Университеты Панфилов Василий

Глава 18

Сильный толчок в спину, и дабы не упасть, делаю несколько торопливых, семенящих шажков, стараясь удержаться на ногах и не сбить никого из обтекающих меня многочисленных прохожих. Ещё толчок…

… и я сталкиваюсь с рослым мужчиной, стати которого навевают мысли о кавалергардах.

– Пардон, месье… – и вижу приближающуюся к лицу белую лайковую перчатку. Едва успеваю убрать голову…

… но очевидно – недостаточно. Черепную коробку мягко… и очень знакомо встряхивает. Нокдаун!

– … мерзавец! – слышу как через вату, и вижу сложенные щепотью пальцы, пытающиеся схватить меня за ухо. Уклон, нырок…

… вижу горящие злым азартом глаза и понимаю, что это всё – не случайно. Не разгибаясь, бью своего обидчика ладонью в пах, и тут же скручиваю «колокольчики» что было сил.

Мужчина оседает, дико выпучив глаза, и наверное, на этом можно было бы ставить точку…

… но я не привык оставлять подранков. Перехватив его за кисть, тяну её на себя, одновременно выворачивая на излом. Получается… грязненько получается, очень уж разница в габаритах значительная, да и в голове шумит. Но…

… хруст! Вопль, полный животной боли, а я, продолжая выворачивать уже сломанную руку, со всей своей удали молодецкой луплю падающего по морде носком полуботинка.

– Ах ты ж… – вижу занесённую надо мной трость и траченные гнилью зубы в пенном оскале слюны, но…

… в агрессора врезается Илья Военгский, прыгнув низко ногами вперёд и заплетая его конечности своими, роняя на мостовую. Трость тут же оказывается в руках помора, и я отчётливо вижу, что он человек истово верующий, свято руководствующийся Ветхим Заветом. Удар по локтю, по голове…

… и только сейчас в обтекающей нас толпе начинают визжать! Умом понимаю, что прошло секунд пять от силы, и тут же под моими ногами растягивается ещё один, вылетев из толпы головой вперёд и проелозив брусчатку животом.

– Сообщник, – деловито сообщает Адамусь, садясь на него, и как бы между делом оглушая ударом локтя по затылку.

В толпе начинают хрипло орать на французском, подзуживая «честных парижан» помочь соотечественникам, и приходиться спешно перехватываю инициативу.

– Я капитан Сорви-голова! – и сам внутренне морщусь от нелюбимого прозвища, но настоящее моё имя и фамилия большинству парижан не скажут ничего, – Зовите полицию! Пожалуйста, расступитесь! Вы можете затоптать улики!

Симпатии толпы разом колыхнулись в обратную сторону, и я уже слышу реплики о «Обнаглевших апашах». Крикунов задержали, порядком намяв бока, притом самыми воинственными были, как мне кажется, дамы.

– Месье капитан… – несколько полноватая, но вполне симпатичная особа лет двадцать пяти дала мне носовой платок, – у вас кровь!

– … под стенами Лувра, подумать только!

– Это приезжие, Мадлен, я вас уверяю!

– … англичане, кто ж ещё?! Они и Крюгера, они…

Промокаю кровь с рассечённой скулы и отдаю платок раскрасневшейся особе…

… оставив себе визитку. Собственно, почему бы и не да?!

Обступив нас неровным овалом, где-то пять на три метра, французы весьма живо комментируют происходящее, перевирая и додумывая не виденное. К моменту приезда полиции свидетели придумали столько интересных версий, что я записал их, дабы не забыть. Право слово – пригодиться, если задумаю сочинить какой-нибудь авантюрный роман!

– Слежку я заметил практически сразу, – прикладывая к скуле лёд, рассказываю в участке полицейскому комиссару, – и хотя насторожился, но особого значения не придал.

– Так, так… – кивал сидящий напротив лысоватый полицейский, промокая платком мясистые щёки, – и почему же?

– Месье комиссар, я далеко не Видок[39], и даже… хм, не четверть Видока, но некоторый опыт жизни в трущобах у меня есть. Криминалом не увлекался, но насмотрелся и… врать не буду, знакомые в уголовной среде были и есть. Понимание имею. Поскольку я некоторым образом… хм, инженер и художник, да и театральному искусству не чужд, такие вещи попросту вижу. Наблюдательность и внимание к деталям, усугублённые спецификой образования и… хм, среды.

– Не знаю даже, как и сказать… – замираю ненадолго, давая передышку стенографисту, сидящему у приоткрытого окна, – наверное, они мне хищными не показались. Знаете ли… впрочем, вы-то конечно знаете! Человек с опытом может не понять даже… а ощутить, что ли. Этот хищный отблеск во взгляде и движениях, и тебя уже выбрали жертвой!

– Так, так… – закивал комиссар, снова промокая пот платком, – кофе будете, месье Георг?

– Не откажусь, – улыбаюсь благодарно, – О чём я? Ах да… а бывает слежка дежурная, что ли. Когда человек просто отмечает, с кем ты общаешься, маршрут и прочее. В последнее время такой слежки за мной предостаточно. Репортёры и ваши… хм, коллеги. Полно, месье Дюран! Я не обижаюсь! Иногда приглядка от Сюрте не лишняя, особенно учитывая нехороший интерес ко мне британцев, да и не только.

Комиссар улыбнулся дипломатично, но смолчал, не подтверждая, и не опровергая сказанное.

– Не хищные… – крутанул он головой, – зачем же вы тогда, месье капитан, так… жёстко с нападавшими?

– Жёстко? – удивился я, – Они живы!

– Живы, но… впрочем, не отвечайте! Война не скоро отпускает, – сказал он с нотками ветеранской ностальгии.

– Отчасти война, – киваю я, убирая ненадолго лёд от проморозившейся скулы, – а отчасти… Вы знаете, месье комиссар, это разные люди. Слежку вели одни, а нападали – другие. Нет-нет! Я уверен, что это сообщники, просто их, как это говорится… втёмную сыграли?

Говорилось явно не так, но полицейский понял правильно.

– Вот и задержанные тоже самое говорят, – согласился он задумчиво, – Немного… а впрочем, почему бы и нет? Нарушение, конечно, но небольшое, а помочь может. Пьер! Вели привести тех субчиков!

Несколько минут спустя в кабинет привели двоих задержанных.

– Начальник! – с нотками истеричной хрипотцы сходу начал один из них, долговязый мужчина под сорок, с выдающимся носом-румпелем, чернявый и смутно похожий на…

«– Де Голля»

… и действительно! Не помню толком, кто это, но носатый бюст генерала живо всплыл в памяти.

– Комиссар! – поддерживаемый под локотки полицейский сделал то ли попытку рвануть вперёд…

«– К комиссарскому телу»

… то ли упасть на колени, но дюжие ажаны быстро и умело завернули ему руки за спину, оставив в состоянии полуподвешенном.

– Чем хочешь поклянусь, – морщась от боли в вывернутых руках, продолжил «де Голль», – не знали! Попросили помочь с племянником…

– Не с племянником, – прогундосил коротышка неопределённого возраста, со следами плохо залеченного сифилиса на крысиной физиономии, – он как-то иначе говорил, Тибо!

– Да-да! – закивал долговязый, – Как-то так хитро вывернул всё, что не пляменник, но вот…

Он замялся, пытаясь подобрать слова. Полицейские же, убедившись, что «де Голль» не пытается набрасываться на нас, чуть ослабили хватку.

– Хитро говорил, паскуда такая! Словами играл, я сейчас только понял, и то наверное не всё! Вроде как поучить не племянника, не то родственника… ну мы и думать не могли!

Он говорил много и охотно, а гнусавый крысёныш дополнял иногда долговязого вожака. Сбиваясь поминутно на собственную невиновность, «де Голль» произвёл на меня впечатление мелкого уголовника, искренне возмущённого обманом при найме, о чём я и сказал комиссару, когда их увели.

– Соглашусь с вами, месье капитан, – меланхолично сказал тот, отхлёбывая давно остывший кофе и морщась недовольно.

– Свежего заварить, месье комиссар? – подхватился стенографист как-то очень привычно, как это бывает у людей, работающих бок о бок многие годы, и сработавшихся вполне удачно.

– Будь добр… – и пожилой канцелярист завозился со спиртовкой и кофейником, вытащив из шкафа с бумагами.

– Живём на службе, – вздохнул Дюран, перехватив мой взгляд, – Выставка эта, будь она неладна! Кажется иногда, что четверть съехавшихся гостей – с уголовным прошлым! Работаем, но…

Он махнул безнадёжно рукой.

– В такой сутолоке сложно, – понимающе кивнул я, – раздолье для карманников, да и квартирным ворам и мошенникам поживы хватает.

– Верно… – печальный выдох был совершенно коровий, – а скажите…

Несмотря на всё сочувствие, комиссар оказался въедливым и дельным дядькой. Перескакивая с темы на тему, он раз за разом возвращался к интересующим его вопросам, задавая их будто бы под разными углами. Поскольку скрывать в общем-то нечего, то специфическая манера разговора, пусть и утомительная, меня особо не раздражала.

Выдоив меня, кажется, до капли, Дюран сожалеюще посмотрел на опустевшую чашку и покатал языком изнутри щёк. Решив, что кофе его организму пока достаточно, он закурил, и пригласил ввести Илью с Адамусем.

– Служба, – виновато улыбнулся комиссар, поняв моё состояние, – я ни в коем случае не причисляю вас к обвиняемым, но дело может оказаться с…

… политическим душком.

Получасом позже прибыл Сниман при всех регалиях, настроенный боевито и ругательно. Багровея мордой лица и вбивая каблуки в пол, он ворвался в кабинет и разорался было, но увидев мирный настрой нашей беседы, быстро сдулся.

– Фу ты… выдохнул он, залпом выпив предложенный коньяк, – мне тут наговорили столько, что я уже думал в ружьё всех поднимать! Так что тут?

Вкратце рассказали ему о произошедшем, и генерал, не без труда продравшись через дрянной немецкий Дюрана, быстро вцепился в суть.

– Говорите, претензий нет? Точно? – он будто выцелил комиссара, и тот даже подобрался перед старшим по званию.

– Так точно! – и тут же, будто опомнившись, хмыкнул смущённо и чуточку нарочито ссутулился, – С самого начала суть дела ясна была, месье генерал. Это ни…

– Сейчас парням отбой скажу, – перебил его африканер, – а то мало ли!

– Однако… – присвистнул комиссар, когда Сниман вышел.

– Не шутил, – кивнул я.

– Однако… – повторил разом вспотевший полицейский, представляя себе дипломатические последствия.

Вернувшись, Сниман уже более дотошно изучил дело, хмурясь всё больше и больше.

– Лайковая перчатка, набитая дробью… – повторил он, и в голосе генерала послышался лязг взводимого затвора.

– Гасило, – пояснил я, – старый трюк уголовников, когда нужно надёжно вырубить человека, не проломив ему череп. Правда, обычно используют всё-таки мешочек с песком или дробью, о перчатках доселе не слышал. Впрочем, вполне надёжно. Вроде как стянул с одной руки, и придерживаешь второй в благородной задумчивости. Кто там будет присматриваться?

– Русские, – лязгнул Синиман голосом.

– Сказано была на русском, – подтвердил я, и генерал ожёг полицейского глазами, будто виноватя в чём-то. Формальности завершили очень быстро, и вскоре нас отпустили, снова заверив в отсутствии претензий.

Глава 19

– Уши надрать, говоришь? – повернулся я к Мишке, наливаясь яротью. Пальцы сжались, ломая ручку, и чернила с кончика пера брызнули на бумаги, разложенные на столе.

Брат, пожав молча плечами, развернул соседний стул и оседлал верхом, положив голову на скрещенные руки. Фыркнув раздражённо, я вытер руку салфеткой и промокнул, насколько можно, чернила со стола и с бумаг.

Оттирая с излишней силой старенький стол, я понемногу успокоился, и ругнувшись пару раз, снова сел, чуть развернув стул и положив левый локоть на столешницу. Санька, слышавший нас из кухни через раз, отложил недочищенную картошку, и наспех сполоснув руки, встал в гостиной у окошка, растопырив любопытные уши, розово просвечивающие на солнце.

– Всё… давай дальше, – разрешил он Мишке.

– Они говорят, а точнее… – усмехнулся Пономарёнок, – мне передали, что они так сказали.

– Н-да… интриги мадридского двора, – помассировал я уставшие глаза, остывая окончательно, – игра в испорченный телефон какая-то. Все всё понимают, а концов не найдёшь.

– Угум. Посольский «случайно», – выделил Пономарёнок голосом, – услышал о происшествии, и оказался в больнице, когда им ещё не успели оказать помощь. Соответственно, допроса никакого и не было, зато тотчас почти завалили ворохом протестных бумаг.

– Мусор, – оскалился я.

– Так-то да… – пожал плечом Мишка, не став развивать тему.

– А дробь в перчатке? – приподнимаю бровь.

– Купил, а упаковка рассыпалась, вот в перчатку и собрал, чтоб не мусорить.

– Угу… стало быть, не сдержался патриот при виде некошерного меня, а всё остальное – сплошная череда случайностей и наговоры?

– Получается, так, – флегматично отозвался брат.

– Н-да, весело живём! Уши, надо же…

– Этот кусок плана не самый глупый, – не разделил моего скепсиса Мишка.

– Стратегия… хм, или я чего-то сильно не понимаю, или это игра на уровне приближённых одного из Великих Князей, – продолжил он, – Обронил Его Императорское Высочество словечко о своём к тебе неудовольствии, а приближённые и рады стараться.

– Сюр!

– Думаешь? – усмехнулся брат.

– А ведь действительно, – вынужденно соглашаюсь, – чего это я? У придворных виденье мира своеобразное, и если какой-нибудь гвардейский офицер выстроил свою карьеру в орбите Великого Князя, то легко мог придумать и воплотить что-нибудь этакое. Привыкли к безнаказанности и покровительству высоких персон… в определённых рамках, конечно!

– В рамках своего представления о мире и действовали, – кивнул Мишка, – с их точки зрения ты никто! При дворе у тебя заступников нет, а проступок, даже при огласке, не столь велик. Другое дело, что такой жёсткой реакции они в принципе не предвидели.

– Угум, максимум скандальчик при неудаче. А при удаче и вовсе хорошо выходит. Перчаткой со свинцом по мордасам, и пока я глушённый стою, можно и уши накрутить. Они герои и на коне, а я вроде как «понял своё место».

– Вроде того, – брат поёрзал на стуле, – свинец потом не докажешь, а рассуждать о «низших сословиях» в таком контексте можно долго и со вкусом. Ерунда, но своих ценителей такие разговоры нашли бы. Есть у нас любители шляхетности и социал-дарвинизма всех оттенков, но неизменно к собственной выгоде.

– И всё равно… – никак не могу понять стратегии, – удар по моей репутации? Да! Сто раз да! Но и для репутации Российской Империи такие поступки не в пользу! Содомия головного мозга какая-то, право слово…

– Егор! Ты чего? – удивился доселе молчавший Санька, – Какая, к чорту, репутация Империи у этих…

Прикрыв глаза, он процитировал:

– Это же придворные, Егор! – продолжил Чиж, округляя глаза. Для него это некие бесконечно чуждые, едва ли не инфернальные существа, и не могу сказать, что вовсе уж не разделяю эту точку зрения.

– Всё, всё! – замаха я руками, перебивая его, – Понял, осознал и проникся! Действительно, чего это я… они и их покровитель поимеют, то бишь думали поиметь какой-то профит, и это главное. Они и есть Россия!

– А знаете… – вспомнилось мне, – в Москве, на книжных развалах, попадались дневники участников Наполеоновских войн, да и не только. Между строк, а подчас и прямым текстом, не раз и не два попадалась такое…

– Дай Бог памяти, – напрягся я, решив было процитировать некоторые моменты, – нет, не помню дословно! Но в общем, «разменять» полк на чин или орденок, размолотив людей на фарш пусть без толку, но героически, считалось нормальным. Да думаю, и сейчас считается.

– Наследники славной романтической эпохи, – ёрнически сказал Санька, который после африканских наших приключений стал весьма критически относиться к полководцам былого, с юношеским максимализмом видя в них исключительно мясников. И не без оснований…

… или это уже мой юношеский максимализм?

– Ладно, – встав, стучу ладонью по столу, – оставим наконец мои уши в покое. Миш, нам эта ситуация на пользу?

– А то! – оскалился он жизнерадостно, – Унтер-офицерская вдова сама себя высекла[41]! Если бы кунштюк с трепанием ух удался бы, то твоя репутация пострадала бы, как и русской фракции в целом. А вот во франко-русских отношениях наметилась бы даже не трещина, а раскол!

– Выходка совершенно в кабацком стиле, – сказал Санька, сложив руки на груди и выпятив нижнюю губу.

– Угум, – киваю, – притом во время Выставки и по отношению к члену делегации от Союза, то бишь уши накрутили бы мне, а символически – французским властям. Не обеспечили, не смогли… они и так-то, после убийства Крюгера, на взводе. Сколько уступок пришлось Союзу дать, дабы замять оскорбление, я уже и не упомню. А тут – нате, продолжение!

Переглядываемся, но про Крюгера – молчок! Даже дома, даже наедине, ни словом ни жестом не даём понять, что мы в этом как-то замешаны. Сон, который нужно поскорее забыть! Тема, табуированная более чем полностью.

– А сейчас? – интересуюсь у Мишки.

– Замечательно, – скалится он с весёлым злорадством, – подарок Судьбы, вот ей-ей! В прессу информация уже попала, и общественное мнение однозначно будет на нашей стороне.

– В том числе, – неохотно признаёт Мишка, кривя губы, – и благодаря твоим перформансам.

– Ха! – взяв диванную подушку, я кулаком ломаю её геометрию, водружая на голову треуголку, встав у окна с видом Наполеона. Братья прыскают, и нас окончательно отпускает.

– Думаю… ручаться не могу, – оговорился Мишка, – ситуацию попытаются замять, пойдя на какие-то уступки. Не знаю конкретики, да и предвидеть её даже не буду пытаться.

– Угум, – скидываю наконец подушку на место, – это вопрос всё больше к Велики Князьям и их свитам – кто кого и каким противоестественным образом уестествляет, будь-то зоологически, или же политически.

– Тьфу ты, – сморщился Чиж, – скажешь иногда, так хоть… О политике перед едой, фу!

Мы заржали, переглянувшись, а Санька, надувшись самодовольно, объявил нам:

– Ладно, я готовить ужин, дежурство по кухне никто не отменял!

Дежурств как таковых у нас нет, но вместе с Ильёй и Адамусем нас уже пять человек в квартире. Всегда почти находится желающий облагодетельствовать остальных каким-то блюдом. Ну а если желающих нет, то едим мы в одном из ресторанчиков Тампля.

Как-то так сразу сложилось, что вести хозяйство стали сами, доверив служанке, приходящей два раза в неделю, только уборку, да вынос белья в прачечную. Даже в лавчонки и на рынок ходим сами, притом не без удовольствия, считая их неотъемлемой частью вживания в парижскую действительность.

Мы с братьями, на правах старожилов, заняли каждый по отдельной спаленке, а литвин с помором поселились вдвоём в самой большой. Живём вполне дружно, заранее обговорив посещение девиц, гостей и прочие детали совместного общежития. Единственная наша проблема – очередь в клозет поутру.

Пилоты ввалились злые, слаженно, на два голоса, ругающие Российскую Империю и французскую бюрократию как абстрактно, так и персонифицированно, выводя обсценные загибы на зависть иному филологу с военно-морским образованием.

– Начало сентября уже, – не закрыв дверь, отфыркивался в ванной комнате Адамусь, – а всё завтраками кормят!

– Ящики опечатанные стоят, под охраной, – успокаивающе сказал Санька, зашкворчав мясом.

– Под охраной! – взвился уже Илья, подав другу полотенце, – Знаем мы эту охрану! Завтра по политическим мотивам понадобиться нагадить, так со всем удовольствием!

– Ага, ага… – закивал Ивашкевич, утираясь, – А путешествие через океан? Сырость, соль… а?! Профилактика нужна хотя бы, а тут нам хуем по всей морде, да со всей галльской вежливостью!

Санька забубнил что-то успокаивающее, но пилоты долго отходили, плюясь ядом и филологией. А так вот! Нам с братами хоть есть, чем себя занять, помимо авиации. И этого «хоть» столько порой набегает за день, что и не вспоминаю даже о стоящих под охраной летадлах и прочих грузах.

А у них? Ноль! Зеро! Привлекаю по возможности к своим делам, но особо покамест не получается. Вот и занимаются они безнадёжной войной с бюрократией, пытаясь хоть как-то ускорить процесс, да перезнакомились, кажется, со всеми радикальными политиками Парижа. Лучше так, чем в запой! Хм… наверное…

В дверь замолотили, прервав мысли.

– Иду, иду! – раздражённо откликнулся я, почему-то на русском, и интуиция меня не подвела.

Ворвавшийся дядя Фима цвёл красной мордой и благоухал коньячными парами.

– Всё! – с видом добра молодца выставил он вперёд ногу в ботинке и притопнул, сделав несколько коленец из «Барыни».

– В смысле? – протянул я неверяще, пряча пистолет с колотящимся сердцем, и отчаянно надеясь, что таки да, а не удавшаяся очередная афера моего друга и компаньона.

– Они сами сибе поцы, – Бляйшман сделал ещё несколько коленец, – и ми их таки да! Совсем да, мальчики! Иудея – да! Кантоны – да!

– Не может быть… – закрестился Адамусь пистолетом.

– Можит! – возразил дядя Фима, сияя начищенным примусом.

– Мы их вот так… – он сделал руками движение, будто выжимает бельё, – а потом они подставились! А?!

– Как он говорил, – возвёл Бляйшман очи горе.

– Кто? – не понял Мишка.

– Лубе, канешно, – фыркнул дядя Фима, – и все такие – р-раз! И всё!

– Ни хуя не понимаю, – растерянно сказал Военгский, глядя на всех нас с безумной надеждой.

«– Но очень интересно!» – откликнулось подсознание.

– Международное сообщество, – выпятил Бляйшман грудь, и только сейчас мы поняли, что он сильно пьян, – признало наши…

– … государства! – прогремел он, – В существующих границах!

– Завтра, – уже устало сказал он, дёргая за ворот и вырывая пуговицы с мясом, – окончательное подписание всех оставшихся документов. И…

– … Шломо? – поискал он меня взглядом, пока Санька подсовывал дяде Фиме кресло под зад.

– Да, дядя Фима? – подошёл я поближе.

– У тибе тожи всё хорошо, – он похлопал меня по руке, – Всё – да, мальчик мой! Совсем да!

Глава 20

– В кафе с… имяреком встретились, Ваше Высокопревосходительство, – обильно потея, докладывал Урусову коллежский советник, стоя перед послом навытяжку, и не смея даже промокнуть едкий пот, заливающий глаза.

– Есть, знаете ли, в Тампле весьма недурное заведение, неподалёку от иудейской лавчонки… – рассказывал он срывающимся голосом начальнику, сидевшему за столом с видом строгого экзаменатора.

«– Боже, что я несу!?» – с ужасом подумал посольский, продолжая говорить всякий вздор. Язык будто жил своей, какой-то отдельной жизнью, и бойкая, хотя и несколько бессвязная, речь его резко контрастировала с бледным лицом и шалыми, испуганными глазами.

– Избавьте меня, – прервал Урусов подчинённого, поморщившись раздражённо, – от лишних подробностей, не имеющих никакого отношения к делу.

– Простите, Ва-аше Высокопревосходительство, – от волнения коллежский советник принялся заикаться, как бывалоча в детстве. Дёрнув уголком рта, Лев Павлович не стал прерывать подчинённого, приняв вид иконописного мученика от бюрократии, терзаемого тупоумием подчинённого.

– Как частное лицо, – потея, продолжил посольский столь же многословно, понимая недовольство начальника, но не находя в себе сил собраться, – без упоминания…

Волею посла причастившийся к высокой политике, да притом не как рядовой винтик бюрократической машины, он отчаянно нервничал, не находя в сём приключении решительно ничего интересного для себя лично. Человек, напрочь лишённый инициативы, и обожествляющий чины по азиатскому совершенно образцу, коллежский советник плохо подходил для переговоров такого рода…

… и именно поэтому Урусов оставил свой взгляд на нём. Очень уж тонкая сложилась ситуация, и понадобился именно идеальный, пусть и боязливый, исполнитель, а не бойкий авантюрист, способный вести самостоятельную игру. Или хуже того… думающий, что способный.

– Предложил этому… Возмутителю Спокойствия, – коллежский советник счёл уместным обозначить имярека, не называя имени, – прекратить инсинуировать на Российскую Империю…

Вытянувшись ещё сильней, посольский сглотнул нервно, и окончил наконец фразу, срываясь на фальцет:

– … в каком бы то ни было виде!

«– Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим начальство не смущать[42], – мелькнуло в голове Урусова, – но не настолько же!».

– Намёками пояснил, – продолжил коллежский советник, от которого несло потом и страхом маленького человечка, вовлечённого в игры Сильных Мира Сего против воли, – что излишняя резвость его вредит переговорам.

– И что наш Возмутитель Спокойствия? – поинтересовался Урусов у замолчавшего подчинённого со снисходительностью человека, лишённого земных слабостей.