Чёрная жемчужина Аира Зелинская Ляна
— Это не я вернулась, это ты пришёл ко мне…
Она смеётся и отбивает пятками ритм на песке в такт барабанам.
А потом они бродили по кромке болот, и он слушал её рассказ о том, как она попала сюда. Юная жрица из Аира, влюбившаяся в капитана чужеземного корабля, которого привела в свой храм и показала жемчужину — сердце Эк Балам. История об алчности и предательстве. И соблазне, который превратил двух друзей в злейших врагов, навлёк на их головы проклятье и погубил немало душ, превратив её в даппи.
Но ты освободил меня…
И она снова смеётся.
А потом ему казалось, что он видит Летицию, как она плачет, и платье у неё в крови. В его крови. И она просит не оставлять её. Он видит пристань и толпу людей, и себя, лежащего у неё на руках.
— Летти… Летти…
Он звал её…
Метался на кровати в бреду и звал. И она услышала. И пришла. Она была с ним всю ночь. Сидела рядом в изголовье, прикладывая ко лбу прохладную ладонь. Держала его за руку…
— Ты любишь меня? Скажи… Это не притяжение, слышишь? Это — настоящее…
А она держала его за руку, не давая уйти туда, где бирюзовые огни и гулко стучат барабаны.
— Я тебя не отпущу, Эдгар…
Ему казалось, прошла целая вечность, а может, это было только мгновенье. Но когда он открыл глаза, то увидел не прекрасную Летицию у изголовья. Над ним нависало остроносое лицо Шарля со щёткой рыжеватых усов.
— Аллилуйя! Очнулся-таки! Ну ты и крепкий, зараза! — воскликнул дядя и рявкнул в коридор, призывая кого-нибудь подняться.
Прибежала служанка и дала Эдгару воды. Вокруг поднялась суета. Появилась Эветт и всё плакала, прижимая к уголкам глаз платочек, но её причитания совсем не трогали Эдгара. Вспомнилось вдруг всё, что произошло на пристани, и слова Филиппа Бернара о том, как он оказался там.
Спасибо, мама, за такую заботу… Но... С меня достаточно.
Он закрыл глаза и пробормотал:
— Потом… Всё потом.
И Шарль вытолкал всех, закрыв за ними дверь.
— Сколько я уже так лежу? — тихо спросил Эдгар, когда толпа причитающих женщин удалилась.
— Вторую неделю. Мы думали, ты не выберешься. Доктор вообще руками разводил, сказал, что ты не выживешь. Но ты крепкий! Бредил, конечно, в лихорадке. Говорил разное…
— И что говорил?
— Ну, сказал же, разное. Нёс что-то про ритуал и жреца. В любви вот мне признавался, — усмехнулся Шарль, покрутив ус, и видно было, что он смущён. — Ну и спрашивал ещё, люблю ли я тебя.
Эдгар слабо улыбнулся.
— А что тут… вообще? Какие новости?
— Уж не знаю, как тебе это сказать, — Шарль крякнул в кулак, то ли покашлял, то ли с духом собрался, — но новости, в основном, плохие. Первая новость в том, что… кхм, Флёр вышла замуж. Так что теперь она Дюран.
— Вы что, женили меня на смертном одре? — тихо спросил Эдгар, чувствуя, как боль кольнула в сердце.
— Нет! Что ты! — отмахнулся Шарль. — Флёр теперь жена Грегуара.
— Что? — удивился Эдгар.
Вот уж до чего странно — вернуться с другой стороны. Всё теперь кажется нереальным. И слова Шарля прозвучали каким-то бредом сумасшедшего.
— Ты же сам велел мне тут со всем разобраться, — дядя засунул руки в карманы, и его лицо стало хмурым. — Ну так вот я и разобрался. А что мне оставалось? Потому что Томми Барренс, мать его, сбежал!
— Как сбежал? — Эдгар скомкал пальцами край простыни.
Это был удар. Его надежда на то, чтобы прижать Фрессонов к ногтю, рухнула.
— Да знал бы! В этой суматохе, тут так всё завертелось, что как уж он улизнул и кто ему помог — не знаю. В доме были гости… Похоже, что кто-то его выпустил.
Шарль развёл руками, словно извиняясь. Эдгар закрыл глаза, помолчал некоторое время, собираясь с силами, а потом спросил:
— А что Флёр? Выходит, недолго горевала?
— Ну… ты, конечно, будешь ругаться, но в тот момент я решил, что тебе так и так с ней не жить, — Шарль плеснул в стакан рома и, отхлебнув, подошёл к окну, — если ты не помрёшь, то понятно же, что с Флёр ты всё одно жить не станешь, только загонишь себя в болото. А то и снова её бросишь. Ты же в то утро совершенно безумный был. И после того, как этот сучёныш сбежал, я понял, что всем нам крышка. Короче, пока ты тут при смерти лежал, я уж решил выкручиваться, как умею. Подговорил доктора… Эта скотина, кстати, взял двадцать экю, сожри его аллигатор!
— Доктора? Зачем?
— А чтобы он Лавалям сказал, что всё, ты не жилец.
— И зачем это? — удивился Эдгар.
Дядя Шарль, похоже, совсем выжил из ума!
— А вот знаешь, ты скажешь, что Шарль — старый дурак, но вот не пропьёшь ведь охотничье чутьё, племяш! — Шарль с шумом пододвинул стул, сел у изголовья и произнёс тихо: — Я как увидел их рожи, кода тебя Рене привёз, так сразу у меня и закрались подозрения… что-то тут нечисто. Уж как они переглядывались! Вот бывает: подцепишь аллигатора удавкой, тянешь-тянешь, оседлаешь уже, а он раз — вывернется и выскользнет! Да ещё и тебя в грязь опрокинет. Вот и у них на рожах это было написано. Хоть бы чутка расстроились на твой счёт. Так нет же, они так вели себя, будто ты не помираешь тут, а просто рыбка с крючка сорвалась. Я и подумал: какой-то в этом всём подвох. Не так-то ты и нужен Флёр, раз уж она и слезинки не проронила. А уж когда ко мне с вопросами подошёл старый пень — Жак Лаваль — да начал выведывать, кто наследует тут, что да как, да кто управлять будет, если ты помрёшь, я и вовсе насторожился. И так он этим делом интересовался, что даже тугодум бы смекнул, что дело тёмное. Ну и, если вспомнить, что Огюста убили по указке Фрессонов, а старый Жак Лаваль и Рауль Фрессон состоят в правлении банка… — Шарль оглянулся на дверь и добавил ещё тише: — Ну я возьми и скажи, что всё наследует Грегуар, и что ты на него даже завещание составил. Мне-то дураку, знаешь, дурака играть в самую масть, у меня-то по роже не поймёшь, до чего я тут дотумкал. Вот старый пень-то и не стал юлить. Первым делом уточнил: не женат ли Грегуар? Мало ли, он парень бедовый, вдруг у него какая шлюха с Эспаланда Руж в жёнах. Смекаешь? Ну я и подумал — а чего бы не пристроить парня-то? И сам взял да и ляпнул, что хочу сына отправить на заработки в Пасенду, на перегон скота. Дела, мол, тут из рук вон плохи, а плантацию, в таком разе, отдам — под займ — торговцу с верховий и сам к нему наймусь управляющим. И сказал, что всё решаю быстро, нечего тут и тянуть. Сбрехал, понятное дело, что в голову пришло, а Жак Лаваль как услышал это, так в лице переменился, будто ежа сожрал. И давай меня обхаживать — стоит ли торопиться? Да раз такое дело, чего бы не женить моего Грегуара на невесте с приданым и решить проблемы, а он похлопочет об обеспечении перед банком… А то уж второй раз у Флёр всё срывается, про бедную девочку и так болтать будут лишнего, и он, как отец… и разливался дальше соловьём. Вот так я и взял старого пня за горло — давай, говорю, чего тянуть? А он и согласился, да тут же по рукам и ударили, — Шарль откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, добавил: — Видишь, как? Я-то грешным делом думал, что это Флёр от тебя без ума. А, выходит, без ума-то не Флёр, а старый Жак. И не от тебя, а от наследника поместья, плевать от какого. Но поместью-то нашему со всеми долгами красная цена в полэкю за туас. Так чего он вцепился в нас, как чёрт в грешную душу? Вот теперь Флёр — жена Грегуара, и все думают, что ты не сегодня-завтра Богу душу отдашь. А я всё жду, когда же карты откроются и станет понятно, для чего весь этот маскарад.
— Помоги-ка мне сесть, — Эдгар попытался приподняться.
— Может, это… рано тебе ещё?
— Не рано, належался уже. Так это все плохие новости?
— Смотрю, ты будто даже и не расстроен, — хитро прищурился Шарль.
И в этот момент Эдгар подумал, что его дядя далеко не такой дурак, каким хочет казаться.
— Есть чутка и хороших, — Шарль встал, открыл ставни, впуская в комнату дневной свет, — гадёныша Филиппа Бернара взяли под стражу, будет суд. Слыхал я, что Готье рвёт и мечет. Так что тебе надо поправляться быстрей, а то отмажет своего сыночка паршивый адвокатишко.
— А… Летиция? Что с ней?
— Да нормально всё с ней. С пристани её Рене из рук в руки вручил старому пирату. Тот, кстати, вовремя подъехал, да не будь дураком, явился с пистолетом и своими головорезами. Они-то Филиппа и связали. И что смешно — считай, дед своего внука полиции сдал. А я думаю — и поделом. Им обоим. Ну, и тебе ещё письмо пришло вчера, вот держи, уж не знаю, плохое или хорошее, — он вынул из кармана изрядно мятый конверт и помог племяннику сесть на подушках повыше.
Письмо было от Бенье. Даже не письмо, а краткая записка, запечатанная в плотный конверт из серой бумаги, скреплённый большой сургучной печатью.
«Доброго дня, мсье Дюран! По вашему заданию я нашёл всю интересующую вас информацию насчет вашего отца и мсье Тревилье из Реюньона. В письме излагать не буду, но это довольно любопытно и не терпит отлагательств. Надеюсь увидеть вас в Альбервилле в самое ближайшее время. Это важно. Бенье».
Эдгар отложил бумагу и, собрав все силы, спустил ноги с кровати.
— Мне нужно в Альбервилль, и как можно скорее.
***
Но к Бенье он смог попасть лишь спустя несколько дней — слишком много сил потерял и, как бы ни пытался заставить себя, первый день едва мог спуститься с лестницы вниз. И только на второй день вышел на улицу, чтобы посидеть в кресле под тамариндовыми деревьями.
Атмосфера в доме была тяжёлой. Флёр Лаваль, а теперь уже Дюран, переехала жить к мужу, и хоть Эветт и старалась всеми силами изображать семейную идиллию, но по лицу новоиспечённой мадам Дюран было видно, как она бесится от осознания того, что вместо обещанного туза выдернула из колоды шестёрку. И когда, вопреки всем обещаниям Шарля о скорой кончине племянника, Эдгар появился хоть и бледный, как привидение, но живой, на Флёр лица не было… от злости. Будь её воля, она, кажется, придушила бы Эдгара собственными руками.
Нетрудно было понять, что теперь её участь незавидна. Поэтому, сухо пожелав доброго утра, она развернулась и, махнув юбками, демонстративно удалилась на веранду. Но Эдгар и не горел желанием с ней общаться. О чём им теперь говорить? Разве что заставить её сказать правду об истинных мотивах этого поступка. Но вряд ли она ответит, а насмехаться над её торопливой продажностью Эдгару не хотелось. Ему было даже жаль свою бывшую невесту, ведь Грегуар и так— не подарок. Но, может быть, в каком-то смысле они даже подойдут друг другу.
Кузен после свадьбы своим привычкам изменять не стал и прямо из спальни молодой жены отправился с ружьём на болота, а Флёр бродила из угла в угол, бросая через окно ненавидящие взгляды то на Шарля, то на Эдгара. Зато по лицу дяди понять ничего было нельзя, Шарль снова нацепил маску туповатого благодушия и никакого внимания на невестку не обращал.
Эдгар сидел в кресле, смотрел на разливы Арбонны, пил укрепляющий отвар старой Лунэт и думал. Думал много, пытаясь понять, что же ему теперь делать. Невозможность прямо сейчас встать и ехать в город приводила его в ярость, только ярость эта была бессильной. Но ещё больше, чем сесть на пароход в Альбервилль, ему хотелось увидеть Летицию.
Хотелось увидеть так сильно, что это затмевало всякий рассудок.
Как она? Думала ли о нём? Скучала? Переживала? Что она делает?
Конечно, думала… Конечно, скучала… Конечно, переживала…
Она вытащила его оттуда. Она пришла и была с ним, хоть это и невозможно. Хоть жрец и сказал, что нет проклятья, нет даппи, ничего больше нет, но он видел её и ощущал всё наяву. Она была там, вместе с ним. Сидела у его постели…
И от того, чтобы встать и идти пешком на «Утиный остров», его удерживала только слабость. Хотя нет, было ещё кое-что.
За эти дни, проведённые в тени деревьев, он пришёл только к одной мысли: что бы там ни нашёл Бенье, как бы ни сложились дальше обстоятельства — ему придётся отписать плантацию Грегуару. Тогда Лавали получат то, что хотели, а он распрощается с долгом и станет свободен.
Свободен и беден…
И в любом случае он здесь не останется, ему придётся уехать обратно в Реюньон, начать новую жизнь...
Нужен ли он Летиции такой? Согласится ли она на то, чтобы с ним уехать?
После того пожара у него не было постоянного жилья. Он скитался с места на место, не думая о том, что оно вообще когда-нибудь ему понадобится. И когда Эветт своим письмом позвала его в «Жемчужину», он собрал то немногое, что у него осталось, и приехал сюда, надеясь забыться на этих болотах. Он не строил планов, не думал о будущем, не считал, что оно у него есть…
Как же всё изменилось! Теперь он отчаянно хотел планы строить. И думать о будущем. Об их совместном будущем.
Он вернётся на работу. Снова будет работать в компании по строительству железной дороги, он слышал, их дела идут в гору. Там хорошо платят, а инженеров всегда не хватает. Он снимет квартиру. Он будет приходить домой, а она будет его ждать. И он будет счастлив, если только она согласится на эту скромную жизнь…
Если согласится…
А если нет?
Эта мысль грызла его, не давая усидеть на месте.
Что ему теперь ей предложить?
А что он мог предложить раньше?
От Шарля он узнал, что после выходки Филиппа Бернара старый пират увёз Летицию к себе, и что теперь его головорезы охраняют плантацию пуще прежнего. И возможно, если бы это Анри Бернар застукал Эдгара рядом с Летицией на пристани, то и он мог бы выпустить в него пулю.
Эдгар представлял их встречу много раз, но так и не придумал, что сказать ей, кроме того, что любит её до безумия. И до безумия боится, что то будущее, которое он может предложить, её не устроит. Он не считал себя трусом, но мысль, что она может сказать «нет», пугала его больше, чем пуля Анри Бернара, даппи и реальность оказаться в тюрьме за долги.
Наконец, не выдержав этих мучений, он написал записку с предложением встретиться на пристани, и попросил Рене Обьера найти способ передать её Летиции.
Он должен её увидеть и поговорить.
Но Рене вернулся со странными новостями — Летиция уехала в Альбервилль. Большего Рене узнать не удалось. В тот же день, гонимый дурным предчувствием, Эдгар велел собрать саквояж и, взяв с собой Ноя и служанку, сел на пароход.
Летиция решила уехать в Старый Свет…
Это единственная причина, которая пришла ему в голову. Вряд ли она одна решилась бы остановиться в городе, а, как сказал Рене, её дед остался в поместье. Да вряд ли старый пират согласился покинуть «Утиный остров». Слишком уж он опасался своих собственных детей, желающих завладеть плантацией.
Только бы она не успела уплыть! Только бы не успела! Где она остановилась? Где её искать?
Он направился к Бенье сразу же, прямо с пристани, и застал его, как обычно, в мужском клубе за свежей газетой. Но на просьбу Эдгара броситься немедленно на поиски Летиции, а то и ехать на морскую пристань, узнать, когда уходит пароход в Марсуэн, сыщик ответил с неким подобием улыбки:
— Не спешите, мсье Дюран. Вернее, спешить, конечно, придётся, — он взглянул на часы, выудив их из кармана атласного жилета, — но у нас ещё есть время на то, чтобы вы услышали от меня одну очень интересную историю.
— Но… если мы опоздаем? Если Летиция уплывёт в Марсуэн? Нам нужно её найти!
— Я знаю, где её искать, мсье Дюран. Но прежде чем вы поедете туда, вам нужно кое-что узнать. Это займёт минут десять, не больше. Но поверьте, это очень важно. Я должен рассказать вам о том, кто такой мсье Тревилье и какое отношение он имеет к убийству вашего отца, займу и желанию Бернаров получить ваш участок любым способом.
— Хорошо, — Эдгар нетерпеливо отодвинул стул и присел, чувствуя, что отдых ему не помешает. — Я слушаю.
Он был ещё слаб, и путешествие его сильно утомило, а необходимость сидеть здесь и слушать Бенье, вместо того, чтобы искать Летицию, раздражала.
— Для начала, позвольте, я достану вот это, — Бенье выудил из потрёпанного портфеля сложенную вчетверо карту, развернул её и тщательно разложил на столе.
Карта была старой и на местах сгибов протёрлась до дыр. Её надвое расчерчивала Арбонна, наверное, самое болотистая река из всех, что встречал в своей жизни Эдгар. Извиваясь и петляя, распадаясь на множество рукавов и вновь соединяясь, растекаясь в низинах топями, она врастала в Аирский залив, словно корни болотного кипариса, разделяясь на несколько протоков и образуя гигантскую дельту, которая протянулась вдоль побережья на добрую сотню льё.
По обе стороны реки тонким пером были начерчены квадраты плантаций, и в одном из этих квадратов Эдгар узнал «Жемчужину». Здесь Арбонна делала петлю и сужалась прямо напротив границы поместий Дюранов и Бернаров. В середину реки, словно клюв пеликана, выдавалась широкая коса, давшая приют сотням уток и название поместью Анри Бернара. Тому самому, которое Анри Бернар завещал Летиции.
Бенье нацепил на нос пенсне и, достав из портфеля остро заточенный карандаш, указал туда, куда смотрел Эдгар.
— Вы видите это?
— Свою плантацию? Ну да. А в чём вопрос?
— А плантацию Анри Бернара?
«Утиный остров» располагался рядом, и, окинув взглядом прямоугольник, прилегающий к их землям, Эдгар кивнул:
— Ну да. Не вижу пока ничего примечательного.
— А зря, мсье Дюран. Обратите внимание на всю длину реки от самого Реюньона. Арбонна — река коварная, на ней даже переправу организовать нельзя на протяжении сотен льё из-за множества протоков и болотистых берегов. А теперь посмотрите сюда ещё раз. Вы видите, где самое узкое место? — Бенье поставил кончик карандаша на край широкой косы, той самой, из-за которой на них подал в суд Готье Бернар, и посмотрел на Эдгара поверх стёкол пенсне. — Вы же инженер, мсье Дюран, понимаете, что это значит?
Эдгар прищурился и, чуть наклонившись над столом, произнёс коротко:
— Я слушаю.
— А если я скажу, что мсье Тревилье работает в Восточноокеанской железнодорожной компании? — Бенье тоже наклонился вперёд. — В Департаменте развития новых территорий…
Эдгар усмехнулся. А ведь не зря ему казалось, что он уже слышал где-то эту фамилию. Теперь он вспомнил, что, когда работал на строительстве дороги в Вале-де-Мэй, некий мсье Тревилье приезжал как-то с инспекцией, но почему-то этот факт у Эдгара в голове не отложился.
— Не хотите же вы сказать…
— Я отработал всё до последнего луи из ваших денег мсье Дюран, — выпрямился Бенье, — я нашёл мсье Тревилье и узнал, что… Да, собственно, вот.
Он положил поверх карты утреннюю газету.
«Долгожданная победа! Парламент одобрил строительство железной дороги, которая соединит левый и правый берег Арбонны…».
Дальше шла статья о том, как долго между собой воевали партия землевладельцев с партией промышленников, о месте строительства моста, и о том, что наконец-то эта война закончилась.
— Ваша земля с сегодняшнего дня стоит баснословных денег, мсье Дюран, — произнёс спокойно Бенье. — Сколько вы не заработаете на тростнике даже за сто лет. И если вкратце, то ваш отец — Огюст Дюран — договорился с мсье Тревилье и взял его в долю, уступив ему часть земли через закладную для того, чтобы мсье Тревилье отстоял в парламенте это строительство. Вернее, строительство именно в этом месте.
— Но… получается, что Бернары тоже…
— Совершенно верно! Построить мост в этом месте можно только используя оба участка. И ваш, и Бернаров. Эта информация была закрытой, место строительства не разглашалось, но об этом каким-то образом узнал мсье Фрессон. Его банк ведёт какие-то дела с Восточноокеанской железнодорожной компанией. И если вы посмотрите на всё, зная эту информацию, то, думаю, даже объяснять не нужно, что произошло.
Эдгар откинулся на спинку стула и снова усмехнулся. Вот теперь всё встало на свои места. Так вот почему Жильбер Фрессон хотел жениться на Аннет Бернар. Вот почему Флёр Лаваль воспылала к нему такой любовью. Вот почему убили его отца, обставив всё, как нападение зверя, и приправив безумием болотного духа. Вот почему Готье Бернар хотел избавиться от Летиции. И теперь понятно, почему в него стрелял Филипп…
Внезапное решение Анри Бернара завещать эту землю Летиции спутало все карты в идеальном плане семей Бернар-Фрессон: объявить Анри Бернара недееспособным, породниться, устранить Огюста Дюрана и, опутав долгами Эветт, забрать себе землю «Жемчужины».
— Невероятно, — пробормотал Эдгар, потерев ладонью лоб. — Я предполагал разное, но это…
У него отлегло от сердца. Теперь, когда земля «Жемчужины» стоит таких баснословных денег, можно не беспокоиться о долгах и кредитах…
А он собирался зайти к нотариусу и составить дарственную на Грегуара!
И теперь… Теперь ему есть что предложить Летиции! И он должен увидеть её, причем немедленно!
— Вы сказали, что знаете, где найти Летицию? Где она остановилась? — он встал. — Если она ещё не уплыла в Марсуэн, пока мы тут говорим!
— Нет, она никуда не уплыла. Она остановилась у некой мадам Грамон, — Бенье взглянул на часы. — А в данный момент, думаю, она направляется в Собор Святого Луи, чтобы сочетаться браком с мсье Фрессоном.
Глава 32. Путешествие закончилось
Когда-то Летиция думала, что встреча с Анри Бернаром принесёт ей долгожданную свободу, облегчение, независимость или спокойствие. Когда бежала из Марсуэна, когда жила у Готье, когда её похитил Морис Жером…
На каждом этапе своего странного путешествия сюда она думала, что эта встреча, наконец, расставит всё по своим местам, она обретёт здесь новую жизнь. И вот она здесь, но от спокойствия, независимости и уверенности в завтрашнем дне она так же далека, как и в тот момент, когда бежала из дома Антуана Морье.
Летиция верила в то, что спокойная жизнь на плантации, ежедневные заботы и безопасность — вот и всё, что ей нужно. И вот это всё у неё теперь есть. Только чувствует она себя ещё хуже, чем в самые тёмные дни своей жизни. Потому что, когда она села на пароход в Альбервилль, у неё была надежда на то, что впереди её ждёт лучшее будущее. А теперь…
Будущее было безрадостным.
Ночь, проведённую у Обьеров, она почти всю проплакала. Расставание с Эдгаром казалось невыносимым: будто сердце вскрыли ножом, а её бросили умирать с этой раной. Но утро на пристани стало последней каплей. Летиция считала себя сильной, она и была сильной…
Ровно до того момента, как опустилась на колени возле Эдгара, до того, как его кровь залила её платье. Именно тогда внутри неё что-то сломалась.
Что с ней не так? Почему всё в её жизни заканчивается катастрофой? Всё, чего она касается — будто проклято!
Она почти не помнила, как её оттаскивали от Эдгара, как обнимал Анри Бернар, наставив на внука пистолет, как его огромные чёрные охранники-рабы скрутили Филиппа…
Всё было, как в тумане.
Ей не хватало воздуха, казалось, будто в грудь ударили чём-то тяжёлым, сбив сердце с ритма, и оно затрепетало, пытаясь к нему вернуться, но никак не могло, а лишь гулко билось о рёбра, причиняя боль. Кто-то сунул ей нюхательные соли, кто-то обмахивал веером, но это было будто и не с ней. Она видела перед собой лишь кровь и бледное лицо Эдгара, и всё казалось нереальным…
Потом её везли в коляске, а она смотрела на свои руки в засохшей крови, и даже плакать не могла, будто глаза изнутри выжгло огнём и высушило все слёзы.
На плантации Анри Бернара Летицию встречали радостно. Какая-то старая ньора бросилась её обнимать, и все плакали, говорили, как она похожа на свою бабушку и на Жюльена. Вокруг неё хлопотали служанки, её раздевали, мыли, отпаивали молоком с мятой и сахаром, дали каких-то капель и отвели в комнату. Но всё это было будто не с ней.
Она уснула. Даже не уснула — провалилась в какое-то забытьё, и лишь к вечеру смогла встать, чувствуя, что опустошена, словно высохшая птичья скорлупа.
И все мысли были лишь об одном — жив ли Эдгар?
За ужином она меланхолично рассказывала деду о том, как Готье, Селин и Аллен хотели объявить его недееспособным, о Морисе Жероме и похищении, о том, как она бежала, закончив историю так, как придумал Эдгар. Выслушав её рассказ, Анри Бернар осклабился, обнажив жёлтые от табака зубы, и, подмигнув ей, произнёс:
— Чёрта с два у Готье это выйдет, якорь мне в глотку! Я сказал ему ещё в тот самый раз, что не оставлю ему даже подмётки от сапог в наследство! Даже воды болотной ведра не дам! Спалю всё дотла, пожертвую приюту Святых Агнцев, чёрт меня дери, но ему не дам! Он думает, что я старик и меня можно выбросить за борт, как чёртову ветошь, которой драили палубу! Да только у меня клешни, как у аирского краба, так что меня только с мясом выдрать можно, не будь я Анри Бернар! А в жилах Готье только половина моей крови, а остальная и не кровь вовсе — гнила вода, что досталась ему от моей жены, будь она неладна. Вся эта гниль в нём — от неё!
Слушая это, Летиция обратила внимание, как не похож её дядя Готье на своего отца. И хотя Анри Бернар был стар — белые волосы висели сосульками и сквозь них просвечивала розовая лысина, а загорелые руки покрывали тёмные старческие пятна, но при этом они всё ещё оставались жилистыми и крепкими, и на них виднелись старые шрамы. А взгляд у деда был жёсткий и прямой, словно ты и не в глаза ему смотришь, а в дуло ружья. Анри Бернар даже за столом был вооружён — носил на поясе ножи и пистолет, и, вспомнив, как он, не задумываясь, выхватил его на пристани, направляя на собственного внука, Летиция не сомневалась — выстрелил бы.
Она слышала рассказы о том, что когда-то Анри Бернар был капитаном пиратского судна, но не особо в это верила. Мало ли у кого какие семейные байки! А вот увидела его и поняла — всё это правда. Вот поэтому Готье Бернар и пытался действовать обманом, потому что в открытом противостоянии ему не одолеть этого крепкого старика.
— А скажи, как это чёртов Дюран подставился под пулю? — спросил дед, доставая сигару и неторопливо её раскуривая. — Надеюсь, что Фил его таки пристрелил — хоть какая-то польза от этого обалдуя. А что сядет в тюрьму — так пусть и посидит. И ему полезно, и Готье будет занят не мной, а своим сыночком.
При звуке знакомой фамилии у Летиции сердце дёрнулось, и она, закусив губу, принялась размешивать в чашке мятный чай, стараясь не смотреть на деда. Казалось, всё в ней кричит о том, как ей невыразимо больно от мыслей об Эдгаре.
— Он был на пристани… и просто заступился, когда Филипп выхватил пистолет, — ответила она тихо.
— Вот уж не ожидал. Не ожидал… — дед выпустил густой дым и, посмотрев с прищуром на Летицию, принялся расспрашивать её о Старом свете.
Она рассказывала о Марсуэне, о бабушке Жозефине и об их жизни, о своём муже, и о том, как вынуждена была уехать, спасаясь бегством от преследований Одноглазого Пьера. Анри Бернар слушал, вставляя по ходу едкие реплики и перемежая их корабельными ругательствами. А Летиция отвечала на его вопросы, словно заводная кукла, мысли её при этом были далеко. Когда стемнело, дед, наконец, поднялся из-за стола, сказав, что ей следует отдохнуть.
Летиции приготовили лучшую спальню с огромной кроватью, ту самую, где когда-то спали её родители. Но всё в этом доме казалось ей чужим. Отголоски каких-то детских воспоминаний хоть и всплывали в голове, но не вызывали никаких чувств. Она думала, что это будет как-то иначе. Что дом покажется ей родным, когда она сюда войдёт. Но она ошиблась.
Лежала, глядя в потолок, и не могла заснуть, думая об Эдгаре. О том, что всё оказалось неправдой. То, что говорил жрец, ритуал, ром…
Ей не стало легче, ей стало только хуже, и сейчас ей так невыносимо больно, словно у неё вырвали сердце.
Он может умереть…
Святая Сесиль! Только не это, пусть он даже женится на Флёр, только бы жил!
Но если… он женится на Флёр…
Как она будет жить здесь, рядом с ним... и без него?
А как она вообще будет жить?
Она здесь совершенно одна, и всё здесь для неё чужое. У неё нет друзей, родственники хотят её смерти, о ней ходят дурные слухи в Альбервилле, а вся её вина в том, что она вообще родилась на свет. И на этой плантации она будет заперта, как в тюрьме. Потому что Готье Бернар и его семья в Альбервилле, и Флёр Лаваль здесь — не дадут ей спокойно жить. Для одних она мошенница, женщина с подмоченной репутацией, для других — с примесью дурной крови, для третьих — выскочка, забравшая чужое наследство, женщина, из-за которой Филипп Бернар стрелял в Эдгара…
Святая Сесиль, есть ли вообще что-то хорошее в её жизни?
Её имя будет всегда у всех на устах, о ней будут шептаться, на неё будут показывать пальцем. Совсем как в Марсуэне, когда газеты опубликовали новость о том, что совершил её муж.
И во всём этом новом мире Эдгар — единственный по-настоящему родной для неё человек…
Какая насмешка судьбы!
Она ворочалась в кровати, постепенно приходя к выводу, что у неё снова только один выход — бежать. Ей придётся уехать. Поживёт здесь немного и вернётся назад, в Старый Свет, хотя и совершенно не представляет куда и как. Вряд ли ей безопасно будет находиться в Марсуэне. Но расстояние и время — единственное, что может вылечить её от страданий.
Она что-нибудь придумает. Она обязательно что-нибудь придумает…
С этими мыслями Летиция не заметила, как уснула.
Он позвал её, и она пошла…
Спрыгнула легко с кровати. Выбралась из дома… через тростниковые поля, через овраг по болотистой низине. Дом Дюранов она знала уже прекрасно. По лестнице на второй этаж…
— Ты звал меня…
А утром она не знала, что ей делать. Этот сон… Снова такой реальный. А ведь жрец сказал, что проклятья больше нет, что она — не даппи! Но как же тогда она может бродить по ночам, будто сомнамбула?
С другой стороны, голос больше не приказывал ей убить Эдгара, наоборот, теперь ей хотелось его спасти. Она просидела с ним весь остаток ночи и держала его за руку, прикладывала ладонь к пылающему лбу, забирая жар. И даже утром её пальцы всё ещё помнили это прикосновение.
Несколько дней прошли незаметно. Она бродила по плантации, среди апельсиновых и гвоздичных деревьев, среди старых дубов, пытаясь воскресить в памяти детские воспоминания. Сходила на кладбище…
Но память была такой далёкой и нереальной, словно все её воспоминания оказались лишь чьим-то рассказом, который она услышала случайно. Слишком много времени прошло, чтобы это всё вокруг было по-прежнему ей дорого. Как ни странно, сейчас, когда все страхи остались позади, она даже сильнее скучала по Марсуэну и по их с бабушкой размеренной жизни. А здесь… Единственное, что было ей дорого здесь и сейчас — это ночи.
Потому что каждую ночь её сон повторялся, и она снова видела Эдгара, и снова была с ним, и просыпаться не хотелось. Не хотелось отпускать мгновенья, когда они вместе…
И каждое утро она снова бродила по плантации, как привидение, замечая иногда, как за ней с балкона второго этажа наблюдает Анри Бернар. У деда была привычка рассматривать в подзорную трубу поместье соседа, и в такие моменты он очень напоминал капитана пиратского корабля.
Летиция не помнила старых служанок, которые нянчили её в детстве, и тех, кто знал её отца и мать, и бабушку Руби. Но они помнили её и с удовольствием рассказывали о родителях, о том, какой она была в детстве, об Анри Бернаре, и всё пытались накормить её на кухне.
Она ела беньеты* и пралине с орехами, и ещё много разных вкусностей, слушая рассказы кухарки о жизни на плантации, но мыслями она была далеко. А потом снова шла на улицу — гулять под дубами, между нитей ведьминых волос, и думать… думать… думать…
*прим. беньеты — пончики из заварного теста, приготовленные во фритюре и обсыпанные сахарной пудрой.
Каждый день она направлялась к полуострову, с которого видна была территория поместья Дюранов. Распугивая птиц, Летиция бродила вдоль берега, жадно всматриваясь в очертания дома с зелёными ставнями, хотя с такого расстояния мало что можно было различить. И понимая, что так себя мучить бессмысленно, возвращалась назад. Она всё ждала, когда же дед заговорит с ней о том, зачем вызвал её сюда, но Анри Бернар лишь предлагал ей отдохнуть и не о чём не думать.
Она бы и не думала, но в один из дней, войдя на кухню, где орудовала толстая ньора в необъятных размеров тийоне — настоящая кудесница-повариха, услышала разговор, который та вела с Кобэ — закупщиком, привозившим из города товары по списку хозяина.
Он выкладывал на стол мыло, какие-то свёртки, отрезы ткани по заказу Летиции и свечи, а сам рассказывал новости, услышанные на пристани, на рынке и в городе.
— …она сказала Розе, та сыну кузнеца, а уж тот мне, что массэ Дюран женился на Флёр Лаваль. Вот уж теперь, думаю, слава Небесному Отцу, змеюку прибрали к рукам, и все в "Физалисе" вздохнули с облегчением, как она съехала.
Летиция остановилась в дверях, вцепившись пальцами в косяк.
Эдгар женился?
Эта новость ударила в сердце иглой. Она ведь до последнего в душе надеялась, что он откажется от этого брака, хоть и понимала, что выхода другого у него нет.
— Так он же был… ранен? — она шагнула в комнату, и ньоры, занятые разбором покупок, от неожиданности резко обернулись.
— Видать, полегчало ему, я про то не спрашивал, — пожал плечами Кобэ, — но у них-то дела из рук вон — по всей Арбонне про то знают, что массэ Дюран к ней из-за этого посватался. Муасель Флёр — она…
Ньор замялся, а Летиция криво усмехнулась.
— Можешь не стесняться, я знакома с мадмуазель Лаваль и знаю её привычки.
— Хоть и нехорошо так говорить о белых господах, — осторожно произнёс Кобэ, понизив голос, — но ни один мужчина в своём уме не хотел её в жёны брать. Так что у массэ Дюрана, видать, уж совсем плохи дела, раз он и при смерти готов был на ней жениться. Я слыхал, что банк Фрессонов натеял у них всё отнять — и землю, и рабов, а самого их хозяина посадить в тюрьму, вот, видать, поэтому-то он так и поспешил.
Летиция забрала свёртки ткани и ушла, чувствуя, что ей не хватает воздуха. В это мгновенье она поняла, что именно надежда на то, что Эдгар откажется от брака — единственная нить, которая удерживала её здесь, делала её существование не бессмысленным. Но теперь он женат, а для неё выход только один — уезжать. Они не могут жить рядом и быть порознь. Они связаны так сильно, что только океан между ними сможет ослабить эту связь.
Ведь он снова позовёт её ночью, и она снова придёт. Не сможет устоять. И будет так приходить каждую ночь во снах к чужому мужу, окончательно превратившись в призрак. Будет жить в ожидании этих ночей…
В конце концов их обоих ждёт безумие…
Или однажды, не выдержав этой пытки, она придёт наяву. Перейдёт через этот овраг… И тогда уже он не сможет устоять.
Рано или поздно о них узнают, и их обоих ждёт позор, если не убийство. Поэтому она должна уехать как можно скорее. Она должна сделать выбор за них обоих и избавиться от соблазнов. Единственный лекарство для них — это расстояние и время.
Летиция вернулась к себе в комнату. Заперла дверь, бросив на пол свёртки, и, не в силах даже дойти до кровати, сползла по стене, обхватила руками колени и заплакала.
Завтра она поговорит с дедом обо всём.
Ей нужно бежать…
От этого безумия.
От Эдгара.
От себя.
Но судьба всё решила за неё. Утром, спускаясь к завтраку, Летиция услышала шум снаружи и выглянула в окно. На подъездной аллее остановилась коляска, из которой не спеша выбрался щегольски одетый Жильбер Фрессон, а следом его дед Рауль.
Летиция едва успела отпрянуть от окна, и сердце забилось тревожно.
С того дня на балу, вернее, с момента, когда её похитил Морис Жером, она почти не вспоминала о мсье Жильбере. А ведь он предлагал ей бежать в Старый Свет и говорил о своих чувствах, он был влюблён и совсем этого не скрывал.
Но тогда он знал её как мадмуазель Бернар, несчастную девушку, потерявшую жениха, а не вдову Морье — женщину сомнительной репутации. И ей было просто стыдно показаться ему на глаза после всей той волны слухов о ней, разлетевшихся по Альбервиллю усилиями Мориса Жерома и семьи Готье Бернара. Хотя в этих слухах всей правды было только, что она и в самом деле вдова Морье.
И нынешнее появление мсье Жильбера здесь, да ещё на пару с дедом, показалось Летиции странным. Мало ли что они могут наговорить деду! И хотя Анри Бернар поверил в её настоящую историю, но ведь саму Летицию он знает всего-то несколько дней, а Фрессонов — десятки лет, мало ли во что он может поверить ещё?
Читать бесплатно другие книги:
