Университеты Панфилов Василий
– Словами!
– Охо-хо… – отставив гримироваться, гляжу напоследок в облезлое зеркало и плюхаюсь в соседнее кресло, выбивая пыль тощей жопкой. Массирую виски в попытке простимулировать мыслительный процесс, и каким-то чудом мне это удаётся.
– Я… не чувствую город, понимаешь? Ну то есть… не до конца, што ли… как целоваться через пуховую шаль.
– Экие у тебя забавки, – ворчит он чуть спокойней, – не чувствует он, хе! А оно тебе надо? Ты, я чай, атташе по культуре, а не босяк!
– А разведкой мы с тобой пока впополам занимаемся, – независимо жму плечами.
– Впополам, – хмыкает Матвеев, кидая взгляд на уже загримированного Саньку, безостановочно лузгающего семечки в приступе нервенности, – Твой пополам пока как три четверти моево…
– Это пока, на волне славы, – мне становится почему-то неловко.
– Волне там или… кхе! Всё равно же не по подворотням вербовкой занимаешься!
– До вербовки там ещё как до Китая по-пластунски, но… – барабаню пальцами по подлокотнику, – я тебя понял! Я не вжился в город, понимаешь? Не до конца! Как в готовом костюме, который под тебя ещё не подогнали!
– Та-ак… – кивнул Матвеев поощрительно, окутываясь дымом.
– В Москве или в Одессе я вжился, и знаешь… вот так вот взглянешь бывалоча на человека, и понимаешь, что он из Хамовников, купеческово сословия, и што по характеру говнистый, и говна ево – как на ладони! И случись чево там, я знаю куда бечь, к кому обратиться при нужде, и если вдруг кто фараонам продался или ещё кому, то – враз вижу, издали! Чуйкой чую!
– Ну если враз, – пробурчал он, выбивая трубку в грязную пепельницу, – и всё равно…
– Ильич! Ежели мне подурковать просто захочется, без нужды на то, я про охоту на кабана помню! А пока и без кабана… во! – провожу рукой под подбородком, – Одни только ученички в Ле-Бурже чево стоят! Каждый день почти – не понос, так золотуха.
– Н-да?
… и я наконец понимаю, что Матвеев просто боится за нас с Санькой. Основная роль в поимке поганцев легла на меня с братом, и не специально даже, а карты так легли. Мало нас, попросту мало!
Потом да… обзаведёмся своими людьми из местных, которым можно будет довериться если не полностью, то где-то около. Ну и сами обтешемся, не без этого.
Пока же не то чтобы всё грустно, но да – проблемно. Кто-то французский не знает настолько, чтобы сойти за своего, а кто-то – габаритами не вписывается в здешние микролитражные улочки.
Я артистичен и легко сойду за своего хоть по языку, хоть по поведению. Санька с языком ещё подхрамывает, но повадки у него вполне парижские, с поправкой на гаврошистость. Пока рот особо не открывает, всё в порядке.
Вот и выходит, что основная работа – на нас, а группа прикрытия в сторонке. Кто в кафе сидеть будет, ожидая сигнала, кто по магазинчикам прогуливаться, ну а Матвееву…
… хуже всех. Сидеть в полном параде на конспиративной квартире и в готовности вскочить, и мчаться, размахивая дипломатическим паспортом, вытаскивать нас из неприятностей.
Легенды, разумеется, заготовлены на все случае, и проговорены многажды. Но мало ли…
– Ладно, Ильич, пошли мы… – Санька вскакивает с готовностью, ссыпая семечки на истоптанный тараканами стол.
– Ни хвоста ни чешуи! – напутствует Матвеев, и остаётся ждать в грязной конспиративной квартире, пропахшей табаком, дешёвыми женскими духами, запахами табака и немытого больного тела.
Выйдя за дверь, мы некоторое время плутаем по переходам и лестницам, дабы выскочить на улочку совсем из другого дома. Не оглядываюсь, но будто спиной вижу коммандера Матвеева, прижавшегося к окну и выглядывающего нас из щёлки в пыльных, давно нестиранных занавесях.
Шаркая по брусчатке грубыми башмаками, сменившими с десяток хозяев, и засунув руки в карманы курток не по размеру, мы шатаемся по улочкам Монмартра с видом профессиональных бездельников, возмещающих недостаток средств избытком ленивого любопытства. Ни видом, ни повадками мы с Санькой не отличаемся от здешних аборигенов.
Вытягивая небогатой одёжкой едва ли на пролетариев, небрежно намотанными шарфами и общим артистическим видом мы претендуем на некую толику богемности с ноткой парижского дна. Подобных персонажей здесь – как головастиков в придорожной колее, едва ли не каждый второй.
Таких вот, юных, с претензией на артистичность и избранность, полно. Юность очень быстро проходит, претензии остаются, а с талантами… по-всякому. Остаётся привычка к алкоголю и наркотикам, неразборчивость в связях и…
… добывании средств. Юные и артистичные, в зависимости от обстоятельств, с годами становятся сутенёрами и апашами, и лишь очень немногие получают хоть какое-то признание в мире искусства. Иногда и…
… через заднее крыльцо, и это тоже – Париж!
Мальчики, девочки… пристрастия особо не скрываются и даже не осуждаются. Молоденькая, явно несовершеннолетняя любовница или юный «протеже» в некоторых кругах едва ли не норма, и обществом такие отношения воспринимаются вполне лояльно, и это…
… не мой Париж!
Монмартр в его лучших проявлениях беден, но живописен и колоритен, так и просясь на полотно. Дома не новы и нередко с облупившейся штукатуркой, но вполне пристойны, равно как и населяющие их люди.
Есть магазины и магазинчики, скверы и кабаре, нарядно одетая публика и извозчики. Здесь приятно, и в общем-то безопасно прогуливаться, чувствуя некое томление от разлитой вокруг богемности. Можно заводить необременительные знакомства, ссуживая изредка парой франков непризнанного пока гения, и мня себя меценатом.
В сторонке – пустыри с бегающими стаями собак и мутными личностями, тут же – расположившийся с мольбертом художник, старательно не обращающий внимания на грязь бытия. Покосившиеся домишки, гнилые заборы из полуоторванных досок, лужи, экскременты, и нередко – трупы. В основном собак и кошек, но бывает и иначе, притом нередко.
Есть пустыри каменные, зажатые меж домов и заборов. Нет ни травинки, ни скамейки, но есть дети, которым просто негде больше играть. Воробьиными стайками они сидят на камнях или стоят, засунув руки в карманы. Иногда бывает всплеск активности, но ненадолго.
Обветшавшие дома, заселённые так густо, как это только возможно, и из каждого окна, из каждой двери выглядывают скучающие женщины и дети. Редкие деревца, и почти под каждым стоит бездельник, одетый с дешёвым шиком.
Как живут, как выживают…
… становится ясно с наступлением вечера. Монмартр наполняется подвыпившими парижанами, ищущими любви и приключений. Кабаре, ресторанчики, проститутки, развлечения любого толка, что может только предложить нищий квартал, заселённый неразборчивыми людьми.
И мы…
Покружившись по улочкам, я будто нащупал пульс города, и вдохнув парижского воздуха полной грудью, уверенно зашагал в нужном направлении. На кураже!
Нужная вывеска нашлась быстро, на стыке меж районом, избранным для прогулок достопочтенными парижанами, и бедными домишками местных аборигенов. Хмыкнув на слово «Погребок» в названии[73], я сбежал вниз по неровным ступеням, заляпанным всякой дрянью.
Как и ожидалось, погребок оказался заурядным кабаком, и попытки хозяина облагородить сей приют сутенёров и мелкого жулья, успехом не увенчались. Обычнейший, зауряднейший полутёмный кабак, пропитанный запахами табака, алкоголя и неожиданно – кофе. По запахам судя, не совсем уж тошнотик, и то…
Стилизация под Средневековье не самая удачная, но и не сказать, что вовсе уж из рук вон плоха. Грубая мебель, на стенах относительно качественные копии Рубенса, ну и публика…
… вполне Средневековая, здесь хозяин в точку попал. Одеты вполне современно, но нравы – те самые, с «Город на три дня», кострами инквизиции и холерой.
Покосились, но интересоваться нами не стали. Очень уж уверенно мы выглядим, несмотря на сопляческий вид. Впрочем, здесь таких хватает – сопляков с личным кладбищем как бы не побольше моего.
Посетителей пока немного, и можно чётко различить людей едва ли не случайных от тех, кто едва ли не корнями врос в грязные полы, сросшись с выщербленными липкими столешницами. Такие сидят целыми днями, принося хозяину копеешный доход, и став чем-то вроде предмета мебели.
– Зелёную фею!» – с хрипотцей приказал я бармену, игнорируя ползущую по его грязному воротнику вошь, и подхватив абсент, отправился в дальний угол, разом став для него невидимкой. Достав трубку, набил, и стал курить не взатяг, изображая с Санькой беседу двух «деловых», пуская в ход парижское «арго» ровно так, чтобы обрывки его долетали до соседних столиков. Брат кивал, подавал односложные реплики пыхал сигарой, вовремя отплёскивая по чуть абсент на пол.
Пару минут спустя ощущение чужих взглядов, сверлящих спину, смазалось, и я немножко расслабился, наблюдая за колоритным окружением. По левую руку от нас сидела потрёпанная жизнью и алкоголем разнополая парочка, чьи мятые лица можно было помещать на плакат о вреде абсента.
Неряшливого вида мужчина с клочковатой бородёнкой и мешками под глазами не обращал ни малейшего внимания на свою несвежую спутницу, сидевшую в алкогольно-наркотической прострации[74]. Женская руина, нестарая ещё, вызывала ощущение какой-то плесневелости и скорого конца, а её скверно заштукатуренный фасад местами облупился, обнажив желтоватую кожу. Впечатление от обоих тягостное, а скорее даже брезгливое.
– Живописная парочка, – задумчиво хмыкнул брат, беззастенчиво делая наброски. Останавливать его не стал, здесь такое поведение – норма.
Покосившись направо, встретился взглядом с сутенёром, чьи нездорово блестящие глаза поведали об употреблении кокаина. Немолодые спутницы его, одетые нарядно и безвкусно, сияли симметричными фонарями и безусловной, какой-то собачьей любовью к своему одутловатому повелителю.
Меряться взглядами с ним не стал, скользнув глазами мимо него, на сём и заглохло. Так и сидели в тупой прострации, делая зарисовки, да изображая всё большую степень опьянения, окружёнными клубами табачного дыма, смешивающегося с нечистым воздухом.
Дневной свет нехотя проникал через маленькие оконца, расположенные под самым потолком. Когда сумерки стали сгущаться, хозяин заведения зажёг несколько ламп на стенах, и неверные тени галюциногенно заплясали в погребке.
– Они, – пхнул меня брат ногой под столом, и я боковым зрением увидал двух относительно благообразных крепких мужчин средних лет, одетых скорее как небогатые мелкие служащие, нежели преступники. Своеобразный типаж их лиц, какой-то международный, с привкусом порта и контрабанды, можно отнести к любой из европейских стран, и ни к одной из них разом.
Рослые, крепкие, потрёпанные жизнью, морями и тюрьмами, выглядели мужчины опасными и…
… насквозь знакомыми. Работаем!
– Тих-ха… – шикнул я на брата, шептавшего что-то горячечное. Минуты спустя, поймав взглядом глаза одного из них, кивнул головой еле-еле.
«– Тебя жду» – шепчу одними губами и делаю своеобразную марсельскую распальцовку, чуточку снижая напряг мужчин.
– Ну! – с вызовом сказал тот, приземляясь за наш стол, не выпуская из рук бутылку вина.
– Знакомые знакомых порекомендовали обратиться к тебе, Мотылёк, – расплывчато начал я, соблюдая неписанный этикет профессиональных преступников, говорящих настолько двусмысленно и иносказательно, насколько это вообще возможно.
– Это какие такие знакомые? – сощурился второй, нависая над нами и пытаясь надавить морально, грозно хмуря брылястую морду. Я не поддался, и разговор продолжился, а через несколько минут собеседники наши свято уверились, что преступное сообщество Марселя хорошо мне знакомо, равно как и наоборот. Собственно, так оно и есть, просто заочно.
– … из ранних, – успокоено хмыкнул брыластый, откликающийся на «Винсента», перестав нависать и сев наконец.
Небольшой погребок стал наполняться посетителями, и таясь в разговоре, мы невольно сдвинули головы, сделав беседу доверительней.
– … опытные нужны, – негромко рассказывая я, обозначив себя как посредника между марсельскими «деловыми», у которых возник внеплановый интерес в Париже, – осторожные.
Обиняками пояснил, что нужно изъять в Париже человечка…
– … и обязательно, – давлю голосом, – не повредив! Это самое важное условие!
– А сами? – приподымает бровь Мотылёк, опуская стакан.
– Изъять сможем, – усмехаюсь я, – а вот без шума… Если работа в Париже, то и делать её должны местные специалисты.
– Это да… – задумчиво соглашается Винсент, – человек со стороны может наворотить просто по незнанию, – Итак?
Обговариваем условия, срочность, и наконец – кого.
– Мелко, – хмыкает Мотылёк, щурясь подозрительно, – я бы понял, если дочка банкира, но всего-то редактора газеты…
– Здесь я знаю не больше тебя, – жму плечами, – и могу только догадываться.
– Не поделишься… – Винсент подвинул к себе наш абсент, – догадками?
Хмыкаю, но только улыбаюсь, и переглянувшись, мужчины принимают наши условия. Задаток переходит из рук в руки…
– Невредимой, – повторяю ещё раз, на что мужчины только пожимают плечами, даже не думая обижаться.
Получасом позже, смывая в конспиративной квартире грим, рассказываю Матвееву детали нашего разговора. Военный атташе дотошен и внимателен, расспрашивая то меня, а то Саньку.
– Ну… теперь ждать, – выдыхает Ильич, кусая мундштук трубки.
– Очень уж мудрёно, – выдаёт брат, покачивая головой, – я прикинул, могли их хоть в кабаке взять, а хоть и на улице. Шкафы-то они шкафы, но…
Он дёргает плечом, и я знаю, что ни капельки самомнения в этих словах нет.
– Риск, – отметаю я, – да могли бы, канешно могли! И я мог бы в одиночку, и ты… а вдруг не чисто взяли бы, а?
– Эт да, шум нам не нужен, – вздыхает брат, – да и не дай Бог, приглядка за ними, какая-никакая. Ну, ждём…
* * *
– Как и уговорено… – начинает Винсент разговор два дня спустя, но в затылок ему прилетает каучуковый мячик, и взмахнув руками беспомощно, преступник без чувств валится на грязную листву. Подшаг… и рядом с напарником тяжело опускается Мотылёк.
Вынырнувшие из кустов мужчины подхватывают их, и Матвеев ухмыляется, подмигивая мне.
– В лесу, а? – он смеётся беззвучно, качая головой и удивляясь идиотизму преступников.
Подхватив их тела, уносим подальше, и там перегружаем на повозку.
– Шевелится! – громким шёпотом докладывает прибежавший Жан-Жак, свято уверенный в том, что вся операция затевалась затем, чтобы он мог познакомиться с объектом своей страсти. Немного неловко…
… но это часть извечных игр разведок, когда одна операция разом поражает разом несколько целей. Я, как хороший…
… нет! Как лучший друг! Помогаю Жан-Жаку обрести руку и сердце красавицы, а заодно…
… признательность её отца, ибо планы у моего друга вполне серьёзные. Матримониальные. С расчётом на руку, сердце и место любимого зятя у человека небедного и влиятельного и строилась якобы вся эта авантюра.
Помня меня по арабским и африканским приключениям, француз ни на минуту не задумывается, что у этих действий может быть двойное дно.
– Драчку… – шипит Санька, останавливая Жан-Жака, кинувшегося было к свёртку, в коем и завёрнута девушка, – да погоди ты!
Опытной рукой наношу французу несколько ударов с сечкой по зажмурившейся физиономии, чтобы кровищи! Но неопасно.
– Кулаками о ствол лупани, – советует Санька ему, и француз, морщась, несколько разу ударяет кулаками о ствол молодой липы, рассаживая их в кровь.
Взъерошиваю ему волосы под зубоскальство Матвеева, немного пачкаю одежду и придаю вид живописный и пострадавший. Театральный.
– Дерьмо! – в голос орёт военный атташе, старательно его изменяя. С минут мы орём, прыгаем, лупим ногами по земле, и наконец, топоча, убегаем…
… делать себе алиби. Не то чтобы нужно, но пусть будет! В конце концов, я же не зря собирал женские визитки на авиашоу?!
Глава 36
В дверь осторожно поскреблись, и я оторвался от чтения газет. Рыкнув сдержанно, поставил на стол огромадную чашку кофе, щедро сдобренного сгущёнкой, и покосился тоскливо на бутерброды с сыром и окороком, где всего, кроме хлеба – побольше!
– Да!
– Месье коммандер… – в щель проникла лисья мордочка молодого чертёжника, и глазами – ш-шурх по кабинету! – мы тут придумали одно небольшое…
– Вон! – чернильница, врезавшись в захлопнувшуюся дверь, катится по полу, а я рычу от сдерживаемого бешенства. Доигрался, м-мать, в демократию!
Когда я говорил, что ко мне можно подходить в любое время, то никак не думал, что подходить будут с любой абсолютно ерундой! Валом покатились какие-то мелкие интриги, междоусобицы и непризнанные гении, желающие осчастливить меня идеей вечного двигателя.
– Надо, что ли, список составить… – бурчу, потихонечку остывая, – с чем можно подходить, с чем должно, а чем – идти на хуй!
Ноябрь заканчивается, а вместе с ним и моё благодушное настроение. Ночую в основном в Ле-Бурже, а когда бываю в Париже, то преимущественно по делам культурным и отчасти разведческим. Недавно вот окончание конкурса в Бельвиле освещал своей физиономией, фотографировался и жал руки победителям, номинантам и всем, кто выпрыгнул хоть чуть за рамочки середнячка.
Завод уже начал выпускать первую продукцию, но всё ещё продолжает строиться. На мне общее руководство, и одновременно с этим пытаюсь впитать драгоценные крупицы знаний от строителей, инженеров и прочих юристов с экономистами.
Параллельно – подготовка пилотов, конструирование с доучиванием и штудированием учебников и справочников, собственно полёты и встречи, встречи, встречи… Ле-Бурже стало местом едва ли не светским, и делегации из хуй пойми кого навещают нас каждый день, иногда совершенно конвейерно.
Кого из них посылать на хер, а кого лобызать в дёсны, показывая всё и вся, не разбираю совершенно, оставив эту безусловно важную часть на молодого Ло, приставленного ко мне представителем от Жокей-клуба. Ло учит меня пониманию мира со своей аристократической колокольни, и понимание это потихонечку приходит, а вот желания жить уставом этого монастыря как не было, так и нет.
Дико не хватает времени, сплошь работа, учёба, полёты… даже блядую на дому, не отходя, так сказать, от верстака. Если бы не необходимость показывать пример и служить эталоном, в том числе и по мотивам политическим, подзабил бы и на тренировки.
А так ничего… через силу, но встаю по утрам. Вместе со всеми – кросс по сырой земле, нехотя, с чавканьем, отпускающей подошвы высоких шнурованных ботинок. затем полоса препятствий, гимнастические упражнения, фехтование или рукопашный бой, и так полтора часа. Потом только – душ, завтрак и работа, работа…
… а во второй половине дня – полёты. Опять-таки – политическое дело, и Великий Я должен стать для первых пилотов Франции неким эталоном. И не приказ, на который я мог бы и забить, а просьба, мать их! Нащупали, понимаешь ли, слабое место.
Летать мне нравится, а вот педагогика хоть и идёт, но – нет совершенно! Неинтересно. А надо.
Шефствуем над стажёрами вшестером, вместе с недавно присоединившимся Корнелиусом. Не сложилось у юного африканера с формированием собственно национальной авиачасти, ибо…
«– … слишком молод, сопляк! Борода ещё не выросла, люди поумнее тебя имеются!»
Обида на бородатых «поумнее» у него нешуточная, и не будь Корнелиус африканером, с их религиозностью и родственными связями, можно было бы интересно сыграть в интригу. Может быть, потом… мягко этак подведём к нужным мыслям.
Скандал удалось приглушить, сделав хорошую мину при плохой игре, и Корнелиус Борст числится в командировке, набираясь опыта и возраста. Ну и вторая часть легенды, это якобы он сам рвался в Париж, учиться живописи. Не выпхнули старые бородачи, а сам! Потому что «молод, глуп…» и далее по списку.
Похоже, африканерской пилотской школе в ближайшие год-два сложиться не сужден, и всё идёт к тому, что пилоты ЮАС будут обучаться в Ле-Бурже. По крайней мере, к этому всё идёт.
Вообще, буры после войны ощутимо расслабились, а настроения не то чтобы шапкозакидательское, но где-то рядышком. Кантоны же, напротив, милитаризуются на глазах, порой даже с избытком и не там, где надо. Опять-таки – не власти, а – настроения общества, инициатива снизу.
Пошарив рукой по тарелке, нащупал бутерброд и развернул-таки газету, кусая одновременно ветчину и чувствуя, как рот наполняется слюной и восхитительным вкусом копчёного мяса.
«– … сорвано заключение мирного договора с Китаем. Императрица Цыси[75] в очередной раз продемонстрировала свою недоговороспособность, вынуждая союзные войска…»
Бегло пробегаю глазами, только чтобы быть в курсе ситуации. Новости из Поднебесной важны и напрямую влияют на Большую Политику, но откровенно говоря, поднадоело. И без того уже в моей жизни образовался переизбыток политики, от которой уже тошнит.
«– Война…» – криком кричат газетные страницы.
«– Озверевшие ихэтуани[76]…»
… перелистываю разворот и…
… «Благовещенская «утопия» расписана куда как более подробно. Союзные войска зверствуют «вынужденно», а утопление мирных китайцев, проживавших в Благовещенске, подаётся как «обыденное русское зверство», но не нахрапом, а как бы между строк. С сожалением об исторической отсталости славян.
История и правда грязненькая – из тех, что тщательно замарываются отечественными историографами и раздуваются иностранными. Непонятна и неприятна позиция губернатора Грибовского, который раздувал антикитайскую истерию, одновременно уверяя китайцев, что «не допустит». Зачем?!
После начавшихся погромов приказ «выдворить всех китайцев, проживавших в Благовещенске и за его пределами, на другой берег Амура», и выдворять приказывают как раз погромщикам, впавшим уже в массовый психоз. И вовсе уж мерзость – отставших – шашками, топорами…
Китайцы кинулись в Амур, спасаться на другом берегу, а их – топорами в спины! Спаслось не более ста человек, переплывших полноводную реку.
А историю – под ковёр… пытаются, по крайней мере. Некие «злоумышленники», внезапно. Сохранились телеграммы, в которых начальство на местах запрашивало «инструкций», требуя подтверждения у вышестоящего начальства, но нет…
… по незначительности вины и в следствии былых заслуг Грибовский после суда остался на службе, получив назначение губернатором, но уже в западной части Российской Империи. А «казус» велено забыть, и…
… я перелистываю страницу, которую действительно хочется забыть, и натыкаюсь на статью, повествующую о необыкновенном ажиотаже вокруг полётов Кучеры и Шульца.
– Полёты, значит? – кусаю губу, вспоминая, как отмахивался от предложений Ильи и Адамуся, да и Санька что-то там говорил… кажется.
– Рано мы… я авиашоу свернул, так выходит? Если уж ажиотаж! Хм…
Пришлось признать, что осколки памяти Другого-Я не всегда уместны. Подумаешь, полёты… а вот и нет! Мощнейший инструмент пропаганды, политики, и…
… поднимаю трубку телефона.
– Сань, зайди… парни рядом? Эт я удачно! Все трое тогда… да, жду! Отбой! Корнелиус с вами? Ах, на поле… Ладно, втроём зайдите.
– … как вы смотрите на турне по странам Европы в составе авиашоу?
– Положительно! – живо отозвался брат, и Илья с Адамусем закивали болванчиками.
– Тогда… – гляжу на заваленный бумагами стол и принимаю самое мудрое решение за последние недели – делегирую работу подчинённым!
– … думайте, как совмещать обучение курсантов с турне!
– Да что тут думать! – рубанул Илья, – Я тут…
– Подробно и на бумаге, по всем правилам! – прерываю его.
– … пойду думать, – сдувается Военгский, глядя на меня глазами обиженного ребёнка.
– Вот и славно! – выпроводив пилотов, встал со стула и поприседал, разгоняя кровь в затёкшем седалище. Кабинетик мой, а де-факто временно отгороженный закуток, тесноват, ну да это мелочь…
– Разбаловал я их, – констатирую, вспоминая поведение пилотов, – привык всё на себе тащить, а ведь мужики уже взрослые, со званиями и должностями! Да и жизненный опыт куда как побольше моего!
Решив с этого дня нагрузить подчинённых согласно должностям, пришёл в хорошее расположение духа, а вспомнив, что Феликс обещал-таки к Рождеству прибытие Луначарского, и вовсе возрадовалс. Сперва – в помощники, а потом и спихну на него обязанности атташе по культуре, хе-хе!
* * *
– Герр Розенцвайг, не вынуждайте меня применять силу, – упрашивал полицейский, промокая большим, не слишком свежим клетчатым платком полное красное лицо. Противный ноябрьский дождик, частый по этому времени гость Земли Рейнланд-Пфальц, мелкой противной дробью сыпался на голову служителя закона, а отсыревшая шинель не добавляла ему благодушия.
– Это запрещено? – кротко поинтересовался вышеупомянутый герр с характерным идишским акцентом, не думая трогаться с места. Укрытый прорезиненным макинтошем, герр чувствовал себя вполне уютно, а вкусный запах хорошего табака и ягодного шнапса из Шварцвальда недвусмысленно давал понять полицейскому, что Розенцвайг может благодушествовать так до самого утра.
– Это не разрешено, – уклончиво ответил служивый, старательно напоминая себе, что с недавних пор иудеи, волею Кайзера, стали не гражданами второго сорта, а во всём равными немцам. Братьями! Политику Кайзера он верноподданно одобрял, понимая…
… или вернее – считая, что понимает всю подоплёку, но тем не менее…
… иудеи?!
– Герр Розенцвайг, – снова начал полицейский, багровея лицом и непроизвольно сжимая кулаки, – поймите наконец! Согласно букве закона вы имеете право исследовать замок Ланек хоть днём, хоть ночью.
– Но! – стараясь не обращать внимание на рожу герра Розенцвайга, продолжил полицейский, ещё яростней натирая лицо, – Согласно той же Букве, добрые граждане Германии имеют право выказывать своё беспокойство, если кто-то лазает по ночам по развалинам старинного замка! Откуда им знать, что вы добропорядочный исследователь, а не злостный осквернитель памятника архитектуры?
– Нервировать добрых немецких граждан… – иудей пошевелил мясистым носом, задумавшись ненадолго, – не стоит. В конце концов, я ведь и сам – добропорядочный гражданин Германии. С недавних пор.
Патоку последних фраз и их явную издёвку полицейский предпочёл не заметить, оскалившись в улыбке и пряча вконец замусоленный платок в карман.
– … власти Ланштайна охотно помогут вам, герр Розенцвайг, – служебно ворковал полицейский, придерживая иудея за локоток и помогая спуститься с глинистого холма, – Осторожней… держитесь за меня…
Герр охотно держался за полицейского, а чуть погодя, немного обнаглев, вручил тому теодолит, рассыпавшись предварительно комплиментами богатырской фигуре и здоровью служителя закона.
– … днём… – пыхтел богатырь в шинели, спускаясь с холма, – и да, разумеется, легенды… да-да… охотно поведают…
– И архивы? – кротко осведомлялся герр.
– Думаю, что и архивы… – пыхтел служивый, стараясь не упасть.
Думать, какого чорта понесло иудея к замку Ланек, известному как последнее пристанище тамплиеров, да ещё ночью в полнолуние, он будет потом…
… или нет, что вернее всего. Думать будут другие…
… а вот какие из этого последуют выводы, и вовсе неизвестно.
Глава 37
– Сёма! Сёмачка! – внезапно, без объявления войны, заорала над головой молодая и почти интересная женщина. Голос её, пронзительный, напоминающий корабельный ревун, не попадал под определение конвенционного, но женщине было и есть глубоко неинтересно на мнение тех, которые не она!
– Сёмачка, золотце моё, домой! – пронеслось над двором и ушло далеко-далеко, органично влившись в собачью свару, шум близкого порта и звуки стройки.
– Я устал или хочу кушать?! – дискантом поинтересовалось замурзанное золотце лет шести, задрав обгорелый сопливый нос вверх и опустив к ноге плохо оструганный деревянный меч с громадной крестовиной. Поединок за честь прекрасного дама, роль которого выполнял вылизывающийся блохастый котёнок подросткового возраста с ярко выраженным мужским началом, прервался. У соперника и оппонента тоже есть йидише мамэ, и он прекрасно понимает за невозможность сказать не да!
– Ты хотишь кушать и учить уроки! – В голосе женщины слышался лязг боевых колесниц и безапелляционность, свойственная вошедшим в историю тиранам, и всем еврейским мамеле за небольшим исключением, подпадающим под исчезающе малую статистическую погрешность. Она вроде как и наличествует, эта погрешность, но лично ни с кем и никогда не встречалась.
– Может, вечером погуляю, – без особой надежды сказал воитель, пристраивая меч за опояску штанов и вытирая нос рукавом, а рукав, опомнившись, почти что чистым платочком. Ну не всё же сразу!
– Вечером я захочу учиться через мамэ, – сумрачно отозвался оппонент, падая сперва духом, а потом навзничь в горячую пыль, где и остался лежать, сражённый женским коварством. Подумав немножко, он сбросил сандалики, с сосредоточенным видом принявшись шевелить пальцами ног, выглядывающими через дырку в правом носке. Сёмочка захотел было за да рядышком, но посмотрел на любимую мамеле и быстро передумал на нет, вприпрыжку побежав наверх, радовать её хорошим аппетитом, прилежанием и скрипкой, шоб она сгорела!
– Риба! – громко объявил один из пожилых мужчин, играющих во дворе в домино, и там шумно загомонили…
… но за соседним столиком перешумливали их, азартно лупася картами по носатой физиономии проигравшего.
– … по морде! – прищурившись, приговаривал бьющий, азартно подрагивая пейсами, – По наглой жидовской морде!
Наглая морда жмурилась, вытягивая шею и опухший нос, и только шмыгала соплями после каждого удара. Пейсов у рожи, что характерно не было, равно как и прочих признаков богоизбранного народа. Впрочем… а кто ещё мог поселиться в квартале, выкупленном иудеем для иудеев?
Экзекуция закончилась, и пострадавший, почесав задумчиво распухший орган и отставив в сторонку загипсованную ногу, принялся тасовать засаленную колоду, шмыгая то и дело носом. Товарищи его, галдя все одновременно, достали, как по команде, папироски.
Окутанные сизым одеялом табачного дыма, они сидели под цветущей жакарандой, и вокруг была сплошная Одесса! Немножечко пока Африка, но Сёмы, Фимы и Лёвы настроены оптимистично, с упорством бульдогов пережёвывая реальность под себя.
Мужского народа бездельничает по дворикам всего ничего, и все сплошь старые и калечные, но шума они, по мнению Пономарёнка, создают больше, чем русская деревня на Пасху.
– Мине кажется, шо я и не… – начал было Мишка, но сплюнул, – вот же ж! До чего прилипчивый диалект!
Глядя внимательно по сторонам, он шёл по жидовскому кварталу Дурбана, который вроде и ни разу не Одесса, но местами – да, и даже – таки да со здрасте и дежавю! Зная по опыту, что если спросить за адрес, то ему скажут и покажут, причём всем кварталом, особенно если узнают.
Надвинув поглубже соломенную шляпу, Мишка, одетый в лёгкий чесучовый костюм, двинулся по дворам и дворикам, выискивая заветную «Жакаранду после третьего поворота… ну там, где чистильщиком Мфане-гуталин!» С номерами домов и даже картой города в Дурбане местами пока совсем никак, и это не большое упущение Ёси Бляйшмана, а совсем даже немаленький его гешефт! Если кто понимает…
… то это новоявленные аборигены, пользуясь вовсю попустительством и благоволением властей в лице Ёси. Потому будет узаконивание, внесение в реестры и кадастры, но это будет потом, и возможно – сильно.
Это немножечко коррупция и кумовство, но иногда и они бывают на пользу, если не злоупотреблять ими слишком сильно, долго и глубоко. Когда центральная власть не понимает толком, что же ей таки делать, можно отдать некоторые вещи на откуп тем, кто хотя бы делает!
Потом уже будет ата-та и ай-яй-яй, награждение непричастных и наказание невиновных. А пока люди делают бизнес и немножечко гешефт, отстраивая заодно Дурбан в меру своего понимания и коммерческих интересов.
Закон и Власть смотрят на коммерческие и личные интересы, как людям удобно и надо, делая на карандаш и помечая корябаньем в нужных местах. А потом оп-па! И всем почти удобно и правильно, кроме тех, которым нет и опоздали.
Нужный дворик никак не находился, зато в изобилии находились высохшие добела собачьи какашки и раздувшие, с копошащимися червями, трупы и трупики животных. Они не то чтобы бросались под ноги и в глаза, но некая общая неухоженность и неустроенность чувствовалась остро, вопия о необходимости дворников и муниципальных служб, а не как сейчас!
Неустроенность чувствовалась и в грудах строительного мусора, убираемого явно не вдруг, в растаскиваемых на кирпичи домах, порушенных артиллерией при штурме, и каком-то впечатлении военно-строительного хаоса, царящего в квартале. Повсюду груды кирпичей и камня, строительные леса, цементная и известковая пыль, пятна краски и штабеля досок, которые приходилось порой обходить и объезжать. Шумно, суетно, толкотно, и полное ощущение одной сплошной стройки.
А чуть в стороне – тихие дворики с выстроенными на скорую руку халабудами-времянками и носатыми обитателями, орущими «Риба!» и зовущими детей кушать. Халабуды эти, если за них не берутся власти, имеют привычку переживать всех и вся, но людям сперва удобно и быстро, а потом так и надо!
Обыденность привычной жизни тесно переплеталась со строительной суетой, снующими вокруг кафрами на подсобных работах, с трупиками животных и вездесущими африканскими мухами, откормленными и матёрыми. Мухи лезли в лицо, глаза и рот, и если кто небрезгливый и с лужёным желудком, он мог как птица небесная, не заботиться о пропитании.
Пахло потом, известковой пылью и близким океаном. Иногда – жарящейся в оливковом масле рыбой, чесноком и закусками, рецепты которых передавались строго по женской линии со времён египетского пленения.
– Роза! – заорала идущая впереди женщина, трагически перекрещивая полные руки на неохватной груди, туго обтянутой пропотевшей выцветшей материей, – Штоб ты была здорова, как я богата! Это ты, или тобой очень похоже притворяется какая-то старая проститутка?!
Голос её звучал и рокотал, обволакивая дома и прохожих, обещая трагедию, комедию и козырный интерес разом.
– Отвык, што ли… – Мишка поковырял мизинцем в заложенном от ора ухе, но пришёл к выводу, что скорее нет, чем да! Обходя старых подруг большой сторонкой, он пришёл к выводу, что эта жидовская шумная нарочитость стала в Африке ещё одним способом национальной самоидентификации.
– Всево почти ничево понаехало пока, – пробурчал он, – а орут за всю Одессу разом! Што будет, когда все сюда переберутся? Цирк шапито с бесконечным парадом-алле по улицам?
– Ница! Ты ли это!? – возопила в ответ которая Роза, – Я не хотела видеть тебя там, и для этого я здесь, но ты как нарошно! Скажи, ты мине преследуешь из врождённой подлости, или потому, шо как твой покойный Авель, интересуешься не тем полом, который нормальный для человека со здоровыми пристрастиями? И я не про алкоголь и кушать, как ты могла таки подумать с твоим уровнем интеллекта!
Опытным взглядом угадав начало небольшого, но очень яркого уличного спектакля из тех, где зрители становятся участниками, а иногда и потерпевшими, Мишка прибавил шаг, слыша за спиной прибавление актёрского состава и реплики из зала.
– Уважение, – пробурчал он, ёжась лопатками, – если это чортов Сруль не скажет после такой прогулки своё веское да насчёт работы, я…
– … а вот и Мфане-гуталин, – остановился он, споткнувшись глазами о фигуру кафра, сидящего с щётками для чистки обуви на перекрёстке улочек.
Обмякнув немножечко настроением, Мишка потерял былую сосредоточенность на цели, и явственно как никогда, ощутил эту отвычную с Парижа жару, неразношенные ботинки и пропотелые подмышки. В животе забурчало, и захотелось разом кушать, пить и наоборот.
* * *
Пятясь от страшного, Фира наткнулась каблуками о кирпичную крошку, едва удержавшись на ногах. Бросив быстрый взгляд назад, она вскарабкалась на осыпающийся мусорный склон, вжавшись лопатками в выщербленную стену портового строения.
Сердце колотилось как сумасшедшее, норовя выскочить из горла. И ничего в голове, кроме иссушающего страха и…
… Его.
Читать бесплатно другие книги:
