Когда начнутся дожди Джеффрис Дайна
Спустя несколько часов Элиза сдалась. Она вымылась, переоделась, спустилась в фойе отеля и спросила о билетах, молясь, чтобы их еще не доставили. Но портье протянул Элизе конверт. Открыв его, она обнаружила внутри билет на поезд. На этот вечер. До отбытия осталось всего два часа. Элиза взлетела вверх по лестнице, собрала вещи, и водитель отвез ее в больницу. Перед отъездом она должна увидеть Джая. Должна убедиться, что с ним все будет хорошо.
В больнице к ней подошел врач, отвел ее в свой кабинет и жестом указал на кресло.
– Он пришел в сознание.
У Элизы от облегчения перехватило дух. На глаза навернулись слезы.
– Есть внутренние повреждения, но можно надеяться на полное выздоровление.
Элиза прикрыла рот рукой, чтобы врач не видел, как у нее дрожат губы.
– Больной очень слаб, но хочет видеть вас. Пожалуйста, не утомляйте его. Хотя я вкратце объяснил, что произошло, он ничего не помнит о пожаре. Сейчас любая тревожная информация может ему навредить.
Элиза кивнула. В ее сердце боролись надежда и страх.
– Пущу вас к нему на несколько минут, но потом приду за вами. Вы должны понимать, больной еще очень слаб.
Элиза кивнула и смахнула с глаз непрошеные слезы. Джай очнулся. Он будет жить. Все остальное не имеет значения. Ей хотелось бежать к нему в палату со всех ног, но она сделала несколько глубоких вдохов, поднялась с кресла и заставила себя идти спокойно, глядя прямо перед собой. К горлу подступил ком, но Элиза велела себе сохранять самообладание и вести себя, как Лакшми, окажись та на ее месте.
Когда Элиза подошла к койке, она увидела, что глаза Джая закрыты. На какой-то ужасный миг она испугалась, что врач ошибся и Джаю стало хуже, но, услышав, как она придвигает стул, он открыл глаза. Теперь на лицо Джая вернулись хоть какие-то краски, она не отрываясь смотрела в его глаза. Узнает ли он ее?
– Элиза.
Она с трудом сглотнула. Пелена слез заволокла глаза. Голос Джая звучал тихо и ласково. Элизе сразу захотелось обнять его, прижать к себе и не отпускать, пока он не поправится.
– Если тебе трудно говорить, лучше молчи, – произнесла она.
– Не знаю, с чего вдруг такая любезность, но Клиффорд Салтер договорился, чтобы меня отпустили.
Элиза потянулась к Джаю. Он поднес ее руку к губам и поцеловал. На какое-то время воцарилось молчание. Джай лежал с закрытыми глазами, а Элиза держала его за руку.
– Теперь все это не имеет значения, – сказала она.
Джай открыл глаза и тепло улыбнулся.
– Мы с тобой уедем. Только ты и я. Перед сезоном дождей разобьем лагерь где-нибудь на природе, а потом отправимся в Удайпур.
Элиза часто заморгала.
– Моя мама больна. Я еду обратно в Англию.
– Значит, поедем, когда вернешься.
Элиза кивнула. Она не могла сообщить Джаю, что после возвращения она выйдет замуж за Клиффорда, и тем более объяснить почему. Слава богу, она не надела кольцо. Она напомнила себе, что сейчас нельзя говорить ничего, что может ухудшить состояние Джая.
– Я люблю тебя, Элиза, – тихо произнес он. – Main tumhe pyar karta hu aur karta rahunga[34].
– Я тоже тебя люблю и буду любить всегда. Всем сердцем.
Элиза замерла, держа Джая за руку. Он был совсем слаб, а она отчаянно старалась собраться с силами. «Главное, что Джай жив», – повторяла она себе.
За спиной у Элизы раздалось покашливание. Она обернулась и увидела в дверях врача.
Он постучал по циферблату наручных часов.
– К сожалению, время вышло. Больному необходим отдых.
Элиза кивнула и встала, потом склонилась над Джаем и очень нежно и осторожно поцеловала в губы.
– До свидания, Джай.
Он не произнес ни слова, но поднял руку и провел пальцами по ее лбу.
Выйдя на улицу, совершенно раздавленная и охваченная отчаянием, Элиза нырнула в переулок. Ноги ее не держали, и она бессильно опустилась на землю. Внутри нее царила пустота, как будто все, что раньше казалось твердым и незыблемым, вдруг превратилось в жидкость и теперь безвозвратно утекало прочь. Ни одна из надежд Элизы не сбылась: выставка, которую она рассчитывала организовать в октябре, так и не состоится, а если ее снимки и фотопластины сгорели при пожаре, весь проект окажется под угрозой. Но сильнее всего терзала боль оттого, что ей не суждено быть с Джаем, а еще страх за любимого. Элиза никогда не сможет сказать ему правду. Она закрыла лицо руками. Из груди вырывались судорожные рыдания. Неужели этому кошмару никогда не будет конца?
Часть четвертая
Только те, кто опустошены любовью, знают, что такое любовь…[35]
Руми[36]. Маснави 109
Глава 30
Глостершир, Англия
Элиза глядела на широкое небо над заросшим деревьями холмом, возвышавшимся за домом мамы. Анна Фрейзер жила в приземистом коттедже, окруженном местами развалившейся каменной оградой сухой кладки. От узкого перекрестка, возле которого стояла Элиза, было видно, как котсуолдский камень золотился в лучах послеполуденного солнца. Элиза окинула взглядом обсаженную буками дорогу, спускавшуюся в долину и ведущую к дому Джеймса Лэнгтона. Свежая зелень радовала глаз, но сам Брук-парк – мрачное поместье с башенками – знавал лучшие времена. Верхушка часовой башни высилась над старой конюшней, но сам дом скрывали от глаз ели. Еще раз бросив взгляд на небо, она подняла с земли чемодан, отыскала запасной ключ под камнем у куста гортензии и отперла облупившуюся дверь черного хода.
В доме царила тишина.
Элиза прошла на кухню. Грязная посуда была свалена как попало, на плите стояли облепленные жиром сковородки, мусор едва не вываливался из ведра. Дома ли мама или еще в больнице? Элиза заглянула в гостиную и обнаружила там точно такой же беспорядок. Похоже, маму увезли в больницу внезапно, и с тех пор в дом никто не заходил. Элиза стала прибираться, решив заказать такси до больницы немного позже, но тут раздался слабый голос:
– Кто здесь?
Значит, мама на втором этаже. Не зная, в каком состоянии застанет Анну, Элиза поднималась по лестнице осторожно и к маминой спальне приблизилась на цыпочках. Дверь оказалась приоткрыта. Элиза толкнула ее и шагнула в холодную темную комнату.
Мама лежала на кровати полностью одетая, но очень бледная.
– Меня вчера выписали из больницы, – тихо сообщила она.
Элиза подошла к ней и взяла ее левую руку.
– Что сказали врачи?
– Да много чего. Сама знаешь.
Элиза погладила маму по руке, обратив внимание, как дрожат ее пальцы. Потом вполголоса произнесла:
– Нет, мама, не знаю. Расскажи.
– Дорогая, я очень устала, у меня совсем нет сил. Позвони доктору, он тебе все объяснит. Потом поговорим.
Голос Анны казался таким же бесплотным, как и она сама. Мама закрыла глаза. Элиза бережно опустила ее руку обратно на одеяло. Создавалось впечатление, будто в своем изможденном теле Анна была как бы взаперти и Элиза никак не могла до нее достучаться.
Она открыла окно, потом спустилась на первый этаж и отыскала номер врача в телефонной книжке на столике в коридоре. Интересно, знает ли сама Анна, каково состояние ее здоровья? Элиза сразу позвонила в приемную. Закончив разговор, бессильно сползла на пол и закрыла лицо руками. Во время пребывания Анны в больнице выяснилось, что у нее неизлечимый рак и врачи ничем ей помочь не могут. Инсульт оказался не слишком сильным. Ее убивал рак. Доктор выразил надежду, что Элиза останется дома с матерью.
– Мы не хотели ее выписывать, но миссис Фрейзер настояла, чтобы ее отпустили домой, – сказал он. – Ей недолго осталось.
На следующий день, пока Анна спала, Элиза отправилась на прогулку, чтобы хоть как-то отвлечься от горьких мыслей. Сначала она думала о маме, потом о Джае. Элиза молилась, чтобы он полностью оправился от травм. Потерять и маму, и Джая – нет, это слишком жестоко.
Она шла по дороге, окаймленной изгородью из низких кустов: их нарочно подстригали, чтобы они росли медленнее. Склоны и лощины Котсуолдса в это время года смотрелись особенно живописно, переливаясь бесчисленными оттенками зеленого. На склонах повыше, на лоскутном одеяле из зеленых пастбищ бродили овцы. А надо всем этим раскинулось небо, в палитре которого смешались голубой, серый и белый. Капельки влаги искрились на солнце. Элиза пошла к лесу на вершине холма, за поместьем. Высокие деревья тянулись вдоль линии горизонта, точно суровый солдатский строй. Поднявшись на вершину холма, Элиза сбежала вниз по склону с другой стороны и очутилась в лесу, где росли колокольчики. Его Элиза помнила с детства. Она любила лежать посреди этого прекрасного голубого моря под сенью ярко-зеленой листвы. А позже начинала цвести черемша, и весь лес наполнялся ее запахом.
Наконец Элиза выбилась из сил. Ноги болели от долгой ходьбы. Она села на поваленное дерево и попыталась представить будущее с Клиффордом. Она еще хочет многое сделать как фотограф. Дать голос безгласным. Вот в чем смысл ее работы. Элиза приободрилась вспомнив, что с камерой в руках забывает обо всем остальном. Она решила сходить в долину по другую сторону холма Клив и поснимать там. А можно пройти по темной, погруженной в густую тень деревьев дороге, ведущей в Уинчкомб или даже подняться к Белас-Кнапу, древнему вытянутому кургану, где Элиза любила бывать с детства.
Днем прогулки ее успокаивали. При солнечном свете с тем, во что теперь превратилась ее жизнь, еще можно было как-то справиться.
Май сменился июнем. Анна больше не пила, отчего Элиза испытала огромное облегчение. Мама достаточно хорошо себя чувствовала, чтобы сидеть в саду. Однажды они надели кардиганы, чтобы защититься от прохладного ветерка, и расположились на свежем воздухе. Элиза спросила Анну о ее пребывании в больнице.
Мама коротко рассмеялась:
– Вообще-то, оно было довольно приятным.
Тон Анны прозвучал легкомысленно, будто речь шла о поездке на курорт в Уэстон-Сьюпер-Мэр.
Но Элиза решила не сдаваться. Она коснулась ее рукава, будто хотела сказать, что уж ей-то мама может открыться.
– Там тебя совершенно отучили от алкоголя, да?
– Пожалуй. С тех пор как ты вернулась домой, я ни разу не выпила.
«Как жаль, что этого не произошло раньше», – подумала Элиза в наступившем молчании. Но теперь, когда мамино сознание не заволакивал постоянный дурман и она наконец перестала отрицать свою проблему, у них с Элизой появился шанс, пусть и совсем маленький.
– Рада, что тебе немного лучше, – произнесла Элиза. – Очень рада.
– Вот только одиноко было. Очень одиноко.
– Теперь я рядом.
Больше они не произнесли ни слова. Элиза молча, с глубокой грустью, глядела на ослабевшую маму.
Элиза добросовестно ухаживала за больной мамой. Любимым занятием Анны стало вспоминать вместе с дочерью былые времена.
– Помнишь, как замечательно мы жили, когда только приехали в Дели? – однажды спросила Анна.
День клонился к вечеру, тени становились все длиннее.
Элиза задумалась. Она вспомнила, как повсюду бегали обезьяны: карабкались на стены вокруг сада, взбирались на деревья, а иногда даже воровали еду с кухни. Элиза обожала этих обезьян.
– А какой у нас был сад! – продолжила Анна.
– Да, столько красивых цветов.
– Что правда, то правда.
Элиза посмотрела на мать. В глазах Анны стояли слезы.
– Да, мама, в Индии нам жилось хорошо. Помнишь лавки на Чандни-Чоук?
Анна улыбнулась:
– Чего там только не продавали!
– Да. Папа говорил, даже змеиное масло.
– Да. Говорил.
Так проходили дни, но по ночам покой Элизы нарушала тоска по Джаю. Даже если удавалось ненадолго уснуть, она тут же просыпалась от снов про взрывы. Элиза видела Джая, с ног до головы облепленного черной копотью, – иногда мертвого, иногда живого. По ночам Элиза писала письма. Это было единственное, чем она могла себя занять в такое время, не разбудив маму. Так Элиза написала несчетное количество посланий Джаю, но утром рвала все до единого и топила ими старую дровяную печь. Когда мама жаловалась на запах, Элиза говорила: «Просто печь уже совсем древняя». Элизе необходимо было как-то избавиться от боли, сбежать от собственных тягостных мыслей, но в голове неотступно крутились одни и те же вопросы. Какой будет ее жизнь, когда она выйдет замуж за Клиффорда? Что, если она так и не отучится от него шарахаться?
Шло время, а боль не ослабевала.
Но холмы и долины Глостершира, как и всегда в это время года, радовали глаз своей красотой. Кусты становились все более пышными, деревья шелестели свежими зелеными листочками. И голубое небо, и мягкий влажный воздух, и умеренное английское солнце – все это дарило Элизе утешение. Как отличалась здешняя природа от Раджпутаны с ее палящим зноем и сухим раскаленным воздухом! Пока мама спала, Элиза снова и снова внушала себе, что все к лучшему. А пока она будет оставаться с Анной столько, сколько потребуется.
Тянулись однообразные дни. В изоляции коттеджа Элиза то и дело прокручивала в голове слова Джая: «Я люблю тебя». Она говорила себе, что забудет его. Отныне смысл ее жизни – делать правдивые фотографии, и это исцелит ее разбитое сердце. По другую сторону линзы ей ничто не угрожает. Элиза будет смотреть на мир глазами наблюдателя. Как и в детстве, она рассудила, что рану лучше не бередить: надо подавить боль и скрыть ее ото всех. И пусть Элиза никогда больше не испытает истинного счастья, по крайней мере, воспоминания у нее никто не отнимет.
Анна почти ничего не ела, но когда Элиза захотела составить ей компанию во время одной из прогулок, та коротко кивнула и предложила устроить пикник. Они вышли через заднюю калитку в маленьком саду и зашагали по мощеной дорожке мимо многочисленных фруктовых деревьев Джеймса Лэнгтона. В детстве одним из любимых развлечений Элизы было взбираться вверх по узловатым стволам яблонь, сидеть на ветке и жевать украденные яблоки. Эта тайная забава приносила ей особое удовольствие, но потом о ней пришлось забыть. Однажды Джеймс застиг ее на дереве и потребовал, чтобы Элиза немедленно спускалась. Ему совсем не нравилось, когда дети лазили по его драгоценным яблоням. Со стучащим, как барабан, сердцем Элиза слезала слишком быстро. Она проделывала этот фокус множество раз, но в тот день ее нога зацепилась за ветку, и Элиза упала с яблони. Обошлось без переломов, но она сильно повредила ногу. Вдобавок пришлось выслушивать нескончаемые нотации о том, почему хорошие девочки не должны лазать по деревьям.
Пройдя несколько сотен ярдов, Элиза и Анна свернули во фруктовый сад. Элиза расстелила старый плед в шотландскую клетку и помогла Анне сесть на него. Потом Элиза открыла крышку маленькой корзины для пикника.
– Откуда она у тебя? – спросила Элиза.
– Ей уже много лет.
– И мы ею совсем не пользовались?
– Только один раз.
– Ну что ж, зато теперь пригодилась.
При мысли о том, что этот раз, скорее всего, станет последним, Элиза с трудом скрыла печаль.
А потом ей вспомнились другие пикники. Один из них – с Джеймсом Лэнгтоном. Она взглянула на небо. Несколько вялых птиц лениво перелетали с одного дерева на другое. Казалось, весь мир погрузился в дремоту. Элиза сняла кардиган.
– Тепло сегодня, да? – сказала она.
Анна сидела, опустив голову.
– Мама?
Анна взглянула на нее:
– Прости меня.
– За что, мама?
Та махнула рукой:
– Не знаю. За пикники, которых мы не устроили. И за все остальное.
– Но со мной ведь ничего ужасного не случилось, правда?
Анна улыбнулась, будто вдруг вспомнила о чем-то, чем хотела как можно скорее поделиться с дочерью.
– Лезь на дерево, – вдруг велела Анна. Сразу оживившись, она огляделась по сторонам. – Вот на это. Давай, лезь.
Обрадовавшись, что мама развеселилась, Элиза встала.
– Ты это серьезно?
Анна кивнула.
– Я, наверное, разучилась, – произнесла Элиза, прикидывая, с какой высоты придется падать.
– А я-то ломала голову, где ты все время коленки обдираешь.
– Но потом он увидел меня на яблоне, и загадка разрешилась?
Анна кивнула.
– Ну ладно, сейчас попробую.
Опор под ногами было достаточно, и уже через несколько секунд Элиза взобралась на свою когда-то любимую ветку. Она проверила, достаточно ли ветка крепка, чтобы выдержать вес взрослой женщины, и решила, что бояться нечего. А потом немного подвинулась вперед и села, свесив ноги.
Снизу доносился мамин смех.
– А еще я пела, – сказала Элиза.
– Что ты пела?
– Детские песенки.
Элиза запела «Хочу к морю», и через некоторое время мама к ней присоединилась. Они распевали во весь голос, а потом покатились от хохота, да так, что у Анны даже закололо в боку.
Элиза поспешно слезла.
– С тобой все нормально?
Анна кивнула.
– Вы с ним больше не общаетесь?
– С Джеймсом?
Вдруг стало тихо. Анна смотрела на Элизу, будто решала, о чем сказать, а что утаить.
– Он уехал с новой женой.
– Ну ладно, не будем портить такой замечательный день воспоминаниями о нем. Давай лучше поедим.
Мама захлопала в ладоши.
– А имбирное пиво будет? Обожаю имбирное пиво.
– Я не знала.
– Ты много чего не знаешь…
Элиза радовалась тому, что и в следующие два дня между ними царила гармония. Элиза не помнила, когда в последний раз видела Анну такой счастливой. Слова лились с ее языка мощным потоком, будто вода по трубе после прочистки давнего засора. А потом пришел почтальон. Писем Анне явно приходило мало – за то время, что Элиза здесь провела, не было ни одного. Но как только почтальон протянул ей конверт, Элиза сразу обратила внимание на индийскую марку. Она думала, напишет ей Клиффорд или нет, и жила в постоянном страхе. Ну а пока – с глаз долой, из сердца вон. Элиза не отваживалась надеяться, что в письме есть новости о Джае.
Раздался пронзительный мамин голос:
– Мне что-нибудь прислали?
На конверте значился адрес Анны, поэтому, как только мама вышла в коридор, Элиза протянула письмо ей. На какую-то секунду Элизу одолел соблазн открыть конверт самой, а потом сделать вид, будто она не заметила имени Анны.
Мама взяла конверт и поднялась в свою комнату, оставив Элизу теряться в догадках. Почерк она не узнала, но, разумеется, письмо от Клиффорда. Кто еще знает мамин адрес? Вот только почему Клиффорд написал Анне, а не ей?
Мама все не спускалась. Элиза подумала, что она прилегла вздремнуть, и решила пока навести порядок на старом чердаке, где Анна складывала разные ненужные вещи. Элизу не смущали ни пыль, ни запах сандалового дерева, хотя сейчас он ударял в нос сильнее, чем в ее детстве. А ведь она думала, что детям все кажется насыщеннее – и запахи, и цвета. Ей вспомнились одинокие летние дни, когда мама уходила выпить, а Элиза взбегала вверх по лестнице и забиралась под чехлы, наброшенные на сундуки и мебель. А через некоторое время Элиза вставала на цыпочки и выглядывала в маленькое слуховое окно. Поля напротив дома казались бесконечно широкими. Повсюду, согнувшись в три погибели, трудились крепкие работники, время от времени они выпрямлялись, потирая поясницу.
Элиза поглядела на эти «огромные» поля (на самом деле это были всего лишь небольшие прямоугольные участки земли), потом отложила в сторону несколько рулонов обоев и передвинула коробки. За ними к стене был придвинут старомодный кожаный кофр с металлическими заклепками, посередине перевязанный двумя холщовыми ремнями. Элиза присела на корточки, расстегнула застежки и повернула ключ в замке. Крышка открылась неожиданно легко.
Элиза сама не знала, что ожидала увидеть: наверное, думала, что кофр окажется полон. Вдруг она заметила бутылочку масла сандалового дерева. Так вот откуда запах! Внутри кофра обнаружился небольшой плоский чемодан. Элиза вытащила его, потом взяла бутылочку и поднесла к носу. Аромат пробудил воспоминания о Джае и окутал Элизу, будто передавая привет от него. Элиза поспешно положила бутылочку обратно. Она ведь повторяла себе, что жизнь продолжается, нужно забыть о Джае и научиться жить без него, вот и все, но сердцу не прикажешь. По крайней мере, пока она здесь, можно не думать о предстоящей свадьбе. И хотя Элиза изо всех сил старалась выбросить мысли о Джае из головы, стоило ей обнаружить частичку Индии, пролежавшую в кофре долгие годы, как она опять почувствовала, будто какая-то невидимая рука привела ее обратно в эту страну. Нет, не может быть, чтобы все было зря и обернулось ничем.
Спереди на чемодане была прилеплена багажная наклейка, на которой неотчетливо виднелся рисунок внушительного здания с подписью «Отель „Империал“, Дели». Внутри обнаружился прямоугольный предмет, завернутый в белую бумагу и перевязанный бечевкой. Элиза развязала узел, разорвала бумагу и достала полинявшую, покрытую пятнами фотографию в рамке: пара с маленьким ребенком. Элиза перевернула снимок и прочла адрес фотостудии в Дели.
Позже Элиза зашла в комнату Анны, чтобы спросить о людях на фотографии. Но когда Элиза открыла дверь, у нее упало сердце: в спальне стоял запах джина. Элиза подошла к Анне и убрала редеющие темные волосы с ее мокрого от пота лба. Как они отличались от густых волос Элизы! Ее охватила невыносимая печаль. Теперь она больше не осуждала маму, только жалела ее. Она осмотрелась по сторонам в поисках письма. Должно быть, Анну расстроило его содержание. Элиза почти сразу заметила бумагу в мусорной корзине. Письмо было разорвано пополам. Сложив две половины вместе, Элиза прочла послание от Клиффорда: он извещал Анну о помолвке с Элизой. Она надеялась найти упоминания о взрыве в Дели, но напрасно. Конечно, вряд ли Клиффорд стал бы писать Анне о судьбе Джая, но он вполне мог сообщить, уцелели снимки и фотопластины или нет.
День клонился к вечеру, тени за окном удлинялись. Элиза собиралась приготовить что-нибудь на ужин, но тут с кровати донесся свистящий вздох.
– Значит, уезжаешь, – заплетающимся языком выговорила Анна.
Это был не вопрос, а утверждение.
– Нет, мама. Я никуда не собираюсь, пока…
Анна перебила:
– Ты всегда сбегаешь.
– А ты всегда пьешь. Ну почему? Почему сейчас? Мне казалось, что ты всем довольна.
Элиза ждала ответа, но Анна только фыркнула и отвернулась.
– Мама!
– В последний раз я была всем довольна, когда тебе было лет пять.
– Моей вины в этом нет, – парировала Элиза, боясь, что мама опять будет осыпать ее упреками.
– Ты прочла письмо?
Элиза кивнула:
– Я собиралась рассказать тебе о свадьбе.
Анна поджала губы, потом произнесла:
– Но узнала я о ней только от Клиффорда.
– Прости, пожалуйста.
Элиза протянула Анне руку, но, когда та проигнорировала примирительный жест, снова опустила ее.
Анна слабо кашлянула и проговорила:
– Когда я узнала правду о твоем отце, тебе было всего пять лет.
– Ты про азартные игры?
– Нет, про его шлюху.
– В письме ты говорила, что это еще не все. Мама, что ты имела в виду?
Анна покачала головой и закрыла глаза. Элиза ждала, но, похоже, она уснула. После наступления темноты стало прохладнее. Элиза укрыла маму вторым одеялом и спустилась на первый этаж.
Спустя два дня Анна достаточно оправилась, чтобы сойти вниз. Элиза ухаживала за ней, суетилась вокруг нее целыми днями, а по ночам оставляла открытой и дверь своей спальни, и дверь спальни Анны на случай, если той что-нибудь понадобится. И однажды ночью Анна позвала дочь. Набросив халат, Элиза поспешила к маме.
Включив лампу у кровати, она увидела, что Анна медленно, печально покачала головой.
– У меня есть небольшой счет в почтовом банке в Челтнеме. Денег на нем кот наплакал, но все будут твоими.
– Мама, не надо сейчас об этом.
Анна открыла глаза, пробормотала что-то неразборчивое и снова прикрыла веки. У Элизы упало сердце. Анна все бормотала и бормотала, но слов было не разобрать. Элиза с содроганием вспомнила, как Анна напивалась. Но нет, это другое. Элиза тяжело вздохнула. В комнате повисла пугающая тишина, которую нарушало только натужное дыхание Анны. И мать, и дочь молчали. Но вдруг Анна застонала. Ее лицо исказила гримаса, она замахала руками.
– Мама, тебе что-нибудь принести?
Анна криво улыбнулась, а когда заговорила, ее голос звучал совсем слабо, чуть-чуть громче шепота. Элиза попыталась успокоить маму, но та лишь молча глядела на нее, а потом ее глаза наполнились слезами.
– Я поступила неправильно.
– Пожалуйста, перестань, тебе нельзя нервничать. Да и какое это теперь имеет значение?..
– Большое.
Анна замолчала. По ее щекам текли слезы.
Элиза не знала, что сказать: она понятия не имела, о чем речь.
Анна утерла слезы и коснулась руки Элизы, но потом закашлялась и еще несколько секунд не могла говорить. А затем Анна изменилась в лице, ее глаза свирепо блеснули. У Элизы замерло сердце, но слабая искра былого гнева погасла так же быстро, как и появилась: осталась только пустота во взгляде и тонкая, пергаментная кожа. Элизе все сложнее становилось вспомнить, что когда-то мама была другой.
Анна вцепилась в ее руку и попыталась улыбнуться, но в покрасневших глазах стояли слезы.
– Очень тебя прошу. Мне уже ничего не изменить, но если ты…
Повисла короткая пауза. Элиза силилась понять, чего от нее хочет Анна.
Тут мама снова закашлялась, и Элиза поднесла к ее губам стакан воды. Отпив маленький глоток, она слабо всхлипнула – этот звук напоминал испуганный писк зверька, – а потом произнесла:
– Может быть, тебе удастся все исправить.
– Ты о чем?
Анна набрала полную грудь воздуха, сдержала кашель и на одном дыхании выпалила:
– Хочу, чтобы ты нашла сестру.
Элиза в буквальном смысле слова открыла рот от удивления. Сестру? У нее нет сестры. Сколько Элиза себя помнила, она была единственным ребенком. Видимо, мама бредила. Между тем Анна погрузилась в сон. Ее дыхание было очень слабым. Несколько минут Элиза наблюдала за ней, потом тихонько спустилась на первый этаж.
Позже Элиза принесла бутылочку ароматического масла, чтобы перебить тяжелый запах болезни, но он по-прежнему витал в воздухе. Почуяв благоухание сандала, мама расплакалась. Элиза тут же унесла масло и оставила бутылочку в сарае, где этот запах никого не выведет из душевного равновесия.
Элиза пыталась расспросить маму, о какой сестре она говорила, но Анна как будто забыла о собственных словах. Более того – Элизе оставалось только бессильно наблюдать, как мама смотрела на нее так, будто не узнавала. И ни с того ни с сего мама вдруг прошептала:
– Твоя сводная сестра. Я один раз застала ее у нас дома. Грязная малявка.
После этих слов Анна погрузилась в забытье. Элиза сидела рядом и держала ее за руку, следя, как постепенно утекает ее жизнь.
А потом, совсем неожиданно, когда Элиза вышла из комнаты, чтобы заварить чай, сердце Анны перестало биться. Ей едва исполнилось шестьдесят. Сдерживая рвущийся из груди вой, Элиза сжала руку Анны в своей. И она наполовину спела, наполовину прорыдала для умершей матери одну из своих любимых детских песенок. А после этого Элиза плакала так, как не плакала никогда в жизни. Поздно, слишком поздно, и теперь пути назад нет.
Глава 31
Индия, июль
Взяв с собой только фотографию в рамке, найденную на чердаке, Элиза вернулась в Индию. Она уехала чуть больше двух месяцев назад, но казалось, будто прошла целая жизнь. Дом не принадлежал Анне, поэтому, как только ее смерть зарегистрировали и скромные печальные похороны завершились, у Элизы не осталось никаких причин задерживаться в Англии.
Сразу после приезда в Дели она поселилась в отеле «Империал» и попыталась разыскать фотостудию, где была сделана обнаруженная ею фотография. К сожалению, студия уже давно закрылась. Возможно, Элиза так никогда и не узнает, бредила мама или говорила правду. Единственное, что свидетельствовало в пользу того, что у Элизы действительно есть сводная сестра, – сходство между мужчиной на фотографии и ее папой, хотя на этом снимке он выглядел не так, как она его запомнила.
После Калькутты и Дели Элиза отправилась дальше, в Джурайпур. На вокзале ее встретил Клиффорд. Она спросила его о взрыве в Дели и узнала, что Джай оправился от полученных травм. Элиза была от всей души благодарна Клиффорду за то, что сообщил ей об этом, и сказала ему спасибо за доброту. Клиффорд, и без того порозовевший от невыносимой жары, сделался и вовсе багровым. Элизе стало его немного жаль. Она обещала, что постарается его полюбить, но в тот момент ясно осознала, что этому не бывать. Прежде чем отвезти Элизу к Джулиану и Дотти, Клиффорд сообщил, что ее снимки и фотопластины уцелели. Когда прогремел взрыв, все они, кроме одного комплекта, уже были отправлены Клиффорду в Джурайпур. У Элизы гора с плеч свалилась, но, когда Клиффорд поцеловал ее, она отчаянно старалась не думать о том, что после свадьбы одними поцелуями дело не ограничится.
Элизу со всех сторон окружили запахи Раджпутаны. Здесь ей легче было справляться с горем после смерти Анны. Элиза, как и всегда, старалась отгородиться от собственных чувств, и все же ощущение безнадежности неумолимо росло.
Первые два дня в доме доктора пролетели незаметно: скромный прием с коктейлями, чаепитие, игра в бридж. А после этого наступила такая жара, что из дома никто не выходил, и хотя Элиза старалась сохранять иллюзию, будто с ней все в порядке, казалось, словно по фундаменту ее жизни медленно ползли трещины. Вскоре Элиза совсем забыла влажный английский воздух и сдалась под натиском засушливого зноя пустыни.
Однажды утром она проснулась, пылая, будто в лихорадке. Ей приснился кошмар: она превратилась в красный огненный шар, заключенный в золотую клетку из языков пламени. Элиза разрыдалась, и Дотти ее услышала.
Хотя детей у Дотти не было, она отличалась поистине материнской заботливостью. Над мужем подруга кудахтала, как наседка, а теперь взяла под свое крыло и Элизу. Намерения у Дотти были добрые, но Элизе отчаянно хотелось зажать уши и прокричать, чтобы та вышла и оставила ее в покое. Но Дотти, воплощенная доброта, заботливая подруга, ничем не заслужила такого обращения. Однако Элиза жаждала погрузиться в свое горе с головой, а не выслушивать постоянные подбадривания. И хотя Дотти как могла уговаривала Элизу одеться и сойти вниз, та отвернулась к стене, молча кипя от ярости.
Читать бесплатно другие книги:
