Убийства в поместье Лонгер. Когда я в последний раз умирала Митчелл Глэдис

— Но это был не Кост, — грустно сказал инспектор. — И если это не был Кост, то это не была и Кэддик.

— Кост? Кэддик? — Миссис Брэдли снова озадаченно посмотрела в блокнот. — Дорогой мой, никто из них не мог совершить убийство.

— Ну, посмотрим на то, что у нас есть черным по белому, — предложил Блоксхэм. — Какое еще тут может быть заключение?

— Почему же, много других заключений. Подождите минуточку, я вернусь и расскажу вам о них.

Миссис Брэдли ушла из библиотеки и отсутствовала не более десяти минут, а когда вернулась, то инспектор сидел на углу стола с блокнотом в руках и читал последние страницы. Миссис Брэдли забрала у него блокнот и опустилась на стул, а на стол из красивого полированного дерева перед собой положила раскрытую книгу.

— Херринга вы, конечно, вычеркнули из-за нехватки у него необходимых мозговых ресурсов, а также из-за того, что мы не могли обнаружить никакого сообщника, — сообщила она деловым тоном. — Тогда в коллекции имен остается Присцилла Йеомонд. Что у вас против нее?

— Ничего личного, — ответил Блоксхэм. — Красивая, очаровательная девушка. Более того, как я отметил, весьма сомнительно, что она имеет какое-то отношение к смерти Хобсона. Я убедился, что они с Селией вместе покидали гостиную около десяти часов, когда граммофон еще играл, чтобы причесаться, но это все. Разумеется, у нас есть второе убийство, то же самое, которое мы упоминали, когда говорили о Косте…

— Я полагаю, что вы приняли во внимание следующие факты относительно Присциллы Йеомонд и Селии Браун-Дженкинс, — начала миссис Брэдли. — Прежде всего, как вы говорите, любая из них могла наклониться над ограждением балкона и уронить ядро на голову Хобсона. Поскольку главный момент относительно первого убийства таков: все в доме имели достаточно силы, времени и возможностей для этого.

— Да, однако поместить тело в пруд… — Блоксхэм усмехнулся. — Вы же не хотите сказать, что…

— Нет, конечно, нет. — Голос миссис Брэдли звучал решительно. — Перехожу к следующему пункту. Предположим, что Присцилла совершила убийство Хобсона, ну а Мальпас и Гилари Йеомонды выполнили тот безумный трюк с копьем и веревкой, который мы обсуждали на берегу.

— Но Мальпас и Гилари… о, Мальпас и Гилари…

— Оба крупные, смелые парни, — сообщила миссис Брэдли со зловещей ухмылкой. — Оба ужасно тревожатся, чтобы скрыть неудачную эскападу, совершенную любимой сестрой. Оба — особенно Гилари — достаточно умны, чтобы продумать все детали.

Инспектор нетерпеливо пнул ножку стола и уставился на носок ботинка.

— А что до второго убийства, — продолжила миссис Брэдли, которая, похоже, наслаждалась процессом, — вы лучше всех знаете, как подозрительно вела себя Присцилла, когда мы допрашивали людей в той комнате. Вопрос в том, могла ли молодая женщина обычного сложения использовать острый и тяжелый гладиус таким образом, но, помимо этого…

— Эта штука зверски острая, — заметил Блоксхэм.

— И тело было буквально насажено на нее. Вывод, как мне представляется, совершенно очевиден, несмотря на доказанную остроту оружия. Убеждена, что опытный адвокат, например Фердинанд Лестрэйндж, мог бы легко разобраться с обвинением против Присциллы Йеомонд или Селии Браун-Дженкинс.

— Почему вы столь уверены, что оба убийства совершены одним человеком? Нет никакой явной связи между ними, по-моему.

— Ну, было бы слишком смело предположить, что два убийцы, каждый с достойной Юпитера наклонностью устранять недружелюбных персон только потому, что они недружелюбные, оказались под одной крышей в обстоятельствах, которые ни один из них не мог предвидеть и год назад, — объяснила миссис Брэдли. — Однако в вашем возражении есть смысл, и я не могу просто отбросить его теперь, когда оно озвучено. Давайте тогда возьмем тех, кто мог убить Энтони, но не мог убить Хобсона. Хочу снова отметить, что у нас есть Мальпас Йеомонд. Еще два имени, что расположены ниже, пока не упоминались в нашем расследовании, так что сначала мы разберемся с Мальпасом.

— У меня нет ничего против Мальпаса Йеомонда за исключением отсутствия у него алиби, — возразил Блоксхэм. — Что до Фрэнсиса Йеомонда — у меня тоже ничего нет. Для обоих случаев.

— И он даже не пошел с нами на майскую ярмарку в Хилли-Лонгер. Поэтому у меня тоже нет ничего против него. Разочаровывает, не так ли? Что насчет Амарис Кауз?

— Сомнительно, — произнес Блоксхэм. — Она находилась в доме, когда возник переполох.

— Находилась ли она в доме?

— Разумеется. Разве Амарис не говорила с мисс Кэддик?

— Не в тот момент, когда переполох начался. Разговор с мисс Кэддик состоялся только тогда, когда переполох закончился, мисс Кэддик оставила миссис Паддикет и вернулась в свою комнату.

— И?

— Отправляйтесь к комнате мисс Кэддик и ждите перед дверью. Когда услышите выстрел из стартового пистолета Коста, засеките время на своих часах. У вас есть секундная стрелка? Очень хорошо.

— Но у меня нет времени, чтобы тратить его… — начал инспектор, но миссис Брэдли уже не было рядом.

Вздохнув, инспектор сел на стул и принялся перечитывать список имен. С ума сводило осознание того, что на этих страницах есть и имя преступника, ведь, несмотря на все свои возражения, он тоже ощущал уверенность в том, что человек, убивший пьяницу Хобсона, также лишил жизни молодого транжиру Энтони.

Через четыре с половиной минуты Блоксхэма осенила мысль, что он может согласиться с предположением миссис Брэдли. Он неторопливо поднялся и направился к двери. Едва он открыл ее, как снаружи долетел звук холостого выстрела, совершенного в водяном парке. Инспектор помчался вверх по ступеням, но сначала бросил торопливый взгляд на часы; через сорок секунд он ждал у двери в спальню мисс Кэддик, наблюдая за тем, как секундная стрелка бежит по кругу.

Неожиданно зловещий звучный голос произнес прямо в ухо:

— И сколько же, дитя мое?

— Господи! — воскликнул испуганный Блоксхэм. — Пятьдесят секунд от выстрела. Откуда, черт подери, вы явились?

— Из водяного парка, — ответила миссис Брэдли. — Теперь мы можем вернуться вниз. Мне просто хотелось доказать: если Амарис Кауз производила весь ужасный шум у калитки парка, то она могла обежать вокруг дома и войти через кухню; затем подняться сюда по задней лестнице совсем бесшумно и поговорить с мисс Кэддик, что она и сделала, как мы знаем. Мисс Кэддик не увидела, откуда появилась ее собеседница, ведь дверь была закрыта. Поэтому иллюзия, что Амарис только прошла через лестничную площадку от собственной комнаты, поскольку ее обеспокоило копье, разбившее окно, могла быть создана легко и артистично.

Они снова вошли в библиотеку, и миссис Брэдли заняла тот же самый стул.

— Да, но это означает, что она бросила копье в окно собственной спальни, — заметил Блоксхэм.

— А почему нет? Когда мы спрашивали Коста насчет тех, кто умеет метать копье, он первой упомянул Амарис Кауз. Помните?

— Однако это не доказывает, что Амарис Кауз убила Энтони. Доказывает лишь то, что она могла затеять глупый розыгрыш…

— Для того чтобы создать впечатление — и успешно, с чем вы наверняка согласитесь, — что Энтони был жив и находился за пределами водяного парка в одиннадцать сорок три в тот вечер, а вовсе не был мертв и внутри парка, — объяснила миссис Брэдли. — Разве вы не помните, как мисс Кэддик сказала, что бросить копье в окно — именно такая глупая, даже безумная шутка, о которой подумал бы Энтони?

— А зачем ей создавать подобное впечатление? Вы же не считаете, что Амарис Кауз убила Энтони? — воскликнул Блоксхэм.

— Я совершенно уверена, что она не убивала. Ну а ваш следующий вопрос, — продолжила миссис Брэдли снисходительным тоном доброго наставника, — кто убил его?

— Но подождите минутку! — попросил Блоксхэм, впечатленный эффективной демонстрацией миссис Брэдли. — Амарис Кауз — художница.

Она посмотрела на инспектора с радостным удивлением учителя, самый глупый ученик которого неожиданно поумнел:

— Чудесно, дитя мое!

— И однажды вы уверяли меня… — Блоксхэм нахмурился, пытаясь вспомнить, — однажды вы уверяли меня… Ага! Что Амарис Кауз бросила русалочку в пруд!

— Я именно так все и представляю. — Миссис Брэдли покачала головой, явно восхищенная тем, какие странные вещи может придумать художник.

— Поскольку статуя ей не понравилась?

— Да. Кому бы она понравилась?

— Тогда вы ошибались, когда говорили, что убийца и сообщник были людьми, которые бросили русалочку в воду? Они просто знали, что она там, и использовали ее! — Инспектор победоносно улыбнулся.

— Так просто.

— Конечно, это Амарис убедила миссис Паддикет убрать тех жутких купидонов и заменить их на два каменных шара… — начал Блоксхэм.

— Один из них был сделан из глины и содержал ядро, которым убили Хобсона, — прервала его миссис Брэдли. — Странно, но так и есть.

— Мы решили, что глиняный шар появился позднее благодаря убийце, — заявил Блоксхэм.

— Пожалуйста, не ассоциируйте меня с этим выводом, — серьезно попросила миссис Брэдли. — Тот глиняный шар был изготовлен Амарис Кауз.

— Вы же не считаете, что она была сообщником убийцы?

— Все на это указывает. А теперь я должна вернуться к Диготам и переодеться к обеду.

— Да, но вы во всем ошибаетесь. — Блоксхэм поднялся. — Вы забыли, я думаю, что Амарис Кауз появилась в доме только в четыре часа утра после убийства Хобсона. Прибыла она через шесть часов после того, как его лишили жизни.

— Так и есть, разумеется. — Эта фраза миссис Брэдли прозвучала без обычной уверенности.

Она направилась к двери, и Блоксхэм последовал за ней, причем оба улыбались своим тайным мыслям. Инспектор напоминал мальчишку, который обманул няню и улизнул; миссис Брэдли походила на аллигатора, сытого и весьма довольного.

— Если ты собираешься бодрствовать всю ночь, дорогой, я бы хотела, чтобы ты об этом сказал и я могла пойти спать, — тихо промолвила молодая миссис Блоксхэм, после чего подошла к мужу и села на край письменного стола. — Это все те же убийства?

Инспектор резко закрыл блокнот, выбросил в корзину листки бумаги, на которых писал, и встал с тяжким вздохом.

— Мы ужинали? — осведомился он.

— Разумеется, два часа назад. — Миссис Блоксхэм поднялась и зевнула. — Конечно, я знала, что тебе безразлично, потрудилась я, чтобы приготовить ужин, или нет. Неблагодарный поросенок, вот ты кто! Ты снова голоден? Есть хлеб и сыр…

Инспектор погладил ее по волосам.

— Скотленд-Ярд завтра в деле, — произнес он с подчеркнутой небрежностью. — Придется нам поучиться, как выполнять свою работу.

— Если ты не можешь разобраться, то эти лондонские шерлоки холмсы точно ничего не добьются, — заявила миссис Блоксхэм. — Твоя очередь первым идти в ванную, так что поторопись, старый соня.

Блоксхэм проснулся в три часа ночи.

— Все ясно, — сказал он вслух. — Чертов дурак!

Инспектор перевернулся на другой бок и заснул снова, но уже в половине девятого он стучал в дверь суперинтенданта.

— Я отправляюсь в Лонгер, чтобы совершить арест в связи с убийствами Хобсона и Энтони, — сообщил он. — Возьму сержанта и еще двоих, поскольку он крепкий и очень спортивный парень.

— Кто? — осведомился суперинтендант, глядя поверх утренней газеты.

— Кост.

— А что насчет сообщника?

— Компаньонка Кэддик. Это правда, что она заперла его в гардеробной до полуночи, но он мог убить Хобсона еще до того, как оказался в доме, а перетащить тело в пруд после двенадцати часов. Это не заняло бы у него много времени.

Когда инспектор прибыл в Лонгер, выяснилось, что парочка, за которой он явился, не выходила к завтраку, хотя время перевалило за половину десятого. Бледная и расстроенная Присцилла Йеомонд неуверенно произнесла:

— Вы же не думаете… Нет! Это невозможно!

— Что именно?

— Что они убиты, — заметила Селия Браун-Дженкинс. — Я поднимусь в спальню тетушки и попрошу мисс Кэддик поторопиться.

Она положила вилку и нож и ушла из столовой, но вернулась буквально через несколько минут, дрожащая и покрасневшая.

— Она сейчас будет, — сообщила она. — Хотите позавтракать, инспектор?

Блоксхэм отказался и принялся ждать, словно терьер около крысиной норы.

Семейство героически боролось с традиционным английским завтраком, за исключением Селии — она выпила три чашки кофе, а потом укрылась за утренней газетой.

— Кост у себя в домике? — наконец поинтересовался Блоксхэм.

— Я схожу и посмотрю, — с готовностью предложил Клайв Браун-Дженкинс. — Тренер часто опаздывает на завтрак, — небрежно добавил он, после чего выбрался на террасу через распахнутое окно.

— Завтрак тут подают чертовски рано, — заметил Мальпас, пиная под столом сначала Фрэнсиса, потом Гилари и награждая Присциллу предупреждающим взглядом.

После четверти часа отсутствия Клайв вернулся.

— Извините. Не смог его найти. Вероятно, он отправился на длинную пробежку или погулять или затеял что-то еще энергичное. — Сообщив это, Клайв сел обратно за стол и потянулся за третьим вареным яйцом. — Как там «Бедуины»? — осведомился он у сестры.

— «Бедуины»? — Селия перевернула несколько страниц. — Они проиграли в трое ворот[15].

— Вот молодцы! — воскликнул Гилари. — Одолжи мне газету, Селия. А, вот и тетушка. Помогу ей с завтраком.

Он отправился к буфету и вытянулся там с идиотским, преувеличенно услужливым видом. В этот момент старая леди в кресле, которое толкала Амарис Кауз, появилась в комнате.

— Как, опять вы, инспектор? — спросила удивленная миссис Паддикет. — Несомненно, это честь для нас.

— Едва ли честь, миссис Паддикет, — сказал Блоксхэм. — Дело в том, что я тут по долгу службы, и мне исключительно важно поговорить с мисс Кэддик и тренером Костом немедленно.

— Сначала завтрак, — заявила хозяйка, — а потом все прочее. Почки и бекон, племянник Гилари, — добавила она, повернувшись к буфету. — И сиди тихо, инспектор. Ты испортишь мне пищеварение, если будешь ерзать и мрачно глядеть. Если тебе нужно увидеть компаньонку Кэддик и тренера Коста, то придется подождать, пока они не одарят сию комнату своим присутствием. Этим утром они не появятся рано. Он учит ее водить мотоцикл. Похвально с его стороны.

Прошла еще четверть часа, и Блоксхэм, чье терпение истощилось, поднялся.

— Миссис Паддикет, — произнес он. — Я должен просить вас, чтобы вы позволили одной из дам немедленно сопроводить меня в комнату мисс Кэддик.

Подозрение, что добыча собирается выскользнуть из сети, тревожило его все сильнее.

— Я пойду, — сказала Селия в ответ на кивок тетушки.

Перед дверью спальни мисс Кэддик она остановилась и негромко постучала. Ответа не было. Селия позвала хозяйку комнаты по имени и только потом повернула ручку, чтобы войти.

— Она все еще с тренером, похоже, — сообщила она.

Блоксхэм прошел мимо нее в комнату — в кровати спали, но в остальном все внутри было в порядке. Инспектор шагнул к окну, которое не открывали с той ночи, когда умер Энтони, и выглянул наружу.

— Кто-нибудь появлялся на спортивной площадке? — крикнул он сержанту, стоявшему в водяном парке.

— Никто, сэр.

— Нет. Она наверняка спустилась по задней лестнице и вышла через огород, — проговорила Селия, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.

Блоксхэм снова прошел мимо нее, сбежал вниз по ступенькам, крикнув сержанту, чтобы тот никому не позволил покинуть дом. Домик тренера оказался пустым, на спортивной площадке никого не было, в спортивном зале никто не занимался, и пруд ярко блестел под лучами солнца. Инспектор рванул обратно в дом.

— Я должен их видеть! — резко сказал он. — Вы не знаете, в каком направлении они отправились, миссис Паддикет?

— Нет, молодой человек, — мрачно ответила старая леди. — Не имею представления.

— Хилли-Лонгер, — произнес Клайв. — Если я отправлюсь туда на велосипеде, то мгновенно приведу их сюда, к вам.

Инспектор нацарапал что-то на одном из листов своего блокнота.

— Если вас не затруднит передать это в полицейский участок Хилли-Лонгер, — проговорил он, — сержант и констебль возьмут экипаж в деревне и последуют за мистером Браун-Дженкинсом, ну а я отправлюсь в противоположном направлении. Эту парочку необходимо найти. Пришлю сюда констебля Коппла, чтобы он составил компанию моему сотруднику.

Клайв, не дожидаясь дальнейших указаний, вскоре оказался снаружи, на велосипеде, и умчался через ворота.

Кост и Кэддик почти достигли окраины Литтл-Лонгер на пути обратно в дом, когда Браун-Дженкинс обнаружил их. Он остановился и поинтересовался:

— Может ли она водить эту груду металла?

— Еще как, ага, — ответил Кост.

— Тогда убирайтесь отсюда на ней, мисс Кэддик. Полиция явилась за вами. Не спорьте и не останавливайтесь. А вы садитесь на раму, Карвер Дун[16], — добавил он тренеру, когда они хорошенько подтолкнули испуганную мисс Кэддик, — и держите свои чертовы копыта подальше от колеса. Мне придется торопиться.

— Я уеду поездом со станции Макит-Лонгер, — сказал Кост, когда гоночный велосипед с двойным грузом уже был на главной улице тихого городка.

— Глупо, — заметил Клайв. — Саутгемптон — самое место для вас. Минутку. Мне велели бросить записку в ящик на полицейском участке. Они никогда не заподозрят, что это вы на раме, так что сидите тихо, и дядюшка Клиффи спасет вашу дурацкую шею. Это порадует меня сильнее, чем все остальное после того, как я выиграл стомильную гонку в Хэрриэрс. Нет, вы мне не нравились Кост. Я делаю это для того, чтобы заполучить денежки тетушки Паддикет. В общем, не провалите все дело, когда я оставлю вас. Мне эти деньги страшно нужны.

Кост лишь усмехнулся.

К этому моменту он как-то сумел устроиться на раме, но равновесие было ненадежным. Все же он освободил одну руку, очень осторожно, и нащупал левый карман брюк. Оттуда Кост извлек охотничий рог и ухитрился подуть в него.

Мисс Кэддик ощущала себя приободренной, но неуверенной. Впервые в жизни она сидела одна на мотоцикле; кроме того, она была сильно голодна и, поскольку сумела оправиться от паники, в которую ее повергли слова Клайва Браун-Дженкинса, чувствовала еще и озадаченность.

Ей стало ясно, что у нее нет ни малейшей идеи по поводу того, куда она направляется, у нее нет багажа, а денег — пара десятипенсовых монет. Одежда на ней годилась для утренней практики в области искусства, науки, метафизики и философии вождения мотоцикла, но для всех остальных целей, которые можно было представить, она выглядела неприемлемой и непригодной.

Мотоцикл понемногу взбирался на пологий холм, на вершине которого был перекресток. Одна дорога, уклоняясь обратно к юго-западу, тянулась через пустошь на границе леса, дальше к деревне Литтл-Лонгер и уютному дому, где ожидал завтрак.

— Глупый и злобный поступок со стороны Клайва Браун-Дженкинса, — произнесла мисс Кэддик с негодованием. — Но какое чудесное утро!

С большой отвагой, поскольку она опасалась поворотов и прочих мест, где мотоциклу следует двигаться не по прямой, мисс Кэддик повела железного коня по направлению к дому. Узкая прямая дорога разрезала зеленеющую пустошь. Запах можжевельника и вереска, а также ядовитый выхлоп работающего на бензине скакуна наполняли воздух. Внезапное безумие охватило душу Миры Кэддик. Она запела в полный голос, не сдерживаясь, и дала полный газ.

Клайв Браун-Дженкинс, удовлетворивший желание нанести поражение силам закона и порядка, родившееся почти двадцать лет назад, лениво крутил педали в сторону дома. Кост смотрел вслед удалявшемуся велосипеду и его наезднику со смешанными чувствами, пока оба не пропали из виду. Затем тренер сунул руки в карманы и обнаружил, что обладает суммой в пятнадцать пенсов. Он молча разглядывал монеты, а затем сунул их на место, пожал плечами, и зашагал обратно по главной улице, на которой его ссадил Клайв.

Первый же поворот привел к полицейскому участку. Испуганному инспектору Кост сообщил:

— Меня разыскивают. Вы должны позвонить в полицию в Хилли-Лонгер, ага.

Через десять минут голодного Коста везли в дом миссис Паддикет в полицейской машине. На месте его провели в библиотеку, где первым человеком, с кем столкнулся тренер, оказалась мисс Кэддик.

— Вы уже позавтракали, ага? — спросил он.

Мисс Кэддик улыбнулась и кивнула.

— Верите мне или нет, — она застенчиво рассмеялась, — но я действительно одолела пятьдесят миль в час на дороге в Литтл-Лонгер.

Кост, подумав, что она выпила, повернулся к инспектору Блоксхэму.

— Завтрак, и я расскажу все, о чем вы спросите, — произнес он. — Но сначала завтрак, ага.

Глава 19. Автобиография убийцы

— Хорошо, — начала миссис Брэдли, вооружившись своей ужасающей улыбкой. — Дитя мое, вы должны мне кое в чем поверить.

— В чем же? — весело спросил Блоксхэм, поскольку был невероятно доволен собой.

— Я вытащила признание — полное признание — у убийцы. Угодно ли вам выслушать его?

— Если факты можно доказать, то оно сохранит немало времени, когда начнется процесс, — ответил инспектор, несколько удивленный ответом на свой вопрос. — Правильно ли я понимаю, что они признают вину?

— В суде? Я бы скорее сказала, что это маловероятно. — Миссис Брэдли поудобнее устроилась в кресле, которое предоставила гостье миссис Блоксхэм, и достала принесенную с собой рукопись. — Полагаю, различные члены семейства миссис Паддикет вернулись по домам? — осведомилась она, глядя поверх листов писчей бумаги; опрятный и аккуратный почерк, каким они были исписаны, вызвал ее явное одобрение.

— Ну, если учесть, что тренер в тюрьме, а миссис Паддикет вынуждена искать нового секретаря, то у них нет особого выбора, — заметил Блоксхэм. — Случайно я узнал, что старая леди, движимая странным чувством юмора, пообещала выделить мисс Кэддик двадцать пять тысяч фунтов, если она и Кост объявят в суде, что не признают вину.

— Неужели? — сухо произнесла миссис Брэдли. — Какая провокация с ее стороны! Они знают?

— Да, они знают. — Инспектор пожал плечами. — Какой смысл в этой шутке от старой леди, если бы они не узнали? Ну, она сохранит свои деньги, ведь дело железное. Особенно если вы держите в руках признание убийцы, которое подкрепит обвинение… Ведь так?

— Вне сомнений, — кивнула она. — То есть вы не хотите это услышать?

— Продолжайте в любом случае. — Блоксхэм сердечно улыбнулся и потянулся за трубкой.

— Курите, — позволила она.

— Только я не могу понять, почему он отдал признание вам… выбрал из всех, если вы простите мне это наблюдение. Разумнее было бы вручить все адвокату или в крайнем случае мне. Как этот документ попал вам в руки? Вы видели тренера после ареста?

— Бедный Кост! Я видела его, конечно, — сказала миссис Брэдли. — И попыталась поднять его дух. Он чрезвычайно удручен. Мисс Кэддик переносит ситуацию лучше. Представляет, будто она героиня кино, ставшая жертвой невероятно опасной и сложной интриги. Но в кино все обычно верят в счастливый финал, так что Кост живет в надежде на скорое избавление!

— Мне жаль Кэддик, — признал инспектор. — Она — жертва обстоятельств, жертва любви к злодею.

— Косту? — Миссис Брэдли улыбнулась так, как мог бы улыбнуться дракон.

— Ну, убить двоих — достаточно злодейский поступок, одного, а потом и другого, — сказал Блоксхэм. — Но я горю нетерпением услышать этот набор фраз. Много их там?

— Достаточно. Найдите утешение в том, что я могу замолчать, как только вам станет скучно.

Она откинулась в большом кресле, зажала рукопись в желтых пальцах-когтях и начала читать вслух.

«Я родился в 1899 году и получил более-менее несовершенное образование. Я подвергался, как полагаю, обычным физическим, моральным и интеллектуальным рискам юности и возмужания и в свой срок достиг без очевидных несчастий так называемого возраста благоразумия.

Ничего достойного со мной не происходило, пока в 1919 году я не решил найти для себя новое общество. С детства я принадлежал к церковному клубу, известному в окрестностях некоего уважаемого города как “Сыны рыцарства”. Смысл нашего существования состоял в том, чтобы собирать фонды для обнищавших бедняков. Подобная цель, достойная по мнению многих, совершенно аморальна по мнению других, поскольку дать своему собрату нечто в обмен на ничто есть наиболее глубоко и опустошительно деморализующая процедура, которой человек может подвергаться, хотя мы выполняли ее, используя милосердие как прикрытие. У нас был фонд угля, фонд одеял, фонд одежды для маленьких детей, праздники и мероприятия для юношества в нашем округе и бесплатный экскурсионный автомобиль для взрослых.

Я оценил масштаб нашей деятельности после того, как выполнял роль помощника вышибалы на весьма странном шоу с участием проекционного фонаря. И меня посетила мысль: мы как агенты социальной службы были не нужны, мы давно устарели. Мне хотелось принять участие в чем-то современном и, превыше всего, найти общество, которое приносит реальное благо человечеству. Я ощущал себя усталым и разочарованным в тот момент, и моим единственным желанием было упасть на постель — в одежде, ботинках, всем прочем — и уснуть без тех сложных приготовлений, какие заставляют мудрейшего из детей (один мальчик бросал куски торта в изображения, создаваемые проекционным фонарем, а я в это время пытался в темноте понять, кто является нарушителем, и выкинуть его) решить, что он не будет вообще отправляться в кровать.

Я был готов поменять ботинки на тапочки, когда в мой мозг буквально запрыгнула великая идея. Почему бы не покориться импульсу? Почему бы не лечь так, как есть, и не уснуть? Почему бы — еще более важная мысль — не распространить доктрину потворства примитивным импульсам? Почему бы не убедить своих сородичей принять такой взгляд на применение своих сил?

Я не буду претендовать, что общество, таким образом учрежденное, станет функционировать по уникальным правилам, но они, вероятно, окажутся не самыми обычными для обществ. Мы решили никогда не встречаться, не иметь официального адреса, нигде не упоминать себя, за исключением отправленных ко мне писем, требующих ответа, в которые следует вкладывать проштампованный конверт с адресом. Я избрал себя президентом и секретарем. Никаких больше должностей. Список членов — только у меня в трех экземплярах. Один — в ящике моего стола, другой помещен с прочими моими бумагами в банковскую ячейку, третий — в распоряжении адвокатов общества.

Мы решили, что необходимо находиться в тесном контакте с нашими юристами, поскольку по самой природе общества неизбежно, что его члены часто будут входить в столкновение с законом. Начнем с того, что у нас имелись участники — в основном джентльмены в возрасте, с обширными и уважаемыми деловыми связями, — смотревшие на свое членство как на способ выпускать пар и напряжение, от которых им не позволяли избавиться болезненный декор и фрачная респектабельность обычной жизни. Эти обладатели седых бород колотили полисменов по шлемам тростью или плевали содовой водой на лысины товарищей по лондонским клубам. Один зашел так далеко, что схватил камбалу из ледника в рыбном магазине и принялся хлестать ей по лицу особенно неприятной знакомой дамы. Та уже в четвертый раз меняла свое мнение по поводу того, какую птицу подать к обеду.

Последовали разбирательства в судах, вызвавшие фрейдистские слухи о противозапретном движении, но это легко уладили наши адвокаты, которые обычно держались предположения, что достойный сожаления эпизод был результатом всего лишь заключенного пари. Присяжные, ощущая симпатию к неудачнику, обычно снисходили к мнению защиты, и нарушители отделывались легким испугом, жили дальше лучше и счастливее, поскольку могли потакать своим примитивным импульсам в подобной небрежной манере.

Самой большой сложностью было управляться с членами, которые хотели удовлетворить аппетит к садизму или мрачной жестокости. Когда мы замечали таких людей, то им выносилось предупреждение, за второй случай их изгоняли из общества; если дальнейшие слухи об их низменном поведении доходили до нас, то мы передавали их в руки закона, поскольку общепризнано, что жестокость не является примитивным импульсом, она продукт сумрачного, угрюмого и болезненного разума.

Затем были случаи воровства, попытки удовлетворить импульсы по завладению желаемым объектом. Большинство эпизодов клептомании, о которых писали газеты между 1920 и 1930 годами, имели отношение к нашим членам, и один известный психолог, чье имя не может быть названо, получил в подарок красивые часы, купленные на добровольные пожертвования признательных персон в благодарность за вклад его гения в изобретение термина, позволявшего скрывать их недостойное поведение и уменьшать наказание, установленное властями.

Свободная любовь и сопровождающие ее последствия также занимали внимание наших членов, пока мы не допустили женщин, на основе равенства полов, к полному членству в обществе. Это вызвало значительные изменения в матримониальных и брачных отношениях. Мужья и жены, действуя на основании разумной концепции, что X иногда равняется 0, возвращались на пути семейственности и добродетели, пока в 1928 году число обратившихся за копченым свиным боком в Данмоу[17] не превысило все предыдущие показатели почти на двести процентов. Это большая награда личному влиянию наших членов, равно мужчин и женщин.

Порой у нас возникали “случайные” ситуации — убийства и тому подобное. В эту категорию я включаю театр Грандат, когда задремавший в партере зритель был атакован автором пьесы с невероятной яростью и убит ударом по голове, который нанесли латунным пюпитром; убийца выхватил его из оркестровой ямы. В этой связи интересно отметить, что ведущая музыкально-комедийная актриса, игравшая в Париже, была оправдана галантным, но откровенно несправедливым французским жюри за удушение автора пьесы, когда он попробовал исправить ее произношение слова “детали”. Французы неким логичным образом заключили, что это был crime passionelle[18], а поскольку они славятся восхищением перед темпераментной реакцией высокого напряжения, то отказались рассматривать дело дальше. Случай, который заставил нас ощущать гордость за деятельность общества, а также уверенность в том, что его доктрины распространяются с достойным внимания успехом, — линчевание негодующими членами лондонской аудитории двоих опоздавших в первом ряду театрального балкона.

Придирчивые тетушки и ядовитые дядюшки тоже получали долю внимания от полных энтузиазма членов общества; дело дошло до брата двенадцати лет и любимой собачки богатой тети. Кондуктор трамвая убил пассажира, который предложил флорин, когда от него требовалось пенни. Билетный компостер, обнаруженный с помощью рентгена, был найден глубоко внутри черепа жертвы. Но необходимо упомянуть и о ситуации, когда пассажир вспыхнул гневом, получив потертые монеты в качестве сдачи, и убил кондуктора, задушив того собственными шерстяными рукавицами. Это произошло в Глазго, и осторожный вердикт “Не доказано” стал результатом. Член общества был публично восславлен.

Но из всех случаев убийства, с какими мы как общество были связаны, оказался тот, что породил наибольший объем восхищения, одобрения и симпатии от наших членов — я получил более трехсот писем с поздравлениями по поводу, и все вместе со значимыми пожертвованиями на адвокатов, — а именно отпускник, который увидел крупного румяного мужчину (в ярко-голубом двубортном пиджаке с медными пуговицами, новых брюках сизого цвета, белом шерстяном свитере с низким воротом и яркой твидовой шапке), стоявшего на вершине Бичи-Хэд и любовавшегося видом на Английский канал. Член общества, поддавшись, я полагаю, самому мощному примитивному импульсу, подкрался и столкнул мужчину в пропасть. Тело подобрали с корабля. Разговоры об убийстве и привели меня к тому, что я начал писать эти мемуары».

Инспектор Блоксхэм усмехнулся.

— Некоторое время понадобилось ему, чтобы перейти к делу, — произнес он. — Приятель пишет по-английски лучше, чем говорит.

— В определенном смысле да, — кивнула миссис Брэдли. — Но помимо этого интересно остановиться, сделать паузу именно тут и отметить тот отпечаток человеческого характера, который можно извлечь из этих страниц.

— У него явно нет уважения к человеческой жизни. — Блоксхэм кивнул, выбил трубку и принялся заново набивать ее. — За исключением этого, хотя…

— А вы согласны, что написавший это склонен к преступным деяниям? — спросила миссис Брэдли, улыбаясь, как обычно, ужасно, без веселья и без жалости.

— Этот тип несомненный преступник! — воскликнул инспектор. — Абсолютно уверен! Идея убийства вроде даже забавляет его!

— Ну, в каком-то смысле это забава, — сказала она, после чего вернулась к рукописи. — Стиль изложения меняется в этом месте, — добавила она. — Убийца начинает описывать собственные деяния, которыми он непомерно гордится.

И она продолжила читать:

«Мой собственный шанс доказать, что я достоин места основателя, президента и секретаря этого великого общества, наступил в пятницу, восемнадцатого апреля нынешнего года».

— Ага, вот и оно! — сказал Блоксхэм.

Миссис Брэдли кивнула.

«Я наслаждался тихими вечерними часами так, как мне хотелось, не делая дурного никому, совершенствуя радостные впечатления дня и мой собственный разум, когда мой покой был нарушен громким, пьяным, хриплым мужским голосом внизу, некультурным, злобным и просто чадящим пивом и гневом, выкрикивающим имя Паддикет. Заинтересованный, поскольку по приказу старой леди, владелицы этого поместья, я трудился и потел каждый день, выполняя дурацкие поручения…»

— Да, не особенно он был доволен своей работой, — заметил инспектор. — Хотелось бы знать, не добрался бы он до старой леди, если бы у него появился шанс.

«Я прислушался. Голос был настолько раздражающим, и чувства, которые он выражал, настолько грубыми, что импульс подвигнул меня обнаружить свое присутствие для вульгарного существа внизу и предложить ему покинуть окрестности. Чтобы совершить сей акт, я открыл высокое окно и выбрался на террасу.

С достойной похвалы решительностью сделаться настолько совершенным, насколько это возможно, в тех смехотворных трудах, к каким я был принужден во время пребывания в Лонгере, с помощью диаграмм и математических методов я выработал угол полета легкоатлетического ядра, когда оно выпущено правильно. Ядро я как раз сжимал в руке, когда выбрался из окна на каменную террасу.

Голос продолжал вести оскорбительный монолог, он повторял безграмотные фразы, делал постоянные ошибки, использовал словечки из низменного лексикона, способные испачкать даже саму ночь. Кровь тысячи членов нашего возлюбленного сообщества закипела во мне. Без слова — без звука — я наклонился над широким каменным парапетом и поместил ядро с изяществом аккуратности и надежностью прицеливания, которой не добиться никаким объемом навыков и практики, на голову нарушителя вечернего покоя. Услышал, как упало тело. Потом я вернулся в дом. Сам богоподобный Чезаре Борджиа не смог бы сделать большего».

— Странно, что он не упоминает Кэддик, — заметил инспектор. — Хочет прикрыть ее, полагаю. Те эпизоды, где участвует сообщница, описаны позднее?

— Да. Сообщница получает свою долю славы и стыда, — ответила миссис Брэдли. — Дальше он начинает описывать, какую нервозность ощутил, когда первый трепет самовосхваления и артистического удовольствия исчез.

— Ну, это выглядит слишком длинно. Если все так, то, может, мы пропустим немного и перейдем сразу туда, где описывается труп в пруду? Хотелось бы узнать, правы вы или нет.

Она перевернула страницу и прочитала:

«Я осознал, что, прежде чем уснуть ночью…»

— В гардеробной миссис Паддикет. — Инспектор рассмеялся.

«…мне придется убрать ядро из водяного парка и спрятать труп, если получится. Держа фонарик, я прокрался по каменным ступеням к пруду для золотых рыбок. Оцените мое радостное удивление, когда я обнаружил, что рабочие, проверяя, затвердел ли уже цемент на дне, оставили откинутым тяжелый брезент и тело моей жертвы упало так, что оказалось на дне пруда! Я аккуратно накинул брезент обратно, забрал ядро и отправился в свое обиталище».

— В свое обиталище, — проворчал Блоксхэм, усмехнувшись. — Очень хорошо. Однако что дальше?

— Дальше, — произнесла миссис Брэдли, просматривая густо исписанные страницы, — убийца становится неоправданно нервозным. Он описывает, как неприятное зрелище убитого возникает перед ним в темноте и как он не может спать, вспоминая, что совершил. Однако он упоминает, что радовался, вспоминая, как подчинился сильному примитивному импульсу…

— Тьфу! — с отвращением воскликнул инспектор.

— Именно. Итак, точно перед часом ночи…

— Ха! — заявил Блоксхэм с удовлетворением. — Около полуночи Кэддик отперла дверь гардеробной.

— …он был более не в состоянии бороться с желанием посетить сцену преступления и убедиться, что труп не обнаружили.

— Многие поступают так. — Инспектор вздохнул. — Не могут оставить все в покое. Именно так мы и берем их в девяти случаях из десяти.

— Однако едва он добрался до водяного парка, — сообщила миссис Брэдли, — он услышал звук колес на беговой дорожке. Оставаясь в укрытии, выглянул на стадион. Должна ли я зачитать его собственные слова?

— Если считаете нужным. Хотя для меня достаточно пересказа. Вы же не упустите ничего важного?

— Будет лучше, если я позволю вам увидеть нередактированный текст.

«Удивленный и чрезвычайно смущенный, я спрятался в тени калитки, которая, к удивлению, оказалась отперта, и подождал, чтобы понять, что происходит. Луна выглянула и немедленно спряталась в облаках, но этого мгновения мне хватило, чтобы увидеть: кресло толкал Энтони. Он оставил его снаружи, когда добрался до калитки водяного парка и вошел внутрь, едва не наступив мне на ногу. Мое сердце билось так, что я думал — он услышит меня, но, слепой и глухой, прошел он мимо и исчез за статуей римского воина. Упав на четвереньки, я быстро выскользнул из калитки, пока меня не обнаружили и не объявили убийцей.

Едва я поднялся на безопасной стороне ограды, меня ошарашила важная мысль… Нет, две важные мысли, не одна! Я должен украсть кресло и позднее вернуться за телом, чтобы увезти его с места преступления. А когда преступление будет обнаружено и я окажусь в опасности разоблачения, могу свидетельствовать, что видел, как Энтони посещал место преступления, подозрительным образом имея при себе кресло. Я мог назвать время и место, мог упомянуть достоверные детали…

Я хороший бегун. Я схватил кресло за рукоятки, но прежде, чем сдвинуться с места, услышал отчетливый стук — камень ударился в одно из окон дома. Машинально я отпустил кресло и присел за оградой. Неожиданно одно из окон спален открылось, и голос Присциллы Йеомонд спросил: “Кто там?”

Мгновенная мысль, что сейчас Энтони мчится по ступенькам вниз к калитке водяного парка, сопровождаемая осознанием, что он может обнаружить меня, побудила к действию. Я схватил рукоятки кресла заново и рванул по беговой дорожке. Именно в этот неудачный момент вышла луна и явила меня миру».

Страницы: «« « ... 89101112131415 » ... »»