Чёрная жемчужина Аира Зелинская Ляна

— Не знаю… может быть. И как говорил мой дядя Готье Бернар, на плантации обязательно нужен толковый управляющий, который будет держать их в строгости, а проще говоря — бить… Но я не стану наказывать рабов. Это бесчеловечно. Это просто ужасно — быть проданным в рабство! И в Старом Свете хоть его и зовут «старым», — она снова усмехнулась, — но там уже давно нет никаких рабов. Это здесь Старый Свет, а Новый — там. И кто знает, — она пожала плечами, — может быть, в будущем… В Марсуэне я бывала на фабрике по переработке хлопка, там уже многое делают машины из того, что раньше делали люди. И на Всемирной выставке в Хрустальном дворце я тоже видела странные машины, которые, как было заявлено, могут передвигаться без помощи лошадей и даже пахать землю! Это всё было так удивительно, что я подумала — может быть, когда-нибудь машины заменят и рабов на плантациях?..

Летиция не знала, что такого было в её словах, но она впервые увидела, как Эдгар улыбается. И он не просто улыбался, он рассмеялся и покачал головой, глядя на неё таким странным взглядом, будто увидел что-то диковинное. Но это был не смех осуждения, и не обычная насмешка над женской фантазией или глупостью. Улыбка разом преобразила его лицо, убрав с него всю серьёзность и отстранённость, и казалось, омолодила его лет на десять, превратив в мальчишку. И Летиция невольно рассмеялась в ответ.

— …Я сказала что-то очень глупое, да? — спросила она, приложив салфетку к губам и стискивая пальцами ножку бокала с вином.

— Вообще-то… Ты сказала то, о чём я многократно думал и сам, — ответил он, продолжая улыбаться, — я ведь учился в Старом Свете, и по образованию — инженер. И даже бывал в Хрустальном дворце и видел то, о чём ты говоришь. И до того, как я всё потерял, до того, как по стечению обстоятельств стал горе-плантатором, я работал на строительстве первой железной дороги, соединившей Реюньон и Вале-де-Мэй… Там, где раньше были телеги, мулы и дилижансы, теперь можно ехать первым классом в десятки раз быстрее. И я тоже думаю, что Альбервилль с его рабами давно и бесповоротно устарел. Он как черепаха, которая ползёт куда-то по старинке, пока основной мир летит вперёд на всех парах. И то, что ты сказала о машинах, которые заменят рабов… и остальное — это совпадение в наших мыслях, — он разом перестал улыбаться и добавил тихо, отодвигая в сторону бокал, — это было так, будто ты заглянула в мою душу, Летиция.

Её бросило в жар. Она поспешно стянула шаль, чувствуя, что почти задыхается, и выпила остатки вина, пытаясь скрыть своё смущение. У неё закружилась голова от одного этого взгляда, от его голоса, и от того, как он сказал последние слова. И где-то под рёбрами всё мгновенно скрутило в тугой клубок. А Эдгар всё смотрел, не отпуская, удерживая её взгляд своим, скользя им по губам, по шее, по плечам так, что Летиции казалось: под платьем запылает кожа.

— Ты сказал, что всё потерял… как это случилось? — спросила, наконец, пытаясь разорвать невыносимо-жаркую тишину, повисшую над столом.

Он говорил сухо, глядя куда-то в темноту, пронизанную сияющей вуалью светлячков. О своей жене и дочери, о пожаре, о том, как отец не ладил с матерью, как безумие медленно поглощало их семью, и о том, что не хочет быть плантатором…

Летиции казалось, что он говорил ей всё это потому, что в чём-то их истории похожи. Каждый из них оказался здесь не по своей воле. Каждый из них что-то потерял. Каждый был связан по рукам обстоятельствами и бежал от чего-то в этот край болот. И это странным образом их сближало. Их сближало всё, и даже то, что они говорили друг с другом на «ты» вопреки всем правилам вежливости и приличий. Они словно два человека, связанные общим преступлением, общим секретом или тайной, словно две души, прожившие общую жизнь в каком-то далёком прошлом. Почему она чувствовала именно так? Может, это всё магия того зелья, что дала им Мария?

И даже будущее их тоже странным образом похоже. Он должен жениться на Флёр, чтобы избежать последствий грядущего банкротства, а она должна устроить свою жизнь, уехав к деду, которого совершенно не помнит.

Они говорили так долго и увлечённо и даже не заметили, как ночь опустилась в долину Арбонны, а над болотами встала луна — большая, жёлтая и круглая, как кукурузная лепёшка, чуть надкушенная по нижнему краю. Над столом летали мотыльки и светлячки, бились в стёкла фонарей и иногда падали на стол, опаленные пламенем.

Лягушачьи трели перемежались уханьем речного филина, и где-то на отмелях резвились выдры, с шумом прыгая с пирса в воду. Но Эдгар и Летиция почти не слышали этого, перейдя с грустной темы прошлого на разговоры о Старом Свете, и только когда со стороны протоки появились собаки, размахивая хвостами, стало понятно, что уже поздно. За ними следом появились Шарль и Грегуар. И хотя их приветствие было коротким, и они оба тут же ушли, но воцарившаяся за столом непринуждённая атмосфера разбилась вдребезги.

Сразу стало как-то прохладно, с Арбонны потянуло свежим ветром. Летиция заметила, что часть свечей давно погасла, и они сидят в полутьме, а это — как минимум — неприлично. И что бутылка вина ими выпита, и в голове сумбур, а в ногах тяжесть. И ей давно пора откланяться, но встать и уйти сейчас отсюда — это худшее наказание на свете. Ведь с каждым сказанным друг другу словом желание оставаться здесь, за одним столом с Эдгаром, становилось только сильнее. Но это было глупо и опасно. Это всё равно, что утолять жажду морской водой, ведь с каждым глотком пить хочется только сильнее.

— Кажется, я злоупотребил твоим временем, — Эдгар отложил салфетку и встал, — уже ночь, и ты, наверное, устала. Извини… Отец Джоэль сказал, что он проведет ритуал завтра вечером, на закате.

— Да, конечно, — пробормотала она, глядя в тарелку перед собой.

Он подошёл к ней и помог отодвинуть стул. Но прежде чем она поднялась, его руки подхватили упавшую вниз шаль, и Летиция почувствовала, как снизу-вверх по плечам скользнули его горячие ладони, набрасывая тонкую ткань. Она замерла, впитывая это прикосновение, чувствуя, как кружится голова и останавливается сердце, ощущая каждой клеточкой своего тела исходящее от Эдгара тепло и понимая, что вот прямо сейчас она падает в омут, вернуться из которого уже нельзя. Что если сейчас он возьмёт её за руку и поведёт за собой — она пойдёт. Даже не спросит куда. Потому что она похожа на одного из миллиона этих светлячков, этих глупых созданий, которые летят прямо в огонь, чтобы обжечь крылья и в итоге погибнуть.

Но он не взял её за руку и даже не посмотрел в глаза. Он попрощался как-то сухо и торопливо и быстро ушёл, пожелав доброй ночи. А Летиция подумала, что, наверное, это и чувствуют светлячки, попадая в пламя. Этот ожог разочарования. Но ведь именно это и правильно. И Эдгар поступил очень благородно. Но сейчас ей казалось, что она ненавидит и его, и себя. Его за это благородство и силу воли, а себя за эту слабость и то, что она не в силах подавить свои желания.

Она поднялась к себе в комнату, заперла дверь на засов, упала на кровать и беззвучно заплакала.

Глава 30. Ритуал

Это было ошибкой — оставить Летицию здесь.

Но Эдгар не понимал этого в то утро, когда выторговал у судьбы два лишних дня, чтобы побыть с ней рядом. И когда Эветт кричала на него, называя безумцем, тоже не понимал. И когда Рене Обьер отговаривал его от этой затеи…

Он ведь просто хочет ей помочь, сделать как лучше. Всего лишь два дня, что в них такого? Они ему нужны, очень нужны, для того чтобы разобраться во всём.

Понял, что они были правы лишь тогда, когда стало слишком поздно. Когда Летиция вошла на веранду… Когда начала говорить... Он понял, что с каждым словом, с каждым взглядом он всё глубже тонет в пучине её очарования и собственного острого желания, чтобы так было всегда. Чтобы она сидела с ним за столом не только сегодня, а каждый вечер изо дня в день. Чтобы говорила и улыбалась ему, смущённо трогая рукой локон на плече…

И, глядя на Летицию, он понимал, что чувствует проклятое притяжение даже лёгкими, с наслаждением вдыхая отравленный воздух между ними, он чувствует его кожей, губами, пальцами, которые покалывает от желания дотронуться до неё.

Но самой адской пыткой было смотреть, как она испытывает то же самое, как она вся горит. Как дрожат её руки, как улыбка замирает в уголках губ и трепещут ресницы, и она гладит пальцами ножку бокала, пытаясь унять волнение, а он как безумец следит за этим движением и представляет так ярко, как эти пальцы вот так же касаются его щеки…

Смотреть и не иметь возможности сделать шаг навстречу.

Весь день он думал о том, как решить ситуацию с Лавалями. Вспоминал всех знакомых, перебирал варианты, где можно занять денег и откупиться от банка. Но, увы, ещё три недели назад всё было не так плохо, а сейчас ни один ростовщик в городе не ссудит ему даже сто экю.

И вот оно, его счастье, сидит напротив, а он бессилен что-либо сделать. И весь его план, вся его надежда — колдовство отца Джоэля и ритуал, который должен помочь и освободить их друг от друга.

К чёрту ритуал! Да он не хочет этой свободы! Не хочет обрывать эту связь…

Он хочет утонуть в ней и раствориться, ведь это притяжение взаимно. И он видит в глазах Летиции, что она испытывает те же самые чувства.

Какая же это пытка…

Шарль сегодня утром долго и упорно убеждал его отвезти Летицию в Альбервилль. Раз он против женитьбы Грегуара на ней, то пусть снимет ей дом на Высоком Валу. Как он сказал, с её нынешней репутацией, после всего, что о ней говорили в городе, после всего, что уже произошло, это будет вполне себе выход для них. И кто знает, как ещё с ней поступит Анри Бернар, когда вся эта история дойдёт до его ушей. Может, он и выставит её с плантации.

Конечно, в чём-то дядя был прав, и Летиции не стоило здесь находиться. Но, увы, Эдгар ничего не мог с собой поделать. Он, разумеется, мог просто попросить Рене отвезти её к деду, сказав, что они приплыли вместе из Альбервилля, и можно было сделать это прямо сегодня, прямо сейчас, или ещё вчера, но…

…но это было выше его сил. Он вырвал у судьбы эти два дня. Эту небольшую отсрочку, которая для него была так же ценна, как для любого приговорённого к казни лишние два дня жизни.

И он понимал, что это всё зелье, что это притяжение нужно просто преодолеть, дождаться ритуала и всё. Но стоило мыслям вернуться к Летиции, вспомнить, как она смотрела на него и смущалась, то краснея, то бледнея, вспомнить слёзы благодарности в её глазах, тонкие пальцы, сжимавшие чашку, её губы, и сила воли покидала Эдгара напрочь.

В какой-то момент, сидя за столом, глядя на дрожащее марево светлячков и слушая её рассказ о Марсуэне, он осознал, что с каждым мгновеньем запутывается всё сильнее и сильнее, и чем дольше Летиция здесь, тем труднее ему будет её отпустить. Но здравый смысл на этот раз проиграл битву его сердцу, хотя он уже начинал понимать, что никаким зельем не оправдаешь то, что он чувствует сейчас. Не только физическое желание… Ему нравится не просто быть рядом с Летицией, касаться её и целовать. Нет, ему хочется большего — заботиться о ней, оберегать, знать, что следующим утром она будет сидеть здесь же, рядом с ним… Что она будет ждать его по возращении домой и встречать на крыльце… Ему нравилось представлять это. Нравилось просто наблюдать за ней, слышать её голос и чувствовать исходящее от неё тепло, то тепло, которое может дать только кто-то родной, находящийся рядом. Впервые за эти годы в его жизни появился человек, которого приняло его сердце, и сердце не хотело с ним расставаться.

И рядом с ней даже эти чёртовы болота, казалось, наполнены каким-то волшебством, а не гнилой водой и аллигаторами.

У него давно не было такого чудесного вечера, и он едва не придушил Шарля за то, что тот вообще явился домой, прервав их уединение. И лишь какими-то остатками рассудка, не растворившимися в омуте этого сладкого безумия, Эдгар понимал, что они не могут оставаться на этой веранде всю ночь. Как бы ему этого ни хотелось. А когда пришло время прощаться, он едва удержался, чтобы не взять Летицию за руку, но вовремя увидел в её глазах, что это им уже точно не преодолеть. Если он сейчас возьмёт её за руку, то она пойдёт за ним, и никакая сила в мире не сможет их разъединить.

Он сбежал так поспешно, как только мог. Окунул голову в ведро с водой на кухне, перепугав до смерти Лунэт, и, схватив жемчужину, пошёл к отцу Джоэлю.

— Забирай её вместе с этим проклятьем, — произнёс хрипло, сдирая с шеи галстук и швыряя его в угол, — только освободи нас от всего этого!

Он бросил жемчужину в глиняную плошку, стоявшую на табурете, и она глухо стукнула, закачалась, ловя поверхностью блики от огарка свечи и переливаясь в дрожащем свете даже ярче, чем обычно.

— Проведи этот ритуал как можно скорее, и я сразу же после этого сниму с тебя кандалы и отпущу на все четыре стороны!

Отец Джоэль уже мог сидеть, его раны заживали на удивление быстро. Он облокотился и положил жемчужину на ладонь, поднёс ближе, вглядываясь в её чёрное нутро, и его глаза вспыхнули, загоревшись почти таким же блеском, как переливы перламутра. Он бережно спрятал её в мешочек на груди, тот, в котором ньоры обычно носят гри-гри, и кивнул со словами:

— Я всё сделаю, мсье Дюран, завтра на закате. Нужна мука, чёрный петух, бутылка рома и табак. И кое-какие травы — у вашей кухарки они есть. Прядь волос, её и ваша…

— Хорошо, всё будет. А после я тебя отпущу, — добавил Эдгар, уходя.

— Да, мсье Дюран, отпустите, — как эхо повторил отец Джоэль, — вы правильно поступаете. Да вознаградит вас Великий Эве!

Последних слов Эдгар уже не слышал. Он вышел, не зная, куда себя деть. Прихватил с кухни бутылку рома и стакан, поднялся наверх и быстро направился в свою комнату, стараясь не смотреть на дверь гостевой спальни, за которой скрылась Летиция. Служанка принесла кофейник и чашку, и он уселся в кресле, не зная, зачем вообще ему кофе сегодняшней ночью.

А если она придёт?

Нет, она не придёт.

Он налил ром и выпил залпом, а потом ещё раз. На что он надеется? Он отдал жемчужину, и предназначение даппи выполнено, ей больше незачем к нему приходить. Но он всё равно просидел полночи, прислушиваясь к звукам за окном, пытаясь утопить в роме своё отчаяние.

Она не пришла.

А на следующий день всё стало ещё хуже. Не считая похмелья и тоски, появилось ещё третье обстоятельство, которое угнетало похуже первых двух.

Теперь Летиция его избегала.

Она не вышла к завтраку, сославшись на нездоровье, и отвергла его попытку пригласить врача. Обед тоже просидела в своей комнате, и когда вернулась служанка, что относила ей в комнату лимонад, то на вопрос Эдгара о самочувствии гостьи, ответила, что гостья так-то здорова, просто сидит в кресле и смотрит в окно.

И он метался, как раненый зверь, не зная, что ему делать. Понимал умом, что это правильно. Им не надо видеться, ни к чему хорошему это не приведёт. Она это понимает, и он это понимает, но только от мысли, что она не хочет его видеть, что она обижена, внутри всё разъедало, будто он хлебнул уксуса.

Она права. И вряд ли ей нужны объяснения о том, почему он женится на другой. Нет, он должен был послушать их всех — Эветт и Шарля, и отправить её вместе с Рене на Утиный остров ещё вчера.

Глупец!

Он почти не замечал приготовлений к свадьбе, благо Эветт взяла на себя все эти хлопоты, оказавшись, наконец, в своей стихии. А Эдгар бессмысленно соглашался со всем, что она предлагала, а сам то и дело поглядывал на окно гостевой спальни, ожидая увидеть знакомый силуэт.

Шарль смотрел на него с пониманием, и от этого становилось только хуже. Хотелось врезать ему кулаком и стереть с лица это страдальческое выражение сочувствия. Хотелось взять ружьё и идти на болота — стрелять по кочкам, по аллигаторам, выть на луну или что там ещё полагалось безумцам в его семье? И поэтому, когда солнце коснулось деревьев в долине Арбонны, Эдгар с облегчением отправился в кладовку, где держали отца Джоэля.

Всё наконец-то закончится.

Они ушли далеко от дома: не хватало ещё, чтобы кто-то застукал хозяина за колдовскими ритуалами. Обогнув тростниковое поле, спустились к реке. Там, на илистой косе, которая не заросла травой, ещё днём ньоры разложили костёр.

Отец Джоэль опустился прямо на землю, стянул рубаху и принялся неторопливо раскладывать необходимое. Чиркнул огнивом, и костёр вспыхнул ярко — сухие дрова и масло сделали своё дело. Бросил что-то в пламя и зажёг в плошке масло с травами. Затем стал сыпать муку, сплетая на высохшем иле причудливые узоры веве: большой вытянутый глаз с круглым зрачком посредине, а вокруг — странные символы. Острым ножом отрезал петуху голову, и тот задёргался в предсмертных конвульсиях, окропляя рисунок кровью, а отец Джоэль то ли пел, то ли бормотал себе под нос что-то, закрыв глаза и раскачиваясь в такт собственному голосу. Растёр в пальцах сухой табачный лист, посыпая веве пылью, а сверху сбрызнул ромом из бутылки.

Летиция появилась из темноты, точь-в-точь как в прошлый раз на кладбище в Альбервилле. Правда, в этот раз она не распускала волосы и не танцевала. Она остановилась молча по другую сторону костра и смотрела на Эдгара сквозь огонь.

В этот раз не кружилась голова, и не было никаких видений, хоть всё и казалось каким-то нереальным: чёрное лицо жреца, покрытое кровавыми разводами, и сладковатый дым над плошкой.

Эдгар обошёл костёр и остановился рядом. Хотел что-то сказать, но слова не шли с языка. Да и что тут скажешь? Что они оба сошли с ума, раз верят в то, что их спасёт ром, мука и петушиная кровь?

— Ты веришь в то, что это поможет? — тихо спросил Эдгар, внутренне усмехнувшись тому, как много в нём изменилось с тех пор, как он вернулся на эти болота.

— А что нам остаётся? — ответила Летиция, не сводя глаз с отца Джоэля.

Жрец встал, подошёл, пошатываясь, и в свете костра его тёмное тело отливало бронзой. Он протянул Эдгару бутылку со словами:

— Пейте! По очереди. Три глотка.

А сам вернулся к веве и остановился рядом, раскачиваясь в такт собственному бормотанию.

Эдгар посмотрел на бутылку, и в голове всё ещё билась пульсом мысль, что, может, не стоит этого делать? Не стоит терять это волшебство, которое возникло между ними? Потому что сейчас ему, как никогда, хочется жить, дышать и чувствовать, хочется думать о будущем и строить планы. И если с тремя глотками это исчезнет, то что останется в его жизни? Эта бутылка в его руках как приговор, как черта, которая отделяет белую полосу жизни от чёрной, и что будет за этой чертой он не знал. Вернее, знал…

Жизнь с нелюбимой женщиной среди болот и аллигаторов. Порка рабов, вечерний джулеп, встречи с Рене и поездки в Альбервилль на праздники. И бессмысленность. Череда дней, в которой каждый новый день ничем не лучше предыдущего.

— Прежде, чем мы выпьем это… прежде, чем расстанемся и всё исчезнет, — произнёс он хриплым голосом, — я хочу это запомнить…

Эдгар шагнул к Летиции, обхватил одной рукой за талию, притянул к себе и поцеловал.

Он хотел запомнить вкус её губ, тепло её тела и это головокружение… Запомнить сумасшедшее желание, бросающее его в пропасть... Запомнить это мгновенье счастья…

Он думал, что она его оттолкнёт, но Летиция вцепилась пальцами в его плечи и подалась вперёд. Просто утащила в омут своего взгляда, прильнула и ответила на поцелуй. И он тонет, и нет сил вынырнуть на поверхность… да и не хочется. Её поцелуй был таким, что он едва не выронил из рук чёртову бутылку. И она целовала его, будто вдыхая последние глотки воздуха, и он чувствовал то же самое: если сейчас оторвётся от неё, если разомкнёт руки хоть на миг — задохнётся и умрёт.

Что-то с шипением лопнуло в костре, огонь взметнулся вверх снопом искр, окрасившись голубым, и клубы думы взметнулись в тёмное небо.

Летиция разжала руки и отстранилась. Они стояли, тяжело дыша и глядя друг на друга несколько мгновений, а затем Летиция взяла бутылку у него из рук и сделала три глотка, закашлялась, вытерла губы рукой и вернула бутылку.

— Прощай, — произнесла тихо, не глядя ему в глаза, развернулась и ушла в темноту быстрым шагом.

Когда всё закончилось, Эдгар ещё долго стоял и смотрел, как опадают в костре языки пламени, как медленно темнеют угли и едкий дым стелется понизу и жмётся к воде. Жрец собрал свои вещи, затёр ступнями рисунок на земле и, взяв тушку петуха, направился к дому — Эдгар разрешил ему остаться на плантации до утра.

Ему казалось, это будет как-то иначе. Что всё отступит разом и отойдёт в прошлое, станет как-то безразлично. Что уйдёт эта саднящая боль. Но он стоял, смотрел на огонь и не ощущал никаких изменений внутри, разве что ром слегка затуманил голову. Наверное, ему стоит пойти и лечь спать. А завтра утром всё будет иначе.

Он вернулся в дом и велел Ною на рассвете отвезти Летицию на пристань — первый пароход приходит как раз утром. А сам пошёл к себе и устало опустился в кресло. Служанка по привычке принесла кофейник и чашку и поставила на столик у окна. Он посмотрел на него и горько усмехнулся. Зачем ему на ночь кофе? Зачем теперь?

Дурак!

Затем, что вчера он был почти уверен, что она придёт. Он ждал её, но она так не пришла. А сейчас он хотел бы этого. И был почти уверен, что Джоэль соврал, и это притяжение не исчезнет, а ром, который они пили только что, это просто ром.

Или он хочет в это верить? Или он так отчаянно хочет, чтобы всё так и осталось?

Эдгар встал и принялся ходить по комнате.

Ничего не изменилось. И он очень хочет её снова увидеть. И снова поцеловать… Прикоснуться… Так же сильно, как и до этого ритуала. А, может, даже сильнее, помня о том, как она целовала его у костра.

Ему не стало легче. И притяжение никуда не делось — чёртов жрец наврал! Завтра утром он велит выпороть его кнутом, если, конечно, застанет на месте.

А если ритуал не поможет? Что теперь делать? Что вообще делать дальше с этой внутренней болью, которая выматывает и сводит его с ума? Потому что всё, чего он хочет сейчас — это пойти к комнате для гостей, куда ушла Летиция, и постучать в дверь. Она впустит его, а он…

…он закроет за собой дверь и останется с ней, и они продолжат всё с того самого места, на котором закончили в ночь урагана.

Он взял бутылку и плеснул себе рома. Ему снова хотелось напиться. Кажется, в последний раз он так сильно хотел напиться, когда потерял жену и дочь. И сегодня он снова теряет ту, кто ему дорога, и он отчаянно не хочет её терять!

Может, просто ритуалу нужно время, чтобы всё подействовало? Может, просто лечь спать, а утром всё изменится?

Не изменится…

И утром она уже уедет. И может быть, он никогда её больше не увидит. Скорее всего, не увидит…

Нет! Только не это…

А может, всё-таки пойти и постучать в дверь гостевой комнаты? И если Летиция ему откроет, если впустит его, то плевать на всё… Ему нужно это. Её тепло и ощущение любви, то ощущение счастья, которое возникает только рядом с ней. Потому что всё в ней дарит ему счастье.

Ему нужно её целовать и чувствовать, как она отвечает на его поцелуи, ему просто необходимо это, хотя бы один раз… Один раз побыть с ней счастливым и живым. Зарыться лицом в её волосы, вдохнуть её запах, снова ощутить вкус её губ и кожи, шептать ей на ухо о том, как она сводит его с ума. Сгрести в охапку и любить долго и нежно, зная, что тебя любят в ответ, а потом обнимать её до самого рассвета, лежать, перебирая пальцами пряди её волос, и слышать, как она тихо дышит и прижимается во сне к его плечу, а потом…

А что потом? Что ты будешь делать утром, идиот? Отправишь её на пристань? И что останется для неё?

К чёрту всё!

Он спустился вниз, нашёл Ноя и велел ему заложить коляску. Ньор таращился на Эдгара, видя, что за окном уже ночь, и не понимал, куда это тот собрался. Но безумный блеск в глазах хозяина и угроза быть выпоротым подействовали, и он помчался, на ходу натягивая рубаху. А Эдгар плеснул в лицо воды, пригладил волосы, взял свечу и поднялся наверх. Остановился у гостевой комнаты и занёс руку, чтобы постучать.

Ты совсем спятил? Что же ты творишь?

Но он постучал.

Летиция открыла дверь почти сразу, словно стояла с другой стороны и ждала этого стука. Они смотрели друг на друга одно мгновенье, но и этого хватило, чтобы в её глазах Эдгар увидел отражение собственных страхов. Летиция сделала шаг назад, не спрашивая ни о чём. И он вошёл, остановился напротив и поставил свечу на комод. Они стояли и молчали, глядя друг другу в глаза. А потом Эдгар медленно коснулся рукой её ладони, наощупь, не размыкая взгляда. Их пальцы переплелись, и в то же мгновенье он притянул её к себе, обнял порывисто, крепко, зарываясь в волосы лицом и шепча хрипло:

— Я не знаю, когда подействует этот ром! Или перестанет действовать то чёртово зелье! Не знаю, когда это прекратится… Может, через час, может, через два… Может, оно вообще не поможет! Может, жрец соврал… А утром я женюсь на другой. Я боролся сколько мог, Летти, но я больше не могу! Прости меня, Летти… Тебе придётся уехать прямо сейчас. Эту ночь ты проведешь у Обьеров.

— Уехать сейчас? Эдгар! О, Боже мой, нет! Нет! Не сейчас! — воскликнула она, привставая на цыпочки, цепляясь пальцами за его рубашку и прижимаясь ещё сильнее.

И всё сломалось в нём от этих слов.

— Господи, Летти! — голос сорвался, и, покрывая поцелуями её волосы, гладя беспорядочно её шею, руки и плечи, он шептал что-то совершенное безумное: — Скажи, чтобы я ушёл! Прогони меня, слышишь? Прогони! Сам я не уйду! А я не должен быть здесь… Я не могу так с тобой поступить…

Она подняла лицо, которое прятала у него на груди, и он увидел на её щеках слёзы. А потом она обхватила его шею руками и, притянув к себе, поцеловала так, как будто отпускала на эшафот.

— Я не могу… Не могу тебя прогнать, — шептала она, запрокинув голову. — Не хочу. Не уходи! Пожалуйста, не уходи, пожалуйста… Останься до утра.

Это была последняя капля. То, как она это сказала. Как просила… Не осталось в их мире никакой твёрдой почвы, ничего, кроме ощущения того, что нельзя размыкать рук, нельзя отпускать друг друга…

Эдгар целовал её губы, шею, плечи и снова губы, прижимая к стене, понимая, что вот и всё, это — край. Край пропасти, в которую он, падая, утащит за собой и её. Но он был пьян ею, совершенно пьян её желанием, этими словами и поцелуями. И он тонул и не мог дышать без неё. И даже эта тонкая ткань платья под его пальцами была невыносима, потому что разделяла их.

Они, как птица, у которой два крыла, и убери одно — они разобьются.

— Массэ Эдгар? — раздался где-то на лестнице голос Ноя. — Коляска готова. Массэ Эдгар?

Он отстранился резко, и схватив Летицию за плечи, прошептал хрипло:

— Нет! Слышишь? Нет! Мы не должны этого делать… Идём, я отвезу тебя к Обьерам. Я не могу так, Летти! — он обхватил руками её лицо. — Я не могу так с тобой.

Он развернулся, оглядывая комнату, схватил её саквояж, который она уже сложила для отъезда, потом взял её за руку и потащил за собой.

Они ехали молча. Мчались по ночной дороге так, будто сзади разверзся ад, и только луна освещала эту странную пару.

Мсье Обьер был, конечно, удивлён позднему визиту, но быстро понял в чём дело, вглядевшись в лицо Эдгара, и лишь покачал головой. Он отошёл деликатно в сторону, чтобы дать им проститься.

Эдгар сделал шаг назад и, глядя в глаза Летиции, выдавил из себя:

— Прощай, Летти! И прости меня… за всё, — и ушёл торопливо в сумрак, даже не оглянувшись.

***

Эдгар сидел полночи и пил ром у себя в комнате, а под утро забылся тяжёлым сном. Но утро не принесло облегчения. Наоборот. Это было очень скверное утро.

Ничего не изменилось.

Боль не прошла. Не прошла тоска. Его душа — как одна сплошная саднящая рана, а первые лучи солнца, что разбудили его, словно соль, которой эту рану щедро осыпали.

Он проснулся с этой болью, встал на рассвете, взял ружьё, выгреб все патроны, которые нашёл в шкафу Шарля, и ушёл на болота. Долго стрелял по кочкам, распугав всех аллигаторов и пеликанов, и бросил это занятие, только увидев, что к нему идёт дядя, приглаживая торчащие во все стороны волосы. Слушать нотации Шарля ему не хотелось, и, сунув ему в руки коробку с оставшимися патронами, Эдгар торопливо направился обратно. Пересёк задний двор, вошёл в дом через кухню, мимоходом заглянув в кладовку. Он и не думал застать тут отца Джоэля, был уверен, что фальшивый святой отец давно покинул плантацию, но тот сидел на тюфяке, уже одетый в новую рубаху и подпоясанный широкой сизалевой верёвкой. Держал в руках миску с джамбалайей* и неторопливо ел, щурясь на широкий луч солнца, падающий сквозь зарешёченное окно.

*джамбалайя — креольское блюдо на основе риса.

— Ты мне соврал, да? — Эдгар направил на него ружьё. — Всё это был фарс? Этот ритуал и ром… Ничего ведь не изменилось! Ты просто хотел, чтобы я поверил? Чтобы отдал жемчужину?

— Разве к вам снова приходила даппи, мсье Дюран? — спокойно спросил жрец, отставляя миску и чуть кося глазом на дуло ружья. — Или вам снова снились кошмарные сны?

— Нет, я не о даппи! И не о снах! — резко ответил Эдгар. — Я о том колдовстве Марии! О притяжении, про которое ты мне говорил! Твой ритуал не помог! Может, ты всё придумал? — он прищурился. — И я даже не знаю, что меня удерживает от того, чтобы не застрелить тебя за вчерашний спектакль!

— Вы хотели избавиться от проклятья, мсье Дюран. И вот — его больше нет. К вам больше не приходит даппи, и вы не видите страшных снов, — ответил Джоэль всё также спокойно, — вы хотели избавиться от притяжения — и я избавил вас от него. Эк Балам снова обрёл своё сердце, а ваше сердце теперь на месте. Круг замкнулся, и нет больше никакого притяжения.

— Как это нет! Чёрт бы тебя побрал! — Эдгар приблизил ружьё, почти воткнув его в грудь жреца. — Как это нет, когда мне жить не хочется? Когда я чувствую всё то же самое, только в тысячу раз хуже! И если это не притяжение, если это не ваше чёртово зелье, то что это ещё может быть? У меня будто огромная дыра вместо сердца! И я очень хочу проделать такую же дыру и в твоём, за то, что ты меня обманул.

Жрец смотрел на него, не сводя глаз, а затем медленно встал, держась рукой за стену. Эдгар поднял дуло ружья, и сейчас оно смотрело Джоэлю прямо в сердце.

— Это не притяжение, мсье Дюран, — он развел руками, — нет больше никакого притяжения. Джоэль — не обманщик. Вы вернули сердце Эк Балам, а Джоэль вернул духам то, что они дали. Ваше осталось с вами, потому что у Великого Эве всё должно быть в равновесии.

— Что ты несёшь? — зло спросил Эдгар. — Что ты там такое вернул духам, если всё осталось, как было! Если нет притяжения, то что тогда чувствую я?

— Может, это просто любовь. Без всякого притяжения. Подарок от Великого Эве, — Джоэль скупо улыбнулся.

— Любовь? Подарок? По-твоему, это смешно? — Эдгар надавил дулом ружья, упираясь жрецу им прямо в грудь. — Я ведь могу и убить тебя, забрать жемчужину назад, и мы проверим, было ли, вообще, всё это реальностью! Или… Если ты хочешь жить, тебе придётся придумать какое-нибудь лекарство от всего этого.

— Нет лекарства от любви, мсье Дюран, — жрец снова развёл руками, и на его лице отражалось искреннее недоумение, — я не знаю таких лекарств. Но, если вы хотите её забыть, я могу сделать новое зелье, которое породит другое притяжение… Вы ведь женитесь… если хотите, я могу сделать его для вас и вашей будущей жены…

— Что? — не дал ему договорить Эдгар. — Ты, верно, спятил? Притяжение к Флёр? Вот за это тебя точно стоило бы застрелить! — он покачал головой и, медленно опустив дуло ружья, бросил раздражённо: — Проваливай отсюда! Уходи прямо сейчас! И не попадайся мне больше на глаза!

Джоэлю дважды говорить не пришлось, он подхватил котомку и быстро исчез за дверью, пожалуй, даже слишком быстро для раненого.

Любовь? Это любовь? Не может быть…

Да его наизнанку выворачивает, и всё горит внутри так, что кажется, будто выпив тот ром вчера, он совсем сошёл с ума. Любовь…

Но где-то внутри, в глубине души, он уже давно знал правду. Знал, но боялся себе в этом признаться.

И это не пройдёт...

Никакой ритуал больше не поможет. Всё повторяется, как тогда, когда он потерял Элену и Лину. Он не может потерять Летицию. Он не вынесет такого ещё раз…

Что ему делать?

Это был крах всего. Это было так больно — понимать, что он ошибся, и что теперь ему предстоит с этим жить.

Эдгар бросил ружьё в гостиной и торопливо вышел на улицу. Ему нужно было уйти куда-то, прочь из этого дома, от всех этих свадебных приготовлений, потому что ещё немного — и он возьмёт огниво и подожжёт всю эту бахрому и цветы, которыми ньоры украшали перила и шатёр в саду.

Он направился к реке, чтобы побыть в одиночестве, но по пути наткнулся на флигель, и в этот момент что-то в голове у него щёлкнуло.

Томми Баренс! Чёрт возьми, вот оно — решение!

Он остановился, глядя на дверь флигеля. В круговерти этой истории с Летицией и подготовкой к свадьбе он совсем забыл о том, что управляющий до сих пор сидит под замком, и решение о его судьбе он так и не принял. Но сейчас он возблагодарил небо за это. Это — его спасение.

Эдгар свистнул Шарлю и направился во флигель. И, кажется, никогда ещё он не был так решительно настроен, обещая Томми Барренсу, что, если тот не даст показаний против Рауля Фрессона и Мориса Жерома, то он сам лично привяжет его к дереву на болотах, оставив на потеху аллигаторам.

Наверное, он был очень убедителен в своих словах, потому что у Томми глаза вылезли из орбит от тех ужасов, которые описывал Эдгар. И даже Шарль крякнул в кулак и покрутил пальцами усы, а это говорило о том, что дядя крайне удивлён и озадачен кровожадностью своего племянника.

— Засадить в тюрьму Рауля Фрессона? Да ты просто чёртов злой гений! — пробормотал Шарль, когда они вышли на крыльцо, и добавил, радостно раскуривая сигару: — Я в деле! Давай возьмём старого банкира за жабры и вытряхнем из него всю дурь!

— Если он не хочет в тюрьму — его банку придётся отказаться от своих требований, — Эдгар тоже достал сигару и жадно раскурил её.

Он курил редко, но сейчас это было как раз то, что нужно.

— Думаешь, банк откажется от своих претензий? — спросил Шарль, выпуская клубы дыма.

— Думаю, вряд ли Фрессоны захотят, чтобы в отношении них велось расследование и на каждом углу трепали их имя, — ответил Эдгар щурясь. — Деньги любят тишину, и для банка вредна любая шумиха с полицией. А я знаю одного газетчика, который за пару десятков экю из любой мухи сделает слона. Ты же не выбросил ту лапу, которую мы нашли у Томми под полом? Газетчики любят душераздирающие истории. А заголовки вроде «Банкир оплатил убийство крупного землевладельца!» или «Известный банкир подозревается в убийстве!» вряд ли останутся незамеченными. И уж поверь — слово «банкир» никто точно не пропустит мимо ушей, — он раздавил сигару подошвой, втаптывая её в землю. — Хе-хе, хотел бы я на это посмотреть!

Появилась Эветт и сказала что-то про фрак, про то, что Эдгару нужно переодеться. Он посмотрел на неё невидящим взглядом и спросил:

— Который час?

— Без четверти девять, скоро уже начнут собираться гости, — ответила Эветт. — Выбери сорочку сынок. Мне кажется, вот эта, без кружева, лучше…

И Эветт протянула ему две крахмальных сорочки.

— Почти девять! — усмехнулся Эдгар и прежде, чем Эветт смогла хоть что-то возразить, выхватил обе сорочки из рук и скомкал. — Пароход приходит ровно в девять! Я ещё успею! К чёрту свадьбу! Послушай Шарль, делай что хочешь, отвлеки гостей, я вернусь и сам всё скажу Лавалю. Но мне нужно успеть, пока она не уехала к деду!

— Так ты что же, не станешь жениться? — усмехнулся Шарль в ответ.

— Стану. Но не на Флёр, — он отшвырнул сорочки и бросился бегом к конюшне.

Эдгар гнал коня по дороге, чувствуя, как лёгкие наполняет свежий воздух, и как в него снова возвращается жизнь. Только бы успеть!

Почему ему это важно было сказать ей прямо сейчас? Он не знал. Наверное, потому, что сам бы хотел услышать от неё то, что собирался сказать. Что нет никакого притяжения, что он любит её и хочет быть с ней. Всегда. И каждая секунда ожидания, и то расстояние, что их разделяло, были мучительны. Он хотел сказать ей, сказать прямо сейчас, до того, как она сядет в коляску Анри Бернара, что он любит её и что не женится на Флёр. Что он будет бороться с Фрессонами. Сядет на пароход и отправится в Реюньон — там есть один известный адвокат, который сможет помочь в этом деле. Он вытряхнет всю душу из Томми Барренса и будет шантажировать старого банкира этим признанием, он заплатит газетчикам, он, кажется, пойдёт на что угодно, но придумает, как прижать банкира к ногтю и выпутаться из паутины долгов.

Потому что иначе… потому что без Летиции вся его жизнь будет бессмысленна, и он сопьётся и сойдёт с ума на этих болотах безо всякого проклятья.

Эдгар подъехал к пристани, когда пароход уже пришвартовался и по мосткам с него вовсю сходили люди. Несли чемоданы, катили бочки, кто-то вёл рабов, купленных на рынке в Альбервилле. Пристань была полна народу, и Эдгар бросился туда, в самую гущу, расталкивая грузчиков с тюками. Он искал глазами знакомое платье, но Летиции на пристани уже не было. Спустился с деревянного помоста вниз, туда, где стояли коляски и телеги для погрузки, и увидел её издали. В зелёном платье, том самом, в котором вчера отвёз её к Обьерам.

Она стояла, сжимая в руках саквояж, а к ней приближался какой-то мужчина. Эдгар приложил ладонь ко лбу, чтобы не слепило низкое солнце, пытаясь разглядеть, кто это, и узнал в мужчине Филиппа Бернара. Он видел, как Летиция отступает, словно защищаясь, выставив саквояж перед собой, и сердце сжалось от неприятного предчувствия. Он бросился вниз по ступеням и подошёл незаметно, пробираясь между телегами и колясками.

— Как ты здесь оказался? — услышал он, как Летиция воскликнула срывающимся голосом.

— Скажи спасибо Флёр Лаваль и мадам Дюран, — произнёс Филипп с усмешкой, — им не очень понравилась, что личная шлюха мсье Дюрана будет присутствовать на свадьбе. Или ты не рада меня видеть, кузина? Давай сюда саквояж, мы плывём в Альбервилль.

— Я никуда с тобой не поплыву! — донёсся до Эдгара испуганный голос Летиции.

— Куда ты денешься! Поплывёшь со мной, хочешь ты этого или нет! — в голосе Филиппа слышались раздражение и злость. — Ты — причина всех наших бед! Жаль, что ты не сдохла от лихорадки! И не утонула в болоте! Но это ещё можно исправить…

— Отпусти меня!

Эдгар вышел из-за коляски и увидел, что Филипп попытался поймать Летицию за локоть, но она увернулась, попятилась, держась рукой за край телеги. И он шагнул, не раздумывая, хватая Филиппа за плечо и вставая между ними.

— Убери от неё руки, мерзавец!

— И это снова ты! — лицо Филиппа перекосило. — Ну ещё бы! А я-то всё думал, как она тут оказалась! Что, удобно устроился, Дюран? Женишься на одной и сразу же заводишь шлюху под боком? Мало квартеронок на Эспаланда Руж? А так-то удобно, ничего не скажешь! А я ведь ей предлагал жениться! Но, видно, грязная кровь в ней сильнее!

А дальше всё было как во сне. Ярость накатила на Эдгара с такой силой, что он ударил Филиппа кулаком по лицу, вложив в этот удар всё то отчаяние и злость, которые искали выхода в последние дни.

— Эдгар, нет! — крикнула Летиция.

— Эдгар, остановись! — раздался за спиной голос Рене Обьера.

Но он не мог остановиться и ударил Филиппа ещё раз. Тот отступил, цепляясь рукой за край коляски, и кровь из разбитого носа залила подбородок. Его лицо снова перекосила гримаса ненависти.

— Так, значит? — он осклабился в кровавой усмешке, внезапно выхватил пистолет и выстрелил.

Боль была не такой уж сильной.

Но всё вокруг разом посерело. Эдгар услышал, как истошно заржали лошади, птицы шумно вспорхнули с дерева и откуда-то издалека прилетел крик Летиции, а потом ноги внезапно ослабели, и небо, стремительно утратив голубизну, потемнело и погасло.

Глава 31. Мсье Тревилье

— Не теряйте надежды, всё-таки организм крепкий, молодой… Но на всё воля Божья, а я не волшебник, — доктор тщательно отмывал руки, стараясь не смотреть в глаза собравшимся вокруг.

— Ну, всё-таки? Скажите честно, доктор? — встревоженные голоса почти слились в один.

Доктор вытер руки полотенцем и поправил очки, а потом вздохнул и произнёс, закрывая свой саквояж:

— Если он переживёт эту ночь… если переживёт! — доктор многозначительно поднял вверх палец. — Значит, будет жить. Но… Я бы на вашем месте не отпускал сегодня святого отца. И посоветовал всем молиться.

Она ступает неслышно.

Лапы медленно, почти невесомо, опускаются на лесную подстилку, на опавшие листья и стебли папоротников, утопают в мягкой подушке мха. Ночь темна. И она часть этой ночи, этой бездонной бархатной темноты, похожей на кофейную гущу на дне фарфоровой чашки…

Душно…

Болота дышат жарко и влажно, и где-то вверху над ней смыкаются кроны деревьев, скрадывая и без того скудный свет луны. И только светлячки, словно призраки, словно души умерших, что не могут найти успокоения, мечутся среди листьев и седых нитей висячего мха.

Но она видит прекрасно. И слышит. И чувствует запахи…

От плантации «Утиный остров» до «Жемчужины» — лишь пересечь овраг. Лёгкий прыжок — и вот она уже взбирается вверх по склону. Болото закончилось, но её шаги по-прежнему бесшумны. Земля под ногами жирна и впитывает любой звук, а по бокам, словно алебарды безмолвных стражей, смотрят в угольное небо ровные стебли сахарного тростника.

Белый дом с колоннами безмолвен, погашены все огни, но окна открыты, лишь занавешены тончайшей кисеей от гнуса и комаров. Ещё прыжок — и она внутри. Мягкий ковёр в гостиной, лестница в один пролёт, и заветная дверь открывается бесшумно…

Он позвал её. И он ждёт...

— Эдгар…

— Летиция…

В эту ночь он бродил между мирами. А, может, не только в эту…

Сколько ночей он провел на границе тени и света? Он видел Аирское море. Он видел Эк Балам. И её, ту самую Руби, прекрасную женщину, что свела с ума его деда. Она танцевала на песке посреди бирюзовых огней и звала его за собой, и хотелось уйти туда, где солнце падает в расплавленное золото океана.

— Ты вернулась? Жрец всё наврал, я снова тебя вижу…