой палатке однажды утром, потому что сам Робби, как только появился в лагере, исчез в операционной и с тех пор практически не выходил оттуда.

В течение следующего месяца Лилли видела его лишь мельком, обычно, когда он приседал у носилок в приемной палатке, сортируя раненых. Париж скоро стал далеким воспоминанием, полузабытым сном, полным света и радости, в другой жизни, в другом мире.

Она знала, что Роби проводит в операционной по двадцать часов. Если он и спал, то не больше часа-двух, ложился на кушетку, которую старшая сестра поставила рядом со столом врачей в госпитальной палатке. Поспав, он поднимался и возвращался к работе. Лилли же почти все время проводила в дороге на перевязочный пункт и обратно. Когда обстрелы к концу марта стали интенсивнее, они начали эвакуировать раненых в Тридцать третий полевой лазарет в Сен-Венане.

Следующие две недели прошли как сплошной изнурительный кошмар. Железнодорожные пути поблизости были разрушены обстрелами и не подлежали восстановлению, а потому раненых приходилось эвакуировать санитарными машинам. Если Лилли когда-либо прежде считала себя измученной до смерти, то теперь она знала, что тогда ошибалась.

Теперь она знала, что такое настоящее изнеможение. Встать с рассветом, отправиться в рейс в Сен-Венан и обратно, в Сен-Венан и обратно, пяти- или десятиминутный перерыв на обед, а потом снова рейсы, рейсы, рейсы, пока она чуть не засыпала за рулем Генриетты.

Когда-нибудь, когда эта война закончится, когда враг будет разбит, а на фронте перестанут убивать и у нее появится возможность поспать больше двух часов без перерыва, она позволит себе подумать о Париже, о Робби, обо всем, что их ждет, когда война кончится.

А пока – ее глаза горели, ее мозг требовал сна, и она позволяла себе одну-единственную мысль.

Веди машину.

– 49 –

Мервиль, Франция

11 апреля 1918

Тысячу миль. Меньше чем за две недели она проехала более тысячи миль, постоянно петляя по лабиринту между выбоин и грязи по тому, что когда-то было пятимильным участком дороги между Сен-Венаном и Мервилем.

Если вытянуть все эти мили в прямую линию, то куда бы она привела ее? Достаточно ли далеко, чтобы не слышать пушек? Чтобы высушить грязь, корка которой образовалась на ее юбках и ботинках? Будет ли она за тысячу миль все еще слышать крики раненых, которых она везет в безопасное место, или прискорбное молчание тех, кого уже невозможно спасти?

Этим утром она приступила к работе в половине шестого. А теперь – в лунном свете она посмотрела на свои часы – было почти три ночи. И ей оставалось совершить одну последнюю поездку, после чего она сможет отдохнуть.

Она спешила назад к Генриетте, собираясь подлить воды в радиатор из канистры, которую только что наполнила, и в этот момент свист и вой еще одного приближающегося снаряда разорвал тишину. Снаряд взорвался не более чем в двухстах ярдах от нее, силы ударной волны хватило, чтобы выбить канистру из ее неожиданно ставших бесчувственными пальцев, но ее все же не сбило с ног. Чтобы сбить ее, потребовалось бы прямое попадание.

Она рукавом отерла пыль с лица, подобрала канистру, которая каким-то чудом упала более или менее стоймя, долила воду в радиатор. Потом поспешила в госпитальную палатку помочь двум последним раненым этой ночи сесть в кабину ее машины. Это были носильщики, которые отравились газами на ничьей земле, куда их послали за ранеными и убитыми.

Трое раненых уже лежали в кузове на носилках, их кожа и глаза были страшно изуродованы горчичным газом, легкие обожжены. Их глаза еще могли исцелиться, кожа могла затянуться, но теперь каждое дыхание будет даваться им с трудом. Если они останутся живы. Если она довезет их в безопасное место.

Она повернулась и впервые за этот день увидела фигуру Робби. Он только что вышел из операционной, его халат был весь забрызган кровью. Он увидел ее и остановился. Но только на секунду; время стало теперь слишком большой драгоценностью.

Их глаза встретились. Она заставила себя выдержать его взгляд, хотя и опасалась, что может рухнуть на землю под его тяжестью. Она надеялась увидеть Робби перед поездкой, молилась об этом мгновении. Но никакая броня не могла защитить ее от боли, которую причинял ей этот взгляд, такой саднящий и пронзительный, что она чуть не теряла сознание, видя, сколько в нем муки.

Лилли провела во Франции уже больше года, и все это время она не боялась. Волновалась – да. Беспокоилась, печалилась, даже впадала в отчаяние, но никогда не боялась.

Теперь она боялась. Но не обстрелов и даже не известия о том, что враг прорвал линию обороны всего в нескольких милях от лазарета. Она боялась того факта, что десяток раненых все еще лежали в госпитальной палатке в ожидании, когда для них найдется место в санитарной машине.

А после нее сегодня уже никаких рейсов не будет.

А Робби отказывался уходить из операционной, пока все раненые на его попечении не будут эвакуированы. Он бы предпочел попасть в плен, но их не бросил бы никогда.

Ей так хотелось сказать ему что-нибудь, какие-нибудь слова утешения или преданности. Хотелось сказать ему еще раз, как она любит его.

Но она вместо этого, чувствуя, как колотится сердце, бросилась к Робби через двор и оказалась в убежище его рук. Одно прекрасное мгновение она позволила ему обнимать ее, откинула назад голову в ожидании его страстного, отчаянного поцелуя.

Она отступила, нежно разжав его пальцы, вцепившиеся в нее. Он кивнул, мрачно глядя на нее. Он не хуже ее понимал, что значит это мгновение.

А потом все кончилось. Она побежала назад к машине, завела мотор, села за рулевое колесо и поехала в ночь. В темноту.

Она силой воли подгоняла машину, почти не осмеливаясь выходить из первой передачи. Она преодолевала мили дюйм за дюймом, размеченные только стонами пассажиров и далеким ревом пушек.

В последний раз она молилась, молилась по-настоящему, много месяцев назад. Но сейчас она молилась, слова беззвучно срывались с ее языка. «Он исполнил свой долг, ни разу не отказался. Господи, пожалуйста, пусть Робби выживет, хотя другие погибают. Пожалуйста, позволь ему выжить. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

Сначала она услышала свист. Высокий, резкий, настойчивый. Глухой удар снаряда, разрывающего дорогу. Губительное знание о том, что сейчас случится. А потом – волна, несущая в себе горячий воздух и комья земли, скрежет металла. Все это обрушилось на Лилли и на пятерых раненых, которых она надеялась спасти.

Машину развернуло на дороге, она замерла на мгновение у края заполненной жижей канавы на обочине и перевернулась.

Она пришла в себя от боли. Боль была такой резкой, что она затосковала о той темноте, из которой только что вернулась в свет. Она лежала на земле, по крайней мере, ей казалось, что это земля – холодная и влажная, усыпанная камушками. Дождь хлестал ей в лицо. Она повернула голову и увидела, что кто-то стоит на коленях в грязи рядом с ней.

– Лилли, это Констанс. Я здесь.

Констанс. Лилли облегченно вздохнула.

– Что случилось?

– Тебя все не было и не было. А время уже совсем позднее. И мы поехали тебя искать. Просто чудо, что тебя не убило этим снарядом.

– Раненые в моей машине… – Чей это был голос – такой умоляющий, бледный, слабый?

– Их достали. Мы их всех достали. Но твою ногу придавило. Машиной. Они сейчас работают, чтобы ее освободить. Потерпи минутку-другую.

Лилли вглядывалась в темноту, пытаясь увидеть лицо подруги.

– Констанс? Где ты?

– Я здесь, Лилли. Держу тебя за руку.

– Так холодно.

– Я знаю. Мне очень тебя жаль. Я тебе обещаю – еще немного, и ты будешь в теплой кровати.

– Робби… – Лилли облизнула губы, которые, несмотря на дождь, были сухими. – Где он?

– Не знаю, Лилли. Я его не видела.

– Скажи ему…

– Да, Лилли?

Констанс склонялась над ней, старалась услышать.

– Чтобы простил… простил…

А потом слова умерли в ее горле, ее унесло назад, мягко унесло назад в прилив черной, как ночь, нежной, благодатной неизвестности.

– 50 –

Ситуация, в которой они оказались, не предвещала ничего хорошего. Он и старшая медсестра остались в госпитальной палатке с несколькими пациентами. Всего одиннадцать человек. Все после операции. Все стабилизированы и готовы к эвакуации, но, поскольку машин больше не было, им оставалось только одно: ждать появления немцев. Хорошо хоть Лилли уехала в Сен-Венан, там она будет в безопасности.

Скрежет шин по засыпанному гравием двору раздался раньше, чем он ожидал. Он остался сидеть, где сидел – лучше оставаться на месте и ждать неизбежного. Его служебный пистолет по-прежнему лежал в шкафчике, любое сопротивление было бы безумием, в особенности когда на кону жизни старшей медсестры и раненых.

Робби никак не предполагал увидеть лицо рядового Джиллспая, появившееся из-за клапана в палатке. Значит, это не немцы пришли, значит, их не заколют на месте штыками.

– Что ты здесь делаешь? – спросила старшая сестра.

– Полковник Льюис разрешил мне взять один из грузовиков «Деннис» – я подумал, может быть, смогу забрать вас всех. Но времени у нас немного. Идемте скорей.

Робби не нужно было просить два раза. Старшая медсестра помогла нескольким больным, которые могли идти, а они с Джиллспаем перенесли одни за другими носилки в кузов, размерами не менее чем в два раза превосходившим обычную санитарную машину. Внутри было тесновато, но они разместили всех, пусть плотно и неловко, как сардины в банке.

До Сен-Венана они добирались, казалось, целую вечность. Потому что рядовому Джиллспаю приходилось чуть ли не останавливать машину, когда на пути встречалась воронка от снаряда, иначе он рисковал поломать ось. И дождь шел такой сильный – в нескольких футах уже ничего не было видно.

В какой-то момент они проехали мимо обломков авто, очень похожего на тот надежный маленький «Форд», который водила Лилли, но ни водителя, ни пассажиров не увидели. Он надеялся, что они нашли убежище от дождя и бомб.

Тридцать третий полевой лазарет, эвакуировавшийся в Сен-Венан несколько недель назад, устроился в здании старого монастыря. И как только Джиллспай остановил машину, раненых начали переносить в палату.

Робби стоял под дождем, не зная, что ему делать дальше. Он и в самом деле поверил, что его ждет плен. Может быть, ему стоило поискать Лилли, и к черту всю их осторожность.

– Значит, вас все же успели забрать.

Робби повернулся и увидел полковника Льюиса, направлявшегося к нему.

– Спасибо, сэр, что прислали машину. Иначе мы бы уже были в плену.

– Спасибо Джиллспаю – это он настоял. Чуть ли не приказал мне. Сказал, что сможет, и смог.

– Что ж, так или иначе спасибо. Вам и рядовому Джиллспаю.

– Но у меня есть и плохие новости.

Робби тут же насторожился. Может быть, кто-то из его знакомых. Кто-то из медперсонала.

– К сожалению, мисс Эшфорд… нет, не говорите ничего. Мне не обязательно знать.

– Что? Что с ней случилось?

Робби почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Не сейчас, не сейчас. Он должен сохранить трезвую голову. Должен узнать правду, какой бы невыносимой она ни была.

– Господи боже, дружище, вам нехорошо?

– Нет-нет. Я в порядке. Скажите мне, что случилось?

– Машина перевернулась. Снаряд разорвался прямо перед ее машиной. И двух часов не прошло. Сложный перелом левой ноги, но артерия цела. И разрыв селезенки.

– Значит, она жива?

– Конечно, она жива. Разве я уже не сказал? Нет?

– Где она сейчас? Я должен ее увидеть…

– Она все еще в операционной. С ней работает Гаррисон. С ногой уже закончил, сейчас удаляет селезенку. Но она в стабильном состоянии, хорошо переносит анестезию. И ей сделали переливание крови. Так что особо беспокоиться не надо.

– Я…

– Отдохните теперь. Я пришлю кого-нибудь за вами, когда она придет в себя.

С этими словами полковник Льюис похлопал Робби по спине, пожал ему руку и ушел, оставив его одного в мощеном дворе монастыря. «Отдохните», – посоветовал ему командир. Словно это было возможно теперь.

Кто-то прикоснулся к его локтю.

– Капитан Фрейзер? Это я, Констанс. Вы ужасно выглядите. Позвольте, я принесу вам чашку чая.

Он позволил ей провести его внутрь, в маленькую часовню, примыкающую к церкви, сел, когда она показала ему куда.

– Я сейчас. И даже не думайте вставать, – предупредила она.

Чай, который она ему принесла, был горячим и черным, и он сомневался, что сможет его выпить. Но заставил себя и почувствовал облегчение, когда жидкость мирно осела в его желудке.

– Пожалуйста, мисс Эванс, скажите мне, что случилось, – проговорил он голосом не громче шепота.

– Она почти доехала, до места оставалось меньше мили, но снаряд упал и взорвался прямо перед машиной. Она вывернула руль, чтобы объехать воронку, и машина свалилась в канаву на обочине. Ее придавило, вернее, ее ногу. Я не знаю, сколько она пролежала. Может, полчаса.

Констанс тоже отхлебнула чая, и Робби заметил, что ее руки дрожат.

– Сознание вернулось к ней на минуту или две. Я уже была рядом. Она просила меня передать вам…

Ее голос перехватило, плечи затряслись, и Робби, растрогавшись, взял ее за руку.

– Она просила вас простить ее, – проговорила Констанс. – Она не сказала, за что. Просто попросила вас простить ее.

Стыд и раскаяние ледяным кулаком сжали сердце Робби. Она думала, что умирает, и в этот миг просила его простить ее за те ее качества, которые разбудили в нем любовь к ней.

За ее отвагу, ее упорство, ее убежденность в том, что она должна выполнять свой долг, какими бы ни были последствия. Вот за что он ее любил.

Он залез в карман кителя, вынул маленький футляр, который всегда держал при себе, днем и ночью, после возвращения из Парижа. Не открывая футляр, он вложил его в руку Констанс.

– Что вы об этом скажете? Как вы думаете – ей понравится?

Констанс открыла футляр и ахнула, увидев внутри колечко. Ей хватило одного взгляда – она знала такие кольца во всех подробностях. Вместо бриллианта в нем был четвертьдюймовый квадратик сапфира такой же бездонной глубины, как озеро, в котором он мальчишкой ловил рыбу. Аккуратный ряд мелких жемчужин, вкрапленных в золото, окружал камень. У золота был необычный цвет, насыщенный и медный, и Робби подумал, что оно будет хорошо смотреться на белоснежной коже Лилли.

– Когда мы были в Париже с Лилли, она уехала первой, а у меня оставался почти целый день после ее отъезда. И я увидел это колечко в витрине ювелира. Мне показалось, оно идеально ей подойдет. Хотя оно не ахти какое шикарное для обручального кольца…

Констанс покачала головой.

– Оно ей идеально подойдет. Она будет в восторге.

– Я хотел сразу же подарить ей, но, когда я вернулся, уже вовсю шли обстрелы. Я целый месяц искал случая остаться с ней наедине, но такого случая так и не представилось.

– Он вам представится очень скоро. Хотите еще чая?

– Нет, напился. Спасибо вам за помощь.

– Вы уверены, что с вами все будет в порядке?

– Когда увижу Лилли. Только после того, как увижу.

– 51 –

«Как не хочется просыпаться». Это была первая мысль Лилли, когда она вышла из плотной дымки забвения. Все было подернуто таким великолепным туманом, словно края мира смазали, проведя по ним гигантской стирательной резинкой, или ей на глаза накинули вуаль.

Некоторое время она позволила себе плыть в этом приятном тумане, медленно, постепенно впитывая в себя странную обстановку вокруг.

Прежде всего, она вроде бы находилась в церкви. Больше того, она в церкви лежала в кровати. Это и в самом деле вызывало недоумение.

Она поняла, что лежит на белых льняных простынях. Она много месяцев не чувствовала простыней под своим телом, если, конечно, не считать той единственной ночи, что провела в «Ритце».

Может быть, они с Робби смогут вернуться туда когда-нибудь? И та кровать в номере была необыкновенно удобной… Но сначала она должна разобраться, где находится теперь.

Может быть, она умерла и теперь пребывает на небесах? Это могло бы объяснить церковную архитектуру. И, возможно, белые простыни. Но если она на небесах, то почему у нее такая боль в боку? И в ноге?

Она посмотрела направо и увидела, что параллельно ее кровати стоит еще одна. Человек, лежащий в ней, вроде бы спит, а его голова вся забинтована. Если бы он проснулся, она бы спросила у него, где они.

Она повернула голову налево и увидела еще одного человека, этот сидел спиной к стене, его голова покоилась на плече. И он тоже, кажется, спал.

В этом человеке было что-то знакомое. У него были такие красивые золотистые волосы, хотя и растрепанные и требовавшие расчески. И одежда его вся была в крови, просто пропиталась кровью. Она решила, что, как только он проснется, она порекомендует ему хорошенько помыться.

Она разглядывала его, и постепенно осознание вытесняло туман из ее головы. Это был… Робби. Так его звали. Он ее любил; да, вот оно. Он любил ее, а она любила его. И она так волновалась за него, так боялась, что немцы возьмут его в плен и отправят в лагерь для военнопленных, и она, возможно, никогда его не увидит…

Но почему он тут сидел? Она знала – им нельзя рисковать, нельзя находиться вместе, мисс Джеффрис может отправить ее за это домой. Она должна его разбудить, или их непременно увидит кто-нибудь.

Прежде чем она успела произнести хоть слово или даже шевельнуться, он оказался рядом с ней, стал гладить ее волосы, и она увидела слезы в его глазах.

– У меня в горле, – прохрипела она, – такая сушь.

– Я знаю, дорогая. Дай я приподниму тебе голову, чтобы ты могла сделать глоток воды. Но только один глоток.

Он приподнял ее, поднес кружку с водой к ее губам, дал ей сделать один маленький глоток, еще один.

– Пока это все, – твердо сказал он. – Пройдет пара минут, и можно будет еще немного. Как ты себя чувствуешь?

– Неважно, – пробормотала она. – Где я?

– Ты в послеоперационной палате в Сен-Венане. Здесь временный лазарет в монастырской церкви.

– Машина перевернулась, – сказала она, вдруг вспомнив.

– Да. Все раненые из твоей машины живы, так что не переживай за них. Они живы благодаря тебе. Рядовой Джиллспай говорит, что большинство других водителей наехали бы прямо на разрывающийся снаряд. Он очень гордится тобой, Лилли. Как и я.

– Почему у меня так болит нога? И бок?

– Твою ногу придавило машиной. Но она на месте, так что не переживай. На ней теперь шина. А бок болит, потому что у тебя разрыв селезенки. Ее пришлось удалить.

Она задумалась на секунду.

– Что такое селезенка?

Он улыбнулся и сжал ее руку.

– Это то, без чего ты вполне можешь обойтись, я тебе гарантирую.

– Наверное, я должна поверить тебе на слово.

Ей вдруг пришло в голову, что он не должен здесь оказаться.

– А как ты вырвался? Мы все были уверены, что вас возьмут в плен.

– Ваш рядовой Джиллспай приехал и вывез нас. Он уговорил полковника Льюиса дать ему один из грузовиков. Он вывез всех до единого.

– Надеюсь, ты его поблагодарил, – сказала она.

– Еще поблагодарю, когда увижу в следующий раз. Скажи мне, Лилли, как ты себя чувствуешь. Как боль?

– Усиливается, но пока не давай мне ничего болеутоляющего. Сначала расскажи, что будет дальше.

– Если бы я мог сделать что-нибудь, чтобы предотвратить…

– Меня отправят домой, да?

Робби печально кивнул.

– Через день-другой, как только будет можно везти тебя на машине, тебя эвакуируют в один из тыловых госпиталей. Аббевиль недавно бомбили, так что, вероятно, в Булонь.

– А оттуда в Англию?

– Боюсь, что так, да. Но я говорил с мисс Джеффрис, пока ты спала, она утверждает, что тебя оставят в корпусе, по крайней мере до конца войны. Тебе будут выплачивать жалованье, так что тебе не придется возвращаться к родителям.

– Может быть, я смогу опять поселиться у миссис Коллинз, когда меня выпишут из госпиталя? Может, у нее есть свободная комната?

– Долго это не продлится, – сказал он. – Как только кончится война, я вернусь в Лондон.

Она впилась в него глазами, не будучи до конца уверена, что правильно его поняла.

– Я хотел сказать тебе об этом несколько недель назад. Хотел подарить тебе это.

Робби протянул ей маленький кожаный футляр, но, увидев, что у нее нет сил открыть его, взял его назад и открыл сам, показал ей. Увидев кольцо внутри, она расплакалась.

– Ты выйдешь за меня замуж, Лилли?

Она кивнула, слезы бесконтрольно потекли по ее щекам.

– Да, – прошептала она.

– Я не могу обещать тебе никакой роскоши, – сказал он ей. – Я бы хотел вернуться в Лондон и продолжить работу там. Денег у меня не много, но на жилье хватит. И я подумал, что ты могла бы поступить в университет, если хочешь. Мы могли бы нанять тебе репетиторов, чтобы ты сдала вступительные экзамены, а потом…

– Но разве ты не хочешь, чтобы у нас были дети? – оборвала она его, хотя ее голова закружилась, когда он заговорил об учебе.

– Конечно, хочу. Но тебе всего двадцать четыре. У нас еще много времени. Достаточно, чтобы ты разобралась, чего ты хочешь в жизни. Только так, чтобы я всегда был рядом.

– Ах, Робби. Я не знаю, что сказать. Кроме «да».