Чёрная жемчужина Аира Зелинская Ляна

Родители и брат появились позже, далеко за полночь. В доме началась суета, хлопали двери, из кабинета доносилась яростная брань Филиппа. Слуги попрятались, но никто в доме не спал. Ноэль бегала с бинтами и горячей водой, пока мадам Селин самолично штопала мужчин-Бернаров. Летиция домой так и не явилась, и Аннет подумала, что, может, ее затоптали в драке — и это было бы здорово!

А потом под окнами появился пьяный Марсель Дюран и принялся кричать во всё горло, что потратил на аукционе целых пятьсот луи, и что Аннет просто обязана с ним потанцевать. Он орал, что попросит её руки и цеплялся на забор, пытаясь перелезть, но ноги его слушались плохо. С его плеча свисал оторванный в драке рукав бального фрака, а рубашка была залита то ли кровью, то ли вином, и в конце концов его стошнило в кусты гибискуса. Аннет в ужасе смотрела на ночного гостя из-за портьеры, думая о том, какой же это безобразный скандал, пока её терзания не прекратил Готье, схватив ружьё и выстрелив в незадачливого ухажера прямо из окна спальни.

На рассвете, пока угомонившийся, наконец, дом спал, Аннет пробралась в кабинет отца, предварительно стащив ключ от сейфа, и взяла оттуда пятьдесят экю. А после завтрака ускользнула из дома и поспешила в лавку мадам Лафайетт. Сегодняшней ночью она почти не спала — ворочалась, пытаясь понять, могла ли она что-то перепутать с этим зельем или нет. И в итоге пришла к выводу, что нет, не могла. Она не виновата во всём этом. Она-то как раз сделала всё так, как и сказала проклятая ведьма. Подлила Жильберу Фрессону в лимонад то, что должно было вызвать любовь к ней, а вовсе не к Летиции. А своему брату в кувшин с водой то, что вызывает ненависть, а что в итоге? Да они чуть не убили друг друга, добиваясь этой дряни! А эти Дюраны? Разве так должна была выглядеть ненависть?

Только с мсье Жеромом всё получилось, как надо. Едва она увидела его на балу, как сразу поняла — вот тот, кто нужен! Аннет терпеть его не могла: рыжеватые усы, маленькие глазёнки, начинающиеся залысины… Мсье Жером всегда заискивал перед отцом и выпрашивал подачки, как дрессированная собачонка, а пока Готье не видел, он делал мерзкие двусмысленные комплименты и на Аннет смотрел так, будто приценивался. Мсье Жером уже давно работал на её отца и в последнее своё посещение, перед тем, как поехать в Старый Свет по какому-то поручению Готье Бернара, он как раз рассказывал мадам Селин, что купил землю и десяток рабов. Собирался осесть, стать плантатором и заняться сахарным тростником или хлопком. Земля его находилась где-то в другом округе вверх по течению реки, и Аннет подумала, что вот он — идеальный кандидат. В самый раз для Летиции! Достаточно противный и будет жить далеко от Альбервилля. Его жена умерла много лет назад, он вышел в отставку, и если он заберёт Летицию с собой и увезёт её вверх по реке — вот и отлично! Жаль только, что он не беден. Хотелось бы, чтобы эта дрянь ещё и портки его стирала собственными руками!

Аннет сама вручила ему бокал с зельем, тот, в котором была «любовь Летиции». Момент был удобный — мсье Жером как раз здоровался с Готье, и такой приветственный жест не вызвал никаких подозрений. Он выпил, а потом ушёл, Летиция тоже куда-то пропала, и Аннет надеялась, что хоть здесь всё вышло как надо. Так что она сделала всё правильно! Это сама Мария что-то перепутала! И она заставит её вернуть всё обратно.

В лавке Аннет сначала растерялась и оробела, почти как в прошлый раз. Но потом она вспомнила, как Жильбер Фрессон торговался на аукционе, и в её душе снова поднялась волна злости, смывая остатки её неуверенности. Она ведь отдала пятьдесят экю! И эта ведьма, по которой плачет хороший кнут, обещала гарантию! Она бы самолично выдрала её на конюшне за такую гарантию! Нельзя ни в чём положиться на тех, в чьих жилах течёт «нечистая кровь»! Они даже зелье не могут сделать не перепутав! Кому вообще пришло в голову давать свободу ньорам? Будь её воля — заковала бы эту дрянь в колодки и драла кнутом ежедневно за её неумелое колдовство.

Мария появилась из-за перегородки, прервав размышления Аннет, и спросила как ни в чём не бывало:

— Что угодно муасель в столь ранний час?

И Аннет прорвало. Она швырнула на прилавок две пустые бутылочки и высказала всё, что думает о Марии Лафайетт и её услугах. Может, в другое время она была бы осторожнее в выражениях, но стоило ей вспомнить пьяного Марселя Дюрана, который орал под окнами признания в любви, а потом обнимался с фонарным столбом, как её начинало просто трясти от ярости и злости.

— И чего муасель хочет от меня? — Мария была невозмутима, лишь прищурилась, глядя на недовольную Аннет, и, положив ладони на прилавок, добавила: — Сделанное вспять не воротишь. Видно, так духам было угодно. А может, в каком-то месте муасель сама слукавила или напутала, вот оно так и вышло.

— Что? Я слукавила? — воскликнула она. — Напутала?! Я всё сделала, как вы сказали!

И Аннет, пылая от гнева, вытряхнула на прилавок оставшиеся бутылочки и рассказала всё, что произошло, кому и что она подлила и что в итоге получилось. Мария смотрела молча, внимательно слушала, но на её лице не отражалось никаких эмоций.

— Я же сказала, что духам надо понравиться, — произнесла она, наконец. — Видно, твой тощий петух пришёлся им не по нраву. Как только он дожил до моего ножа, а не помер от старости, — усмехнулась Мария, и её тёмные глаза как-то торжествующе блеснули.

— Это не я его покупала! А Летиция! — выпалила Аннет.

— Вот как! Так, выходит, и петух-то не твой? — Мария поцокала языком, взяла одну из бутылочек и принялась разглядывать. — Ну и чего же ты удивляешься, что духам не по вкусу чужие подарки? А разве я говорила, что можно зельем полгорода опоить? Заплатила за одного, а подлила пятерым? Одна бутылочка — один человек. Но ты решила по-своему. Думала, можно духов обмануть? Тебе же всё и вернётся.

Аннет вспомнила, как подлила зелье ненависти и Филиппу, и всем Дюранам заодно.

— Но разве… это важно? — спросила она срывающимся голосом.

— Я же говорила: у Великого Эве всё должно быть в равновесии. А ты его нарушила, — ответила Мария спокойно.

— А как… как теперь всё вернуть назад? — смелость Аннет как ветром сдуло, едва она поняла собственную оплошность.

— Вернуть? Никак. Но уравновесить можно. Если духи захотят.

— И как это сделать? Я хочу просто вернуть своего жениха! — воскликнула Аннет, нервно сжимая пальцы. — И чтобы всё было, как раньше!

— Ты его любишь? — Мария прищурилась и скрестила руки на груди.

И Аннет на мгновенье замешкалась. Любит ли она Жильбера Фрессона? Он красивый, умный, его мать баронесса и он богат. Он очень достойная партия. Какая разница, любит ли она его? Она просто хочет за него замуж. И чтобы Летиция больше не возвращалась в их дом.

— Конечно, люблю! — ответила Аннет с вызовом.

— Хорошо. Если духи захотят — они исправят твои ошибки и восстановят равновесие. Сегодня я буду с ними говорить и попрошу об этом… Но это тебе дорого встанет.

Глава 23. Утро добрым не бывает

Эдгар сошёл с парохода и хотел провести сутки дома, а затем, захватив с собой Шарля или Грегуара, отплыть в Реюньон. Но в его планы снова вмешалось что-то иррациональное…

Накануне он забрал из банка украшения своей матери и жемчужину и, памятуя о прошлом нападении, спрятал её во флягу из-под рома, набитую хлопковым волокном. В этот раз он поехал в банк с Нилом, прихватив заряженный пистолет, а оттуда они сразу же направились на пристань и отплыли на плантацию. Эдгар оглядывался всю дорогу, но ощущение того, что за ним кто-то следит, больше не появлялось.

К вечеру он уже был в поместье и спрятал жемчужину за планкой массивного карниза в своей спальне, туда же положил и помолвочное кольцо, судьбу которого собирался осторожно выяснить у дяди Шарля. А украшения матери положил в сейф в кабинете. Если кто-то и заберётся в дом, то решит, что всё самое ценное хранится именно в нём.

Эдгар терпеливо выслушал стенания Эветт по поводу расстроенной помолвки и того, что произошло на балу. Но когда она попыталась упрекнуть его в легкомыслии, то нарвалась на тяжёлый взгляд тёмных глаз и отчитывать сына передумала. Зато Эдгар узнал, что она уже наведалась к Лаваль и поговорила с матерью Флёр. А ещё она успела увидеться с Рене, и он тоже наведался к Лаваль. И Эдгар понял, что подготовка к примирению двух семей идёт полным ходом. Что бы там ни произошло на балу, как оказалось, Флёр вовсе не собиралась так просто отказываться от своих планов выйти замуж. Да и её отец, как выяснилось, тоже готов был простить Эдгару его странную выходку, списав всё на то, что у мужчины на балу может быть масса причин для безрассудства: много бурбона, много рома, горячие креолки…

Это обстоятельство Эдгара удивило, и он решил утром сказать матери, что, кажется, женитьба на Флёр ему больше не нужна — он поедет в столицу и уладит все их дела. Про жемчужину он решил умолчать, а сказать Эветт, что банк в столице готов дать им ссуду на хороших условиях, и он поедет решить именно этот вопрос.

И поэтому за ужином он всё больше молчал. Они сидели вдвоём. Дядя с сыновьями предусмотрительно ретировались, зная, что Эветт примется распекать сына за выходку на балу. А Шарль, видимо, чувствовал себя виноватым, но извиняться не собирался, и поэтому, прихватив Грегуара, удалился куда-то на болота, где у него чудесным образом нашлось срочное дело.

— Я хотела сделать это подарком на твою свадьбу, — внезапно произнесла Эветт, откладывая салфетку, — но раз уж всё так вышло, полагаю, ты должен узнать сейчас. Я съездила к нотариусу и переписала поместье на тебя.

— Что? — удивлённо спросил Эдгар. — Зачем?

— Я решила: раз ты женишься, то, став хозяином «Жемчужины», захочешь остаться здесь, а не поедешь куда-нибудь на север, оставив меня с этими сумасшедшими. Сынок, с твоим приездом здесь хоть что-то стало налаживаться, и я не хочу, чтобы ты уезжал.

— И когда ты это сделала? Когда переписала поместье? — Эдгар хмуро прищурился.

— Примерно три недели назад. Я хотела, чтобы это был сюрприз.

— Что же, сюрприз удался! Извини, мама, я что-то устал с дороги. Пойду спать, — Эдгар отложил вилку, резко отодвинул стул и вышел из комнаты.

— Я надеялась, что ты хотя бы «спасибо» скажешь! — донёсся ему вслед раздраженный голос матери.

Но Эдгар лишь горько усмехнулся и покачал головой. Не объяснишь же Эветт, что этим поступком она навлекла на его голову семейное проклятие и сделала мишенью для Той-что-приходит-по-ночам. Теперь ему стало очевидным, почему он увидел её впервые именно три недели назад. Он-то всё не мог понять, а оказывается, всё было просто — как только он стал хозяином поместья, в ту же ночь она и пришла к нему.

Эветт догнала его в холле и спросила:

— Мы ещё не поговорили о Флёр! Мсье Лаваль обещал завтра заехать ко мне, мне кажется, тебе стоит поговорить с ним.

— Мама, я устал. Поговорим завтра, — ответил он, не оборачиваясь, и поднялся в свою комнату.

Но он ушёл не потому, что устал, и не потому, что разговоры о Флёр и возобновлении брачных договорённостей его раздражали. Он ушёл, потому что наступала ночь, и он ждал этой ночи.

Ждал и наделся, что сегодня она появится снова. Та-что-приходит-по-ночам. Летиция.

Он стянул рубашку и бросил на кресло, подошёл к окну, жадно вглядываясь в наступающую темноту. Эдгар прислонился к косяку, рассматривая далёкие разливы Арбонны. Солнце село, оставив широкую грязно-бурую полосу заката, как рваную рану на краю неба. Темнело быстро, и воздух стал густым, почти вязким, так что дышать было трудно. И Эдгар подумал, что, судя по цвету неба, совсем скоро на них обрушится первый в этом сезоне ураган из тех, что приходят летом с Аирского моря. Жара усиливалась, пригнав на болота тысячи светлячков, и среди частокола кипарисов, растущих вдоль протоки, зажглась призрачная вуаль их сияния. А Эдгару казалось, что Летиция где-то там, прямо посреди этих болот. И что она смотрит сейчас на него. Но это, конечно, ему просто казалось.

Его глодала тоска, и унять её было невозможно. Он плеснул в стакан рома из бутылки и выпил залпом. Хотя знал — бесполезно, ром лишь притупляет тоску. Ненадолго. Увидеть её — вот единственное лекарство для его души. Что бы он ни делал, всё, чего он хотел по-настоящему последнее время — увидеть её снова. Но где-то в глубине души знал, что вряд ли такое возможно. Бенье, конечно, взялся за его поручение, но настроен был скептически, и сказал сразу и напрямик, что найти её живой шансов почти нет. Сыщик был уверен, что она погибла. Он приводил Эдгару множество аргументов, но тот пропустил их мимо ушей. Потому что, если слушать Бенье, то и поверишь в то, что она умерла. А если поверишь, то где взять силы, чтобы самому жить дальше?

Он зарядил пистолет и положил его под подушку. А рядом с кроватью поставил ещё и ружьё и лёг не раздеваясь, подложив руки под голову. Лежал и смотрел в потолок. В комнате было темно, только на столе горел маленький огарок свечи под кофейником. Кофе не даст заснуть.

Подумать только, две недели назад он лежал здесь же и считал, что появление Той-что-приходит-по-ночам — это его худший кошмар. И он боялся, что она придёт. А теперь боится, что не придёт…

Наверное, он всё-таки сходит с ума…

Кофе не помог.

Едва ночь стала непроглядной, едва густая темнота совсем поглотила плантацию и двор, как Эдгар провалился в глубокий сон, и в этот раз ему приснился старый кошмар из прошлого — жена, дочь, пожар на лесопилке…

…снег. Люди-тени мечутся вокруг горящего здания конторы и лесопилки, натужено скрипит водокачка, и пожарные в блестящих касках пытаются тушить огонь.

— Элена! Лина! — кричит он и пытается прорваться сквозь пламя, прикрывшись полой куртки.

Но чьи-то сильные руки оттаскивают его, и кто-то рычит прямо в ухо:

— Да ты же сдохнешь! Там — ад!

— Элена! — он хрипит — сорвал связки, но здание в огне уже не только внутри.

Огонь лижет стены снаружи, оборачивая их лепестками алого золота, и гул стоит такой, что его не перекричать. И лишь на каланче тревожно гудит колокол, стелется поверх криков и треска падающих балок.

И в этом сне всё снова вернулось к нему так отчётливо и ярко, что сердце зашлось от боли, и ужас душил его, наступая на горло, не давая вдохнуть. Он снова и снова пытался прорваться сквозь пылающую завесу, но воздух во сне горячий и вязкий, не воздух — патока. Лица жены и дочери постепенно отступали и исчезали в пламени. Он кричал, но из горла вырывался только хрип.

— Элена! Элена! Элена… прости меня…

Это он уже произнёс вслух и резко проснулся, чувствуя, как колотится сердце, так сильно, что сотрясает грудную клетку до боли в рёбрах. И он лежал весь мокрый, простыни скомканы, свеча под кофейником угасла, а в комнате темно. Сон отступал. Пламя перед его глазами опадало, и треск падавших брёвен сменялся густым безмолвием. Тишина такая, что от ударов его сердца, кажется, вздрагивали стены.

И в этот момент он понял — она здесь. Потому ему и снится кошмар.

Она и правда была здесь — сгусток тьмы, застывший прямо в углу, там же, где и в прошлый раз. Эдгар моргнул несколько раз, всматриваясь в эту тьму и нащупывая пальцами рукоять пистолета. Ужас всё ещё лихорадил его, и что-то невыносимо давило на грудь и жгло, словно по коже только что полоснули острой бритвой.

Он вдохнул судорожно, сморгнул ещё и постепенно различил в самой густой темноте две ониксовые бусины — глаза. Они смотрели на него не отрываясь, и в этот момент он понял — вовсе это не оникс. Эти глаза — точь-в-точь та жемчужина, что он привёз из Альбервилля. Бездонная тьма с патиной жидкого серебра.

Эдгар рывком сел на кровати, выхватывая пистолет из-под подушки и направляя его в угол. Ему бы выстрелить, вот прямо сейчас, но он не смог…

В прошлый раз он кого-то ранил. А ведь мог убить. А если это она? Летиция?

— Летиция? Это ведь ты… Ты? Я знаю, — прошептал хрипло и нащупал другой рукой огниво. — Не уходи! Пожалуйста! Не уходи…

И хоть разжигая огонь, он всего на мгновенье отвёл взгляд — она успела исчезнуть. Эдгар схватил фонарь, бросился туда, где только что видел её глаза, выглянул в окно, потом сбежал по лестнице, осмотрел холл и вышел на крыльцо.

— Проклятье! — прорычал, касаясь ладонью горла.

Провёл рукой вниз, ощущая что-то липкое, и поднёс руку к фонарю — она была в крови. Он только сейчас понял, что эта боль в груди — не фантом, и кровь на его руке — настоящая. Его кровь. И не приснилось ему это, кто-то и в самом деле располосовал ему грудь когтями.

Вернее… он знал, кто.

Эдгар стоял с фонарём и пистолетом, озираясь по сторонам. Но было тихо. На болотах лягушачий хор выводил ночные рулады, возле крыльца мирно спали собаки, и единственное, что нарушало спокойствие этой ночи — чей-то негромкий вой и глухие удары. Эдгар посмотрел на собак, но они даже не шелохнулись. И он, подняв повыше фонарь, направился на задний двор, туда, откуда доносился звук. Пройдя несколько шагов, он понял: вой слышался из флигеля, стоявшего за хозяйственными постройками, того, в котором был заперт дядя Венсан. И это он подвывал, скулил и бился о стену. Эдгар подошёл и посветил в зарешёченное окно. Ставни были открыты, а стёкол во флигеле не было. Сюда даже ньоры старались не приближаться, обходя флигель десятой дорогой — боялись сумасшедшего. Завидев Эдгара с фонарём, Венсан бросился на решётку, вцепившись пальцами в её железные прутья, а глаза красные и горят безумием.

— Она здесь! Я чувствую её, чувствую! — прохрипел он, пытаясь просунуть голову между прутьями, — она прямо тут, у меня за стеной! Выпусти меня! Выпусти! Я поймаю её! Я выдавлю её жёлтые глаза! Она ведь добралась и до тебя?! Добра-а-л-а-а-сь! Я вижу кровь… Она убьёт и тебя! Заберёт твою душу! Выпусти меня! Выпустии-и-и… Я убью её…

Венсан снова принялся выть, метаться и биться головой о решётку. Эдгар постоял немного, понимая, что дядя хоть и сумасшедший, но совершенно точно ощутил её присутствие. Но увы, духи показываются только тогда, когда хотят, чтобы их увидели. И уж точно им нельзя выдавить глаза.

Эдгар не произнёс ни слова, повернулся и пошёл в дом.

— За что ты со мной так? — прошептал он, разглядывая перед зеркалом в свете огарка свечи кровавые полосы на груди.

Он понимал одно — каким бы бестелесным ни был даппи, это уж точно не его рук дело. Вернее, лап. Потому что бестелесные духи не оставляют таких отметин. Он заснул с трудом под утро, но никакие духи больше не тревожили его сон.

А утром он запер дверь, достал жемчужину из тайника, положил на ладонь и долго рассматривал. И ему казалось, что он смотрит в чёрную бездну, внутри которой текут реки жидкого серебра, и картина была настолько завораживающей — не оторваться. Теперь он точно знал: эта жемчужина и есть те самые глаза тьмы, которые он видел сегодня ночью. Он смотрел и смотрел на неё, ощущая в руке странное тепло, а потом положил назад, во флягу из-под рома, понимая, что не сможет отвезти её к ювелиру. Потому что именно эта жемчужина и есть ключ к его ночному кошмару, к Той-что-приходит-по-ночам, к проклятью их рода — ко всему. Ему необходимо узнать, откуда же она взялась. И уж точно он не собирается больше её продавать. Он просто не сможет этого сделать. Что-то более сильное, чем его воля, управляло им сейчас, и казалось, оно исходит прямо из чёрного нутра этой жемчужины.

Но что тогда делать с долгами? Всё-таки жениться на Флёр?

Эдгар при свете дня рассматривал в зеркало отметины на своей груди, ища выход из этой тупиковой ситуации, и внезапно вспомнил теорию Шарля о том, что Анри Бернар держит у себя на плантации настоящего зверя, а ещё вспомнил следы вокруг того места, где утонул его отец, и Томми Баренса — управляющего, который его нашёл.

— Вот из кого надо выбить дурь, — пробормотал Эдгар, пряча жемчужину обратно в свой тайник.

Натянул рубашку, выглянул в окно и увидел Шарля, бодро идущего по двору. Дядя шел деловито, неся в руках корзинку, из которой торчала бутылка и край свежеиспеченной лепёшки, и явно куда-то торопился. Эдгар его окликнул:

— Дело есть. И срочное.

— Ну, я как бы занят сейчас, — отмахнулся Шарль.

— Это чем же? — раздражённо спросил Эдгар.

— Сказал же — занят… Собрался я… на охоту.

— И ты так вырядился, чтобы понравиться аллигаторам? — с усмешкой спросил Эдгар.

Дядя был гладко выбрит, кончики усов чуть подкручены, и даже штаны на нём были новые, в тонкую рыжую полоску, те самые, в которых он щеголял на помолвке.

— Не твоё дело. Хотел и вырядился, — буркнул дядя, и Эдгар поклялся бы, что он смущён.

— Послушай, мне всё равно, что у тебя там за сердечные дела с аллигаторами, но нам надо разобраться кое с кем, и это срочно.

Шарль нервно провёл рукой по волосам, но вид у Эдгара был серьёзный, и поэтому спорить он не стал. Пристроил корзинку в руки мальчишке-ньору и нехотя пошёл за племянником.

— Чего ты к нему прицепился? — раздраженно спросил Шарль, входя в пристройку, где располагалась комната управляющего.

Сам Томми был где-то на плантации, но это было даже на руку Эдгару. Он решил сначала проверить свои подозрения насчёт управляющего, а уж потом решать, что с ним делать.

— С того и прицепился, — буркнул он неопределённо, — обыщем всё тут.

— Чего искать-то? — недоуменно спросил Шарль, останавливаясь перед грубо сколоченным столом.

— Да что угодно! То, чего, по-твоему, не должно быть у управляющего плантацией.

— Пудру и розовые панталоны? — Шарль посмотрел на племянника так, словно тот сказал какую-то глупость.

Но Эдгар проигнорировал сарказм дяди и молча распахнул шкаф, где стояла нехитрая посуда. Осмотрел содержимое: две бутылки рома, связка сигар и мешочек с кофе. Заглянул в жестяную коробку, но там оказались лишь коричные леденцы. Потом стал перетряхивать сундук. А Шарль ходил по комнате, засунув руки в карманы, и явно был недоволен.

— Ну в самом деле, чего ты к нему пристал? Он, конечно, дуралей, но с ньорами вроде справляется. И так-то вроде покладистый парень. Да и где взять другого? На то жалованье, что у нас ему положено, вряд ли кто ещё придёт.

— Дуралей? Может, и так, а может, и не дуралей вовсе, — пробормотал Эдгар, переворачивая матрас.

— Ты не на того думаешь, племяш. Вся пакость, какая есть, она идет от Бернаров, а вовсе не от Томми, — пожал плечами Шарль.

— Ты, кстати, в прошлый раз говорил что-то про зверя, который живёт у старого пирата, ты всё ещё думаешь, что это может быть правдой? — спросил Эдгар, отодвигая кровать от стены.

— Ну, знаешь, я ежели чего своими глазами не видел, то и не верю в это. Потому и в болотных духов тоже не верю. Я вот отродясь никого на болотах, кроме гаторов*, не видал. А вот лапы от той твари у пирса я видел своими глазами, ну и скажи: какой дух мог так наследить? Уж точно это не его рук дело. Вот, кстати, и хорошо, что ты про это сказал — я тут старому пирату такой фейерверк подготовил, всё жду, когда его головорезы сунутся, — Шарль достал бутылку рома из шкафа, откупорил и понюхал. — Э-э, а Томми-то не дурак, не абы что пьёт, а наш лучший ром. Тот, что ещё Огюст делал. Вот скотина! Поди же ты, ажно две бутылки умыкнул.

*прим. — разговорная форма от «аллигатор».

Шарль приложился к горлышку, хлебнул, внезапно закашлялся и смачно сплюнул на пол, а потом внимательно посмотрел на бутылку.

— Да сожри меня аллигатор! — он снова понюхал содержимое.

— Что там? — спросил Эдгар, видя, как нахмурился дядя.

— Да в этой бутылке с пол-ливра «чёрной пыли», не меньше! А ещё чуток бурунданги.

— Томми что, любитель этой дряни? — удивился Эдгар.

— Да вообще-то нет. Он и пьёт-то только по большим праздникам, а уж с этой отравой я его и вовсе не видал. Какой же дурак будет пить бурундангу сам? Может, это для ньров?

— Наш лучший ром? Для ньоров? — скептически усмехнулся Эдгар, беря бутылку.

Шарль достал вторую, откупорил и понюхал. Потом чуть хлебнул и сразу выплюнул.

— Ишь ты! И тут то же святое! В эти бутылки твой отец разливал тот ром, что настаивал в бочках из-под шерри. Откуда они у Томми? Они все заперты в бочарне, — воскликнул он, глядя на Эдгара. — И зачем ему лить в отличный ром эту бурду?

Эдгар посмотрел на Шарля с прищуром и произнёс задумчиво:

— Когда отца нашли, рядом с ним были вот такие же бутылки? Пустые?

— Ну да, эти. Он только этот ром и пил… Погоди… Ты думаешь… что Томми…

У Шарля меж бровями залегла глубокая складка.

— Давай-ка всё тут перевернём, — ответил Эдгар, закатывая рукава.

Они и в самом деле перевернули всё. Отодвинули даже массивный комод, сделанный из дуба, и такой тяжелый, что, казалось, он пустил корни прямо в пол. Там, под ним, в полу, Эдгар и увидел две доски, которые явно не так давно снимали с гвоздей. Он продавил их ногой, и они поддались легко. Достал нож, встал на колено и поддел одну из них лезвием. Под досками оказался тайник.

— Покладистый парень, говоришь? — произнёс Эдгар, вставая с колен и оборачиваясь к дяде.

В руках он держал коробку из-под сигар и лапу какого-то зверя. С виду можно было подумать, что это лапа леопарда, только когти были длиннее и один из них явно выступал вперёд. И шерсть отличалась — жёлтая с красно-бурыми пятнами.

— Вот тебе и розовые панталоны. А заодно и ответ на вопрос, что за зверя держит старый пират у себя на плантации, — добавил Эдгар, бросая лапу на стол.

— Это что ещё за исчадье ада? Леопард? — спросил Шарль, беря в руки лапу и разглядывая её внимательно. — Отродясь таких не видел!

— Нет, это не леопард. Это — роундалский лев, — усмехнулся Эдгар. — А лапа, судя по отличной выделке, оторвана от какого-то чучела. Видишь, шкура натянута на бамбуковый стержень и внутри она набита кокосовым волосом. И видишь, на лапе остался ил? Это от того, что кто-то вминал эту лапу в грязь.

Сомнений нет, именно эта лапа оставила следы на берегу у пирса. Теперь понятно, почему Томми сказал, что нашёл Огюста, когда повёл ньоров на плантацию, а не когда приплыл от своей пассии на лодке. Теперь всё сходилось: он приплыл, нашёл Огюста Дюрана сидящим у пирса, и если в этих бутылках было то, что учуял дядя Шарль, значит, отец был не просто пьян, он был совершенно невменяем. И Томми Баренс сам же его и утопил. А затем сбегал за этой лапой, оставил следы, спокойно вернулся и как ни в чём не бывало разбудил ньоров и повёл их на плантацию.

Последние месяцы отец пил беспробудно, кричал по ночам и бродил по болотам в поисках ягуара — никто бы и не удивился, что он, наконец, его нашёл. Или что ягуар сам к нему явился.

— А в коробке что? — Шарль открыл её и присвистнул.

В коробке лежали деньги. Явно больше той суммы, которую управляющий мог заработать даже за три года на этой плантации.

— Твою же мать! Так выходит, это всё Томми? — Шарль нервно провёл пятернёй по волосам.

— Выходит, что так, — негромко ответил Эдгар, трогая пальцем коготь и вспоминая рисунок, который ему показывал Бенье.

— Убью сучёнка! — рыкнул Шарль, и лицо его пошло красными пятнами. — Удушу гадёныша и брошу в болото!

— Погоди! — Эдгар положил лапу на стол. — А как ты понял, что в бутылке? У «чёрной пыли» ведь нет ни вкуса, ни запаха? И у бурунданги тоже…

— Хех, знал бы ты, сколько я за Гаспаром этой отравы повыливал! — зло воскликнул Шарль. — Научился на вкус отличать, в какой ром он эту бурду подмешивал. А нюх у меня, как у спаниэля, так что, если чуешь, что вроде как мокрым медяком пахнет, так вот это оно и есть. И на вкус, как медяк. Шлюхи на Эспаланда Руж зовут это пойло «Сладкий сон». И ежели подмешать такое гостю, то делай с ним, что хочешь, или наоборот, не делай — ничегошеньки он потом не вспомнит. И уж я насобачился отличать это пойло от хорошего рома, чтобы девки меня не дурили, а деньги свои отрабатывали по-честному.

— У кого ключи от бочарни? — спросил Эдгар, беря со стола лапу и бутылки.

— У Эветт.

— Идём. Надо проверить кое-что.

В бочарне, в отдельном помещении, хранился ром, разлитый в бочки из-под шерри, те самые, что Огюст привёз из Реюньона. Здесь же, на деревянном стеллаже, на полках, лежали бутылки с уже разлитым напитком. Сам Шарль и его сыновья сюда не заглядывали, брали тот ром, что стоял в пристройке у кухни, а этот зрел для особых случаев. Но отец Эдгара — Огюст, пил только его. Даже особые бутылки привёз, пузатые, тёмного стекла.

Эдгар откупорил ту, что лежала сверху и дал попробовать Шарлю. Потом ещё одну. И ещё. Сомнений не осталось. В каждой из них было то же, что они нашли в шкафу у Томми Барренса, только послабее. А вот те бутылки, что лежали внизу, оказались нормальными.

— Значит, он понемногу подливал сюда эту отраву из тех бутылок, что у него стояли в шкафу, — произнёс Эдгар, когда они закончили, — так, чтобы на вкус было вообще не определить. А отец брал вот эти, которые сверху, ну или Лунэт посылал за ними.

Он вылил содержимое одной из бутылок на пол и спросил, глядя на Шарля:

— Ну и как ты думаешь, зачем Томми Барренс это сделал? Вернее, по чьему поручению он это сделал? Не просто же так ему пришло в голову убить моего отца? Кто-то явно ему заплатил. А раз он сохранил эту лапу и не выбросил, видимо, собирался воспользоваться ей ещё раз…

— Ты ещё спрашиваешь, кто заплатил? — рыкнул Шарль. — Да к гадалке не ходи, этот сучёнок продался старому пирату! Я сейчас его поймаю и подвешу на болоте. Пусть гаторы ему наперёд яйца оттяпают, а потом уже и всё остальное. Но сначала он нам всё расскажет. Где Грег? И где чёртов Марсель шляется? С вечера его ищу! Пора задать сучёнку Томми хорошую трёпку!

Шарль отшвырнул пустую бутылку носком сапога и широкими шагами вышел из бочарни.

— Я, пожалуй, даже возражать не буду, — Эдгар перевернул оставшиеся бутылки, и их содержимое полилось на пол.

Он вспомнил, как угощал этим ромом Рене Обьера, и как впервые к нему явилась Та-что-приходит-по-ночам, и было это как раз после того, как он впервые попробовал этот ром, приехав на плантацию.

Так, может, всё дело в этом? Может, в этих бутылках была не только буранданга и «чёрная пыль»? Самое время это выяснить.

Он вспомнил Марию Лафайетт, кладбище и чёрного петуха, и быстрым шагом направился за Шарлем, слыша, как тот честит кого-то на чём свет стоит.

Он увидел Грегуара и Шарля, который стал красным от ярости и орал на весь задний двор:

— Ты посмотри-ка, вот же гадёныш! Убью сучёнка, когда вернётся! Если его не застрелит паршивый адвокатишко!

— Что случилось? — спросил Эдгар подходя.

— Марсель, гнида, уплыл в Альбервилль! К невесте! Мать его, к чёртовой бернаровой девке!

— К невесте? — удивился Эдгар.

— Ну да, этот дуралей решил на ней жениться! На Аннет Бернар! Как тебе такое? Видать, в драке ему совсем башку разбили!

Они направились на плантацию, и, честя собственного отпрыска на все лады, Шарль заливисто свистнул управляющему, соломенная шляпа которого маячила среди зарослей осоки у самого края поля.

Когда Томми подошёл, он даже не успел поприветствовать хозяев — Шарль, не задумываясь ни на мгновенье, ударил его кулаком пониже рёбер, да так сильно, что управляющий согнулся пополам и упал на колени, тут же получил ещё пару ударов сапогом. Грегуар заломил ему руки за спину и потащил его на задний двор, туда, где в землю был вкопан столб, у которого обычно пороли провинившихся ньоров.

— Привяжи гадёныша, да покрепче, — Шарль швырнул сыну верёвку и наподдал пленнику ещё тумаков.

Томми скулил и просил пощадить, но никто не обращал внимания на его мольбы. Только допросить управляющего как следует Эдгар не успел — прибежала запыхавшаяся служанка матери и позвала его в дом.

— Массэ Эдгар, мадам Эветт послала за вами! Там массэ Обьер приехал, и массэ Лаваль!

Шарль махнул рукой и сказал:

— Иди, мы с Грегом сами вытряхнем правду из этого сучёнка!

Глава 24. Эк Балам

Ночь на болотах Летиция провела, как в бреду. И хотя за стеной в гамаке, подвешенном на веранде, спал Грегуар, от этого ей было, кажется, только страшнее. Она даже не могла понять, кого боится больше — аллигаторов или будущего мужа, которого ей сосватал Шарль Дюран.

Грегуар был молчалив и рассматривал её так, словно он пёс, которого посадили стеречь мозговую косточку. И от этого взгляда у Летиции по спине пробегала дрожь. Она закуталась в старую нитяную шаль, которая досталась ей вместе с платьем рабыни, и намотала тийон на голову, надеясь, что в таком виде она будет не слишком привлекательна для Грегуара.

Ночью она не спала, лежала, прислушиваясь к многочисленным звукам болот: плеску воды, когда в неё погружалось чьё-то грузное тело, трелям лягушек, шорохам и писку летучих мышей, и вздрагивала каждый раз, когда эти звуки раздавались поблизости.

Ей, выросшей в Марсуэне среди повседневного шума города — скрипа колёс, колокольного звона, криков извозчиков и стука копыт — вся эта тишина, наполненная необъяснимыми шорохами, казалась очень зловещей.

Поэтому, когда утором появился Шарль, она так горячо умоляла его забрать её отсюда и даже заплакала, что под конец он сжалился и произнёс:

— Ладно, нечего тут слёзы разводить, заберу я тебя. В ночь приплыву. Но ты должна сидеть тихо, если услышу от тебя хоть слово, верну обратно на этот остров. И стеречь тебя будут только аллигаторы.

Он и правда приплыл за ней вечером, уже когда густые тени легли на воду и под сенью болотных кипарисов стало совсем темно. Ей показалось, они плыли долго, петляя по протокам, огибая торчащие из воды чёрные коряги. И Летиция подумала, что даже будь у неё лодка, ей никогда бы не выбраться отсюда, таким запутанным оказался их путь к плантации. Потревоженные вёслами Шарля то тут, то там соскальзывали в воду аллигаторы, заставляя подрагивать тёмную воду, затянутую поверху ряской, а Летиция сидела, сжавшись в комочек от страха, понимая, что если лодка перевернётся, то от них вмиг ничего не останется.

А ещё она вспомнила, как дядя Готье велел Морису Жерому отвезти её на болота и отдать на растерзание этим тварям. От этой мысли её передёрнуло. Летиция очень ярко представляла себе такую страшную смерть, и в её душе жгучим пламенем вспыхнула ненависть к дяде Готье и всей семье Бернаров, оставшихся в Альбервилле.

Она им отомстит за это. Пока не знает — как, но обязательно отомстит. Может быть даже именно так, как говорил Шарль — с помощью деда Анри, оставив их без единого луи. Только для этого ей надо добраться на «Утиный остров». Уж тогда она поведает деду о том, что задумали его сыновья. Каким бы Анри Бернар ни был сумасшедшим, вряд ли он простит им такое.

Думая об этом, взвешивая все за и против, она пришла к выводу, что Грегуар, который смотрит на неё взглядом голодного тигра — наименьшее зло из возможного. Ведь по счастливой случайности ей удалось избежать гораздо более худшей участи. И поэтому она сидела в лодке молча, помня наставления Шарля о том, чтобы быть покладистой. Она и будет. Пока что…

Они сошли на берег, уже когда солнце село и на территории плантации сгустились сумерки. Лишь фонари горели где-то у центрального входа в дом. Но они пошли не к свету, а в противоположную сторону. Шарль взял Летицию за руку, крепко, словно тисками сжал её ладонь, и повёл за собой куда-то в самую гущу тьмы под кроны старых дубов, с которых свисали длинные нити ведьминых волос. По пути им никого не попалось — после заката ньоры были в своих хижинах, а хозяева ужинали, и только собаки подбежали, обнюхали Летицию, но лаять не стали — Шарль не позволил.

— Поживёшь пока здесь, во флигеле, — Шарль прицепил фонарь на крюк, отпёр дверь и жестом велел Летиции заходить.

Едва она шагнула внутрь, как откуда-то из-за стены раздался жуткий нечеловеческий вой, а следом за ним глухие удары.

— Не пугайся, это Венсан — мой брат. Он сумасшедший. Мы держим его во второй половине флигеля. Да ты не переживай, он заперт надёжно, и везде решётки на окнах, ему не выбраться. И тебе, кстати, тоже, — добавил он, освещая комнату фонарём. — Так что даже не пытайся. Да и бесполезно, к этому флигелю никто не решается подходить. Тут постель и всё такое, и еда есть, а утром я к тебе зайду. И запомни — сиди тихо, будешь шуметь или кричать — отвезу тебя обратно на остров. Тебе что-нибудь нужно ещё? — спросил Шарль заботливо.

— Спасибо, этого достаточно. Но я… я такая грязная, — ответила Летиция негромко, — мне бы искупаться и чистое платье…

— Хм, ладно, красавица, — Шарль даже улыбнулся, видимо, ему понравилась её покладистость, — будет тебе чистое платье, мыло и вода. Но теперь уже утром.

— А сколько вы будете меня здесь держать? — спросила она осторожно.

— Да вот за пару дней уладим кое-какие дела с Эдгаром, а потом и святого отца позовём.

Он ушёл, оставив ей маленький огарок свечи. Летиция постояла немного, осмысливая услышанное, а затем обошла две комнаты, ища возможности для побега, но дверь была заперта, а на всех окнах решётки. Она устало опустилась на деревянную кровать с тюфяком, набитым сухим мхом, почти таким же, какой был в хижине на болотах, и с опаской прислушалась к вою и крикам за стеной. Не так уж сильно её положение изменилось. Шарль не оставил ей ни фонаря, ни огнива, огарок быстро погас, а ночь окутала всё непроглядной тьмой, и Летиции ничего не оставалось, как лечь спать, решив, что утро подскажет что делать. По крайней мере вокруг неё теперь хотя бы не болота и аллигаторы, а как отсюда убежать — она найдёт способ. Всё-таки у неё есть пара дней. Летиция лежала и думала о том, что каких-то две или три недели назад она сошла с парохода в Альбервилле полная надежд на новую жизнь, и где оказалась теперь? Вспомнилась бабушка, и её наставления…

«Только, милочка, думаешь там всё мёдом помазано? Поедешь туда и сгинешь, как моя дурочка Вивьен. Альбервилль — город греха. А рабство — это омут похлеще мужа-картежника. Тьфу! Проклятое там место».

…и ей захотелось плакать. Вспомнилась их с бабушкой жизнь на рю Латьер, как всё было просто! И вот теперь, когда Летиция воочию убедилась в том, что место здесь в буквальном смысле слова проклятое, она даже стала понимать, почему бабушка воспитывала её в такой строгости. Знала бы она, как всё обернётся, ни за что бы ни села на пароход!

Венсан за стеной наконец-то затих, видимо, заснул, и Летиция тоже незаметно провалилась в сон. Но спала она недолго.

В этот раз всё казалось куда явственнее и чётче. В этот раз она проснулась от того, что в комнате кто-то был. Она открыла глаза, ощущая чужое присутствие, и волна ледяного ужаса захлестнула её с головой. Кто стоял перед ней, она понять не могла. Ей чудился силуэт женщины в белом платье и тийоне, намотанном на голову, он проступал из темноты и дрожал, словно марево над нагретой солнцем землёй. А в следующее мгновенье уже темнота, в которой угадывались очертания чёрного ягуара. И в голове снова зазвучал голос, которому невозможно сопротивляться. И этот голос приказывал идти…

Руки наливались звериной силой. И ноги. Запахи, звуки — всё стало ярче. Ей казалось, что в этот раз она ощутила себя почти единым целым с тем существом, что пришло из тьмы. Сроднилась, срослась. Ночь отступила, и Летиция явственно разглядела кровать, обстановку комнаты, старые циновки на полу...

За стеной проснулся Венсан и завыл как дикий зверь, снова принявшись бросаться на стену, но теперь его крики её совсем не пугали. Она поднялась и пошла, легко ступая по полу. Дверь не стала преградой, а дальше, под шатром из дубовых ветвей, она скользнула прочь в заросли осоки, на самую кромку болот.

Она ступает неслышно.

Лапы медленно, почти невесомо, опускаются на лесную подстилку, на опавшие листья и стебли папоротников, утопают в мягкой подушке мха. Ночь темна. И она — часть этой ночи, этой бездонной бархатной темноты, похожей на кофейную гущу на дне фарфоровой чашки…

Душно…

Болота дышат жарко и влажно, и где-то вверху над ней смыкаются кроны деревьев, скрадывая и без того скудный свет луны. И только светлячки, словно призраки, словно души умерших, что не могут найти успокоения, мечутся среди листьев и седых нитей висячего мха.

Но она видит прекрасно. И слышит. И чувствует запахи…

Слышит, как переминаются с ноги на ногу цапли на ветвях болотных кипарисов, как возится в траве опоссум, и летучая мышь беззвучно скользит вверху, выдавая себя лишь потоком воздуха.

Они ей не мешают.

Лёгкий прыжок и вот она уже взбирается вверх по склону. Болото закончилось, но её шаги по-прежнему бесшумны. Земля под ногами жирна и впитывает любой звук, а по бокам, словно алебарды безмолвных стражей, смотрят в угольное небо ровные стебли сахарного тростника.

Белый дом с колоннами спит, но окна открыты, лишь занавешены тончайшей кисеей от гнуса и комаров. На стене под каждым окном вырезан знак — перечеркнутый глаз, закрашенный индиговой краской. Только синий давно уже выцвел, и от этого кажется, что в каждом глазу бельмо.

На крыльце спят собаки. Много собак.

Глупые!

Они думают, что всё это её остановит — собаки, глаз…

Но собаки будут спать. Они её не услышат, не увидят, не почувствуют. А глаз нарисовал шарлатан, который ещё и взял за каждое окно по десять луи.

Ещё прыжок — и она внутри. Мягкий ковёр в гостиной, лестница в один пролёт, и заветная дверь открывается бесшумно…