Джаханнам, или До встречи в Аду Латынина Юлия

Идиоты.

Неужели только он понимает, что произойдет?

А если понимает, то как он может это предотвратить?

Силой? У него была эта сила, и вот они сидят рядом, в одних трусах и бинтах. Деньгами? На территории Кесаревского НПЗ деньги похоже, временно не действуют. Было бы глупо состязаться с Халидом в силе. Он уже состязался однажды – и проиграл. Проиграл больше, чем жизнь.

Но сейчас на кону слишком много жизней, и он должен попытаться сделать это снова. Он не может быть сильнее чеченца. Но он должен быть умнее его. Это единственное преимущество Барова. Он слабее Халида. У него нет оружия: ни сейчас, ни тогда, в Чечне, когда его, как важное охраняемое лицо, посадили на броню, выдав бронежилет и отобрав «Калашников». Он слабее всей той силы, которую губернатор и Рыдник могли бы предоставить для защиты государства и которую они сейчас, похоже, решили использовать для чего-то другого.

«Я не могу быть сильнее их, – подумал Баров. – Я могу быть только умнее».

Дверь отворилась, и по обе ее стороны бесшумно встали два вооруженных чеченца.

– Мне нужен врач, – сказал Баров и снова потерял сознание.

* * *

Он очнулся в следующий раз от резкой боли. Он лежал на большом письменном столе, и лампа дневного света била ему в глаза. За освещенным кругом двигались фигуры, остро пахло нашатырем.

– Живой, – сказали сверху.

Чьи-то руки с короткими пальцами и обкусанными ногтями содрали с раны грубую повязку. В бок вонзился шприц с новокаином. Баров скосил глаза: шприц держал чеченец в забрызганном кровью камуфляже.

– Мне нужен врач, – повторил Баров.

– Я врач, – ответил чеченец.

На руках у него даже не было хирургических перчаток. Откуда-то сзади подошел Халид, взял Барова за плечи и прижал к столу.

– Не дергайся, – сказал полевой командир.

К удивлению Барова, операция оказалась необыкновенно быстрой. Местный наркоз подействовал мгновенно, движения хирурга были уверенными и ловкими, и через две минуты извлеченная пуля звякнула о подставленную кем-то хрустальную пепельницу с надписью «Кесаревскому НПЗ – 40 лет». Боевик зашил рану и наложил поверх толстую марлевую повязку. Перчаток он так и не надел.

– Ты хирург? – спросил Баров, глядя, как чеченец ловко управляется с иглой.

Тот не ответил. Двое боевиков подняли Барова со стола, и его место тут же занял другой человек.

После операции Баров оказался на удобном кожаном диване в чьей-то комнате отдыха. Он был так слаб, что ему даже не надели наручники. Баров заворочался, пытаясь устроиться поудобней.

От местного наркоза в теле была слабость, но боли не было, как не было боли тогда, восемь лет назад, когда он очнулся на уступе пропасти, скрытом густой зеленкой. Его это тогда испугало больше всего. Он видел, что ранен в голову, и думал, что пуля задела мозг: он где-то слышал, что при ранениях в мозг боли нет.

Он так впоследствии никогда и не смог понять, как ему удалось, теряя сознание, зацепиться за крошечный кустик, торчащий из скалы, и упасть точно на полку. Потом врач объяснил ему, что у человека, находящегося в состоянии невесомости – то есть падающего с высоты – отключается мозг и включаются автоматические рефлексы. Человек машет руками и способен схватиться за что угодно, вот почему так часты случаи спасения людей, которые рассказывают: «Я уже падал и сам не знаю, за что зацепился».

Очередь, ударившая в спину, сломала лопатку, но шестнадцатикилограммовый бронежилет его все-таки спас, как ни издевались над этим изделием русские и чеченцы. Выползти наверх не было никакой возможности, вниз было пятьдесят метров до острых головок скал

Уже потом Данила узнал, что разведчики батальона появились на месте через час после расстрела. Данилу не нашли и записали в покойники. Из КПВТ стрелял сержант-контрактник. Боевики забросали его гранатами, а потом вытащили труп и изрезали его в лохмотья.

Это было чудо, что отряд Яковенко услышал его стон. Это было чудо, что его подобрали именно сотрудники управления «С», а не полковая разведка, потому что вряд ли ему позволили бы выжить. Ему повезло, что в госпитале его записали как Барова, и уже совсем смешным везением было то, что именно на своего тезку Барова Данила Милетич оформил, как на подставное лицо, крупный пакет акций угольного предприятия, которым он собирался заняться.

Дверь комнаты отдыха распахнулась, и в комнату вошел Халид Хасаев. В руке чеченца была все та же хрустальная пепельница, и в ней, как шарик рулетки, каталась сплющенная о кость пуля.

Халид достал пулю из пепельницы и вложил ее в раскрытую ладонь Данилы.

– Возьми на память, – сказал Халид. Пуля была теплой и липкой от крови.

– Зачем?

– Повесь на шею. На счастье. Тебе понадобится целый воз счастья, Данила.

Рука Халида нырнула в карман камуфляжной куртки. Сначала Даниле показалось, что он достал оттуда металлически звякнувшее ожерелье, но потом Данила понял, что Халид держит в руках четки и что каждая бусина этих четок сделана из пуль и корявых кусочков металла.

– Это все твои? – невольно спросил Данила.

– Нет, не все.

Халид, склонив голову, перебирал четки.

– Вот это моя, – сказал Халид, ухватившись длинными пальцами с белыми лунками ногтей за стандартную, слегка сплющенную пулю калибра 7,62.

– А вот эти две – не мои. Ими убили мою мать. Я пришел в свое село, и со мной было восемнадцать человек. Русские окружили село и сказали старейшинам, что если боевики уйдут, село оставят в покое. Старейшины попросили уйти меня, и я ушел. Русские вошли в село и убили мою мать. После этого они убили всех, кто не успел убежать. После этого они сожгли село.

Глаза Халида были цвета космического вакуума. Он держал свои жуткие четки, как богиня Кали держит в руках ожерелье из человеческих черепов.

– Рассказать про другие пули? – спросил Халид.

Русский молчал.

– Вот эти две попали в моего троюродного деда. Ему было восемьдесят семь. Он ехал вместе с правнучкой в Урус-Мартан. Их на дороге остановили солдаты. Девушку увели, его застрелили. А вот эти девять попали в мою свояченицу. Это было в самом начале войны, по дороге шла русская колонна: БТРы и командирский УАЗ. Толпа женщин перекрыла дорогу. Внезапно из толпы выскочил мальчишка лет двенадцати и проткнул железным прутом бензобак УАЗа. Командир испугался и дал команду «огонь». Женщины побежали, но русские все равно стреляли им в спины. Они убили сорок девять женщин из шестидесяти. Плотность огня была такой, словно они сражались с наступающей дивизией. Еще рассказывать?

Баров помолчал. Потом спросил:

– Что с моими охранниками?

– Второй жив. Я позволил медикам его забрать.

– Он израильтянин.

– Я не помню, чтобы израильский спецназ зачищал Самашки. Кстати, я не знал, что ты еврей.

– Я серб.

– А откуда знаешь иврит?

– За то время, которое я провел в израильских госпиталях после нашей последней встречи, можно было выучить даже суахили. Халид, почему Рыдник не поехал тогда с нами?

– Потому что он знал, что будет. Как ты думаешь, почему он на моей стороне? Я потребовал денег и, как всегда, обещал ему его треть.

Халид гибко поднялся и пошел к двери.

– Халид, – негромко окликнул Баров.

Чеченец остановился. В луче света, падающего из растворенной двери, его тень напоминала изготовившегося к прыжку волка.

– Да?

– Сколько заложников на заводе?

– В моем стаде пятьсот двадцать баранов.

– Это мой завод и мои люди. Я хочу быть с ними.

Халид смерил взглядом беспомощного раненого человека.

– А ты думал, я тебя собираюсь селить в номер люкс? – спросил чеченец. – Вы все равны. И все мертвы.

* * *

На лестнице командир боевиков столкнулся с Висханом. Тот снаряжал АГС. Ствол станкового гранатомета глядел на площадь, туда, где за деревьями и мешками начиналась темная линия русских.

– О чем ты говорил с этим неверным? – спросил Висхан командира.

– Это мое дело, с кем я говорю.

– Надо расстрелять всех солдат, – сказал Висхан. Халид не ответил.

– Нам надо расстрелять их, – упрямо повторил Висхан.

* * *

Уже миновала полночь, когда Халид Хасаев, в сопровождении Висхана и Маирбека, подъехал к факельной установке, находившейся в двух километрах от заводоуправления.

К этому времени чеченцы полностью завершили первый этап операции. Полтора десятка МОН-50 были воткнуты в мерзлую почву в точках вероятного прорыва. Большая часть установок была заминирована, а на ректификационных колоннах были размещены снайперы. Визуально контролируя заводскую территорию, они имели приказ стрелять в любого заложника, который попытается покинуть завод, или в любую группу, которая попытается скрытно выдвинуться к объекту. Что еще более важно – в их распоряжении имелись несколько «Шмелей», позволявших уничтожить любую заводскую установку, находящуюся не далее, чем в четырехстах метрах.

На крыше заводоуправления разместили двух бойцов, вооруженных ПЗРК «Игла», а возле нефтеналивной эстакады и заводских ворот устроили себе удобную позицию двое гранатометчиков.

Однако ни одну часть территории, включая заводоуправление с заложниками, не охраняли так тщательно, как факельную установку.

Здесь не оставили русских операторов; работу установки полностью контролировали двое пожилых чеченцев, раньше работавших на Грозненском НПЗ. С ними были восемь боевиков под командованием одного из братьев Халида – Вахи.

Двое людей охраняли непосредственно здание; остальные сидели в укрытиях возле установки и двух примыкавших к ней двухтысячетонных резервуаров. Укрытия были оборудованы Халидом заранее под видом земляных работ.

Резервуары возле факельной установки выполняли на заводе функции выгребной ямы; в обычном режиме работы в них сбрасывались все летучие отходы производства, которые не подлежали утилизации и которые факел не успевал жечь.

Этой ночью к стенам резервуаров были прикреплены шесть кумулятивных зарядов, способных в случае необходимости мгновенно выбросить их содержимое в атмосферу.

Халид, в сопровождении Висхана, проинспектировал позиции, занятые людьми Вахи, а затем поднялся на ректификационную колонну, возвышавшуюся в сотне метров справа.

На вершине колонны гулял пронзительный ветер, и гигантская труба вздымалась, как чудовищно увеличенный яйцеклад. Падавшие на нее снежинки испарялись мгновенно, не оставляя даже мокрого места. От трубы тянуло теплом и железом. Под трубой расположилась мобильная группа: вооруженный «Шмелем» стрелок и наблюдатель с «Калашниковым». «Шмель» позволял взорвать резервуары в случае какой-нибудь накладки. Халид лег на теплую решетку, поднес к глазам прибор ночного видения и стал оглядывать территорию сверху.

Факельная установка располагалась дальше от заводоуправления и ближе к периметру, чем хотелось бы Халиду. Бетонный забор тянулся буквально в ста метрах от резервуаров, сразу за забором вилась колючая проволока, и дальше – темное ночное поле.

В двух километрах от установки из поля выныривала дорога, и там начиналось оцепление, подсвеченное, как на дискотеке, проблесковыми маячками милицейских машин. Халид не ожидал, что русские так быстро нагонят столько народу. Впрочем, задним числом причину было легко понять. Сегодняшней ночью начальник каждого райотдела, командир каждого ОМОНа и капитан каждого сторожевика старался выслужиться и быть замеченным; можно было только гадать, каким бардаком это кончится.

У мясной лавки всегда слоняется много собак.

Как бы они не передрались за кость, которую им пока не съесть.

За линией оцепления промчался начальственный джип, потом прогрохотал БТР, с ходу плюхнулся в снег, пропахал глубокую борозду и остановился. Русские до сих пор не оцепили весь периметр.

Отсюда, с высоты в шестьдесят метров, людей Вахи не было видно совершенно. Они укрылись – кто в переплетениях труб, кто в тщательно отрытом и замаскированном отнорке, припорошенном свежим снежком, кто в куче мусора, недели две назад так кстати набросанной строителями. На правом фланге их прикрывал АГС. Еще дальше саперы соединили в минную сеть шесть МОН-50.

Ножки «монок» были утоплены в грунт, и выгнутые зеленые ладошки мин приветственно глядели в сторону забора. Осколки мин разлетались на пятьдесят метров и обеспечивали коридор сплошного поражения от трех метров по краям до десяти метров в центре. Растяжек не было: от мин под снегом шел кабель к штатной подрывной машинке.

Ни одна штурмовая группа не выжила бы на этом поле, но и тут минами дело не ограничивалось. У группы Вахи было в запасе два ПТУРа, на случай, если штурмующие воспользуются БТРом. Что бы ни случилось, у людей внутри операторской будут драгоценные секунды на принятие решения.

Безобидная установка на краю завода была защищена куда внушительней, чем заводоуправление, где находился сам Халид и большая часть заложников.

Когда Халид вернулся в заводоуправление, на его часах было начало второго. Он зашел в кабинет Карневича, выходивший окнами на площадь перед заводом. Площадь, от статуи Ленина и до конца просторного проспекта Нефтяников, была совершенно пуста. За проспектом начинались огни, машины и солдаты, и далеко справа над задранной пушкой танка сверкали вершины облитых снегом сопок, и над ними – холодные зимние звезды.

Омывшись и совершив ночной намаз, Халид вернулся в апартаменты Сурикова. Комната отдыха за кабинетом напомнила Халиду о тех временах, когда чеченец по кличке Пегий обзавелся первым в Кесареве белым спортивным «Мазерати» и снимал на нем русских проституток. Бар слева от плоского плазменного экрана был уставлен дорогими напитками, а широченный диван светло-серой кожи раскладывался в огромную кровать.

Единственной выбивающейся из общей картины деталью интерьера был полуметровый пролом в полу. На случай боя в здании боевики пробили межэтажные перекрытия в заранее определенных местах.

Халид кинул камуфляжную куртку на спинку кожаного кресла, а поверх повесил автомат. Подоткнул под голову подушку и завалился на диван с ботинками.

– Разбудишь меня в семь, – приказал Халид.

– А если штурм? – спросил Висхан.

– Разбудишь раньше. Если успеешь.

С этими словами Халид выключил настольную лампу и закрыл глаза. Когда через пять минут Висхан заглянул в комнату отдыха, его командир спал сладким сном добропорядочного труженика, закончившего тяжелый трудовой день и справедливо желающего выспаться в преддверии нового.

* * *

В это самое время начальник артслужбы 143-го полка ВДВ подъехал к военной части номер 12713. Полку срочно требовались инженерные боеприпасы; ни на обыкновенные, ни на засовские звонки часть не отвечала, и генерала Шлыкова тоже нигде не могли найти. «Бардак!» – сказал комполка и послал в часть майора Захарченко.

На воротах не было охраны, и стеклянный стакан за вертушкой был пробит аккуратными звездочками выстрелов. Майор по рации доложил обстановку в штаб.

Спустя пять минут он стоял в помещении за караулкой, с ужасом вглядываясь в труп в генеральской шинели. Два десантника за его спиной тихо матерились.

– Мать твоя женщина, – зачарованно сказал майор, опускаясь на колени, чтобы повернуть покойника лицом вверх.

Он даже не услышал легкий щелчок, с которым натянулась стальная проволока, притороченная к трупу. Другой конец проволоки был привязан к чеке Ф-1. Осколки гранаты обеспечивали поражение в радиусе 200 метров, однако неприятности гостей склада только начинались. Потому что сама граната в данном случае была использована как накладной заряд, вызывающий детонацию 122-миллиметрового фугаса.

* * *

Костя Покемон приехал на совещание в антитеррористический штаб к двум часам ночи.

Кроме него, на совещании бизнес-элиту края представляли десять человек. Михаил Беседин по кличке Рыло, веселый глава рыбодобывающего предприятия «Крофа», с двумя судимостями и шестью трупами за плечами. Вор в законе Мангал, в собственности которого находился пограничный переход Пекша-Чонхё; бесхозный рыбарь Наумов, совсем загрустивший после гибели прокурора, мэр Кесарева по кличке Опарыш, специализировавшийся на рыбе, водочный король Гроздь, недавно ставший главой администрации Краснокурского района и объявивший на своей территории беспощадную войну наркотикам, и его главный противник – азербайджанец Алик по кличке Авось, главный наркоделец региона, а ныне по совместительству – руководитель местного управления Комитета по борьбе с наркотиками. И только на одной фигуре отдохнул глаз главы краевой ФСБ – на румяном молодом лице Алексея Лужикова. Господин Лужиков был директором Кесаревского морского порта, купленного полгода назад московскими алюминщиками; посреди собравшейся компании, в костюмчике от Валентино и галстуке за двести долларов, топ-менеджер Лужиков выглядел как кабанчик, приглашенный на стрелку.

Кроме этого, на совещании присутствовали два советника губернатора Озерова: оба лет сорока, с коротко стриженными волосами и свернутыми носами боксеров, в одинаковых черных свитерах, из-под которых были видны тонкие золотые цепочки. Оба занимались рыбой.

Савелий Рыдник обвел собравшихся тяжелым полумертвым взглядом. Он устал до степени равнодушия. Позади была бесконечная череда криков, согласований, входящих, исходящих директив, указаний, советов, телефонных переговоров с просыпавшейся Москвой и совещаний. На совещании с армейскими и флотскими чинами генералы поделились на три группы. Одна предлагала самые удивительные планы, вроде взять завод с ходу танками, другая не выполняла даже того, что требовал здравый смысл. Третья группа сочетала в себе качества первой и второй.

Рыдник уже знал о гибели Морозова и Якушева, а сорок минут назад телеканал ТКТ передал публичное сообщение из поселка Бериково – о расстреле военнослужащих в в/ч 12713. Часть трупов была заминирована, и только со складами вышла промашка: они не сдетонировали от взрыва заложенных в караулке фугасов, как, видимо, планировали чеченцы.

Южная Корея предложила прислать свой спецназ, и надо было поговорить с консулом Южной Кореи, Китай предложил прислать свой спецназ, и надо было поговорить с китайским консулом. Япония предложила прислать своих консультантов, и надо было поблагодарить японцев. Северная Корея помощи не предлагала, и за одно это Рыдник был душевно благодарен Великому Кормчему.

– Итак, товарищи, к сути дела. Положение серьезное. Завод захвачен. Нефтебазы взорваны. При попытке помешать террористам героически погиб майор ФСБ Якушев. Если завтра в восемь утра на ГРЭС не уйдет первая «вертушка», то город попросту замерзнет. Однако мне удалось добиться существенного успеха на переговорах. Хасаев согласен выпустить состав с мазутом, если ему заплатят пять миллионов до семи утра.

– И откуда штаб возьмет пять миллионов? – спросил наркоделец по кличке Авось. Он теперь снова был представителем силовых структур и имел некоторое преувеличенное представление о собственных возможностях.

– Как откуда? – быстро возразил Груздь. – Я лично подписываюсь на миллион.

– Слышь, – сказал мэр по кличке Опарыш, – я тоже подписываюсь. Только я хочу узнать, что мы за это получим.

– Благодарность родины, – тихо прошептал на ухо соседу московский менеджер Лужиков.

– Я, товарищи, вообще считаю, – сказал Аркаша Наумов, – что мы должны в этот трудный час помочь народу. И не надо останавливаться на какой-то одной цифре. Пять миллионов, десять миллионов – должен быть какой-то специальный фонд помощи ФСБ, в который все присутствующие вносят деньги, кто сколько может, а уж как их расходуют органы, это не нашего ума дела. У меня, как вы знаете, денег сейчас нет, но я с радостью передаю в дар фонду две тысячи тонн трески, находящиеся на моих судах «Комсомолец» и «Капитан Лосев».

Все присутствующие аж открыли рты и переглянулись. «Комсомолец» и «Капитан Лосев» стояли в порту, притащенные туда за ноздри, а упомянутые Наумовым две тысячи тонн были железной контрабандой, взятой пограничниками в попытке подмять под крышу бывшего клиента Есаула.

– Я жертвую полтора миллиона, – сказал Рыло.

– Я миллион, – сказал Костя Покемон.

– Мы с Мишкой – по пол-лимона с носа, – сказал коротко стриженный помощник губернатора с официальной зарплатой в восемь тысяч рублей в месяц.

– Э! – воскликнул Авось. – Я тут че, крайний, что ли? Я тоже готов помочь родине, я вон вообще сейчас несу большие затраты, я вон двадцать человек вооружил.

К концу совещания новосозданный фонд насчитывал восемь миллионов долларов, пять тысяч тонн конфискованной рыбы, партию китайской тушенки и российский траулер «Икша», томящийся в корейском Пусане за долги перед греческим рыботорговцем.

Ни один из присутствующих коммерсантов не спросил всесильного в этот момент начальника штаба о причинах, по которым один из заложников потребовал уничтожить завод; ни один не задал вопроса, как масштабная подготовка к теракту могла пройти мимо всевидящего ока ФСБ, ни один не поинтересовался, на каком основании люди Рыдника ворвались в казино «Коралл», объявив его имуществом террориста Руслана Касаева. Все они боялись: один неверный вопрос, и окажешься пособником террористов. Как Руслан.

Совещание закончилось, и все участники устремились в коридор, возбужденно размахивая руками и обсуждая происшедшее. Только один Костя Покемон задержался в кабинете начальника штаба.

– Савелий Михайлович, – спросил Костя, – а откуда террористы взяли оружие?

– Ты что, не слышал про Бериково?

– Но ведь склад в Берикове – это склад инженерных боеприпасов. Они могли взять там мины и взрывчатку. Говорят, там снаряды есть. Но стрелкового оружия там не было. Тем более что они должны были его пристрелять.

Рыдник медленно поднял голову:

– Ты спрашиваешь или у тебя есть что сказать?

– Есть. Я слыхал, что Руслан искал каналы для покупки оружия.

Немигающие глаза начальника штаба глядели на бандита, и Косте вдруг показалось, что он сделал ошибку. Самую большую ошибку в своей жизни. Савелий Рыдник – сволочь. Но не глупец. В отличие от большинства своих коллег, он очень хорошо знает, что происходит в городе и кто именно торгует в нем оружием. Напомнив, что на складе в Берикове была только взрывчатка, Костя Покемон лишний раз подчеркнул свои познания в предмете.

– Ты можешь доказать, что оружие достал именно Руслан?

У Кости захватило дух.

– Я постараюсь, – сказал Костя. – И еще я хочу сказать, что вот… я хочу еще пожертвовать в фонд. Пятьсот тысяч долларов.

– Постарайся.

Костя вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

* * *

Московский банк «Старорижский» был открыт до восьми часов вечера. Банк не обслуживал частных вкладчиков, не выдавал кредитов и не заводил банковских карточек. Единственной сферой его деятельности являлась отмывка денег, и в этом смысле банк «Старорижский» ничем не отличался от большинства российских банков.

Акционерами банка «Старорижский» являлись шесть ООО с красивыми названиями, вероятно, изобличавшими интерес его владельца к ювелирному промыслу. Конторы назывались «Сапфир», «Изумруд», «Алмаз», «Бериллий», «Янтарь» и «Яшма». Каждая из шести фирм имела уставной капитал в двенадцать тысяч рублей и была зарегистрирована на паспорт покойника.

Уставной капитал самого банка был довольно внушителен и укладывался на бумаге в нормативы ЦБ, однако на деле никаких денег в уставняке не было.

Просто при создании банка первые три акционера – а именно уважаемые конторы «Сапфир», «Изумруд» и «Алмаз» – перечислили банку по десять миллионов рублей каждая. После этого банк выдал эти тридцать миллионов в качестве кредита другим трем уважаемым акционерам, в обмен на векселя последних.

Таким образом, составляя на бумаге тридцать миллионов рублей, на деле уставной капитал представлял собой три векселя, выданные тремя конторами, зарегистрированными на паспорта покойников.

Тремя фирменными услугами банка были обналичка, отмывание денег и перевод их за границу. Для перевода денег за границу использовался латвийский банк-двойник. Клиент приносил в «Старорижский» чемодан с долларами, и доллары всплывали за стенкой.

Для получения денег из-за границы использовался другой прием. На счет физического или юридического лица, открытый в латвийской части банка, перечислялась искомая сумма – хоть миллион, хоть два. После этого российская половинка банка любезно оформляла кредит данному физическому, или юридическому, или любому другому лицу под залог денег, находящихся в латвийской половинке.

И наконец, банк предлагал классическую услугу по обналичке, банальную, как шубка из коричневой норки. Клиент регистрировал фирму, к примеру, ООО «Яхонт», и открывал в банке ее счет. Сразу же подставная банковская контора заключала с ООО «Яхонт» консультационный договор, – к примеру, уважаемое ООО страшно интересовалось маркетинговыми перспективами выращивания папайи за Полярным крутом, – и тут же перечисляло по консультационному Договору всю сумму поступивших на ее счет денег. После чего деньги снимались со счета и выдавались наличными – за вычетом полутора процентов – реальному владельцу «Яхонта».

Наличность в банке «Старорижский» никогда не иссякала. Чемодан черного нала, принесенный для переправки на латвийские счета, тут же превращался в безнал и уходил по назначению, а деньги спустя несколько часов выдавались всем любителям папайи.

Вот и на этот раз семь миллионов наличных долларов, принесенных в банк крепкими немногословными ребятами, состоявшими в совладельцах одного из московских казино, не задержались в сейфах. Семьсот тысяч ушло еще утром – их забрал посыльный крупной компании, решившей по каким-то своим причинам воспользоваться не собственной лавкой, а общедоступной городской прачечной. Полторашку забрали после обеда, и тогда же, после обеда, пришли еще два посетителя.

Вице-президент банка, по имени Василий, лично принял их в своем кабинете. Посетители ему активно не нравились. Во-первых, оба они были чеченцы, а Василий не любил иметь дела с чеченцами. Во-вторых, у них явно были какие-то проблемы с бизнесом. Счет в банке они открыли еще три недели назад, и тогда же на него должны были прийти деньги. Первые несколько дней чеченцы звонили и обещали, что деньги вот-вот придут. Потом они стали звонить и спрашивать, где деньги. По интонации их было ясно, что они вот-вот наедут на «Старорижский» и обвинят его в том, что банк зажал деньги. «Черт меня дернул связаться с чехами!» – думал Василий. Но не связаться было нельзя – их привел старый клиент, тоже прибандиченный, а в этой среде обижаются малейшему отказу и все оборачивают против тебя. Вот и на этот раз чеченцы стали качать права.

– Прышлы дэнги? – спросил один из них, постарше и весь в бороде.

– Нет, – ответил Василий, – и я тут ни при чем. Вы разбирайтесь с теми, кто вам должен.

– Разбэремся, – ответил второй чеченец, – со всэми, кто нам должен, разбэремся.

– И все, с кем мы разбэремся, нам будут должны, – добавил первый.

Деньги пришли на чеченский счет уже под закрытие, в семь вечера, и Василий немедленно позвонил клиентам:

– Забирайте свое добро.

Чеченцы заехали в банк в половине восьмого и покинули его спустя полтора часа, унося с собой две большие дорожные сумки, доверху набитые купюрами. Процесс оформления бумаг занял пять минут, остальное время ушло на пересчет нала.

Если не считать опасений Василия по поводу клиентов, это была обычная операция обычного московского банка.

Василий был так счастлив, что опасные клиенты покинули банк, что даже не обратил внимание на поразительный факт: деньги на счет ООО «Траникс» были переведены из дальневосточного Кесарева. То есть в три часа ночи.

* * *

Среди заложников несколько человек оказались на особом положении: это были Руслан Касаев и пятеро его охранников.

Все пятеро были родственники Руслана, а стало быть, и Халида. Их разоружили, но обращались с ними не как с пленниками, а как с гостями. Всех их посадили в одной из переговорных, вместе с ранеными. В эту же переговорную принесли Барова.

Руслан сидел молча, на полу, в одной щегольской белой рубашке с галстуком-бабочкой. Мила, прижавшись к Руслану, куталась в черный смокинг, из-под которого высовывались тонкие пальчики, оплетенные сверкающими ремешками босоножек. Украдкой она вынула кольца из ушей и отдала их мужу.

Сначала чеченцев и русских было поровну. Хотя охранники ухаживали за ранеными, слов благодарности они не слышали. Было десять вечера, когда один из охранников Руслана, высокий рыжеволосый Саид-Амин, подошел к двери и постучался. Ему открыли: Саид-Амин что-то негромко проговорил по-чеченски. Дверь открылась еще шире, и Саид-Амин исчез. Обратно он не вернулся.

Другой охранник ушел около одиннадцати. Руслан по-прежнему смотрел телевизор, обнимая Милу за плечи.

Когда до полуночи осталось десять минут, в переговорной показался высокий, чуть полноватый человек лет тридцати пяти, с глазами цвета жженого меда и усталыми морщинами на лбу. Вошедший переступил через двух русских раненых и остановился перед Русланом.

– Халид хочет тебя видеть, – сказал боевик по-русски.

– Я останусь здесь.

– Ты свободен. Халид тебя отпускает.

– Пусть отпустит детей и раненых.

– Иди и возьми в руки оружие. Ты мужчина, Руслан, или ты русский?

– Как тебя зовут?

– Маирбек.

Руслан усмехнулся.

– Видишь ли, Маирбек, через пару дней и ты, и Халид – вы будете мертвы. И эти люди – они тоже, скорее всего, будут мертвы. И все-таки у них есть надежда, что сюда ворвется спецназ и некоторые выживут. А у меня надежды нет. Потому что, когда сюда ворвется спецназ, меня убьют как вашего соучастника. Оставь меня в покое.

Маирбек развернулся и пошел прочь.

Спустя немного времени принесли еду – пару буханок хлеба, копченую рыбу и сыр. Еду передали чеченцам, и ее хватало только для них. Руслан приказал отдать еду раненым, и его нехотя послушались. Миле есть не хотелось. Руслан напоил ее горячим чаем с сахаром, и ее тут же стошнило.

Ее подташнивало от любой еды третий день подряд. Врачи сказали, что можно не волноваться и что недели через две токсикоз пройдет сам собой.

Третий охранник Руслана ушел в час ночи.

Руслан сидел на полу, откинувшись головой на спинку дивана, когда телевизор переключился на импровизированную пресс-конференцию начальника контртеррористического штаба. Генерал Рыдник в камуфляжной куртке с меховым воротником стоял на фоне заводоуправления, и за его спиной небо пылало полярным сиянием осветительных ракет.

Генерал чрезвычайно сухо проинформировал собравшихся, что террористы, захватившие завод, освободили трех тяжелораненых заложников и что власти предпринимают все усилия, чтобы обеспечить город теплом.

– Кто возглавляет террористов? – закричал один из корреспондентов.

– В настоящий момент, – ответил Рыдник, – мы установили троих лидеров бандгруппы. Это братья Хасаевы, Халид и Руслан, а также уроженец Бамута Висхан Талатов.

И на Руслана с экрана глянуло его собственное лицо. Мила сдавленно охнула.

– Боже мой, – сказала она, – Руслан, но это же ошибка. Ты должен объяснить, ты…

Смешок раздался чуть позади. Руслан обернулся и увидел офицера-вэвэшника, кажется, одного из тех, кто топтал его несколько часов назад в кабинете. Паренек, легко раненный в руку, оскалил белые зубы.

– Что, нохчи, – сказал спецназовец, – не выгорело?

Руслан молча поднялся и влепил ему короткий хук справа. Спецназовец влетел головой в стену, взревел, как бык, и кинулся на Руслана. Второй удар пришелся ему по почкам. Дверь переговорной распахнулась.

– Стоять! Всем стоять!

Очередь ударила поверх заложников, осыпая их ошметками еврокраски. В переговорную вбежали трое чеченцев во главе с молодым Ломали. Ошеломленный вэвэшник уже поднимался на ноги. Руслан повернулся к Ломали.

– Хаьая автомат4, – приказал он.

Ломали бросил ему оружие.

– Ты что? – начал офицер, переменяясь в лице. – Я просто пошутил…

Руслан высадил в него полрожка. Потом повернулся, забросил автомат за спину и вышел из переговорной вслед за своим бывшим охранником.

* * *

Начальник артслужбы 136-й дивизии подполковник Усольцев прибыл в штаб контртеррористической операции в свите командующего округом, то есть около трех часов ночи.

Он как раз выходил из туалета, поправляя косо висящую на ремне кобуру, когда на его плечо легла рука и послышался знакомый голос:

– Привет, Борис.

Усольцев обернулся и увидел Костю Покемона. Бандит ради торжественного момента тоже был одет в камуфляж.

– Ой, Костя! – обрадовался Усольцев. – И тебя позвали! Что творится, а! Бардак творится! До сих пор оцепление не могут выставить! А оружие! Родину продают, по частям и в розницу, мало их всех к стенке поставить, ты мне скажи, Костя, откуда у этих ублюдков столько оружия?

– От нас с тобой, – очень тихо ответил Покемон.

– А?

Усольцев заморгал:

– Погоди, как же это…

– Пошли. Базар есть.

Усольцев тихо и необыкновенно покорно последовал за бандитом. В голове сизым сполохом вертелась мысль: знать не знаю, ведать не ведаю. Это ж были китайцы! И притом, кто организовал продажу? Сотрудник военной контрразведки Николай Морозов. И что он сказал? Что операция одобрена на самом верху. Что Морозов принимал участие в сделке лишь на самом последнем этапе, Усольцев забыл почти искренне.

Джип Кости Покемона выбрался на Ярцевское шоссе и покатил по направлению к его даче, однако, не доезжая пары километров, свернул направо, туда, где вдоль берега тянулись гряды брошенных санаториев и где всего две недели назад происходила передача последней партии оружия.

В воздухе поднимался снегопад: серая мгла наваливалась с моря, равняя между собой стихии, крупные белые снежинки крутились в свете фар. Машина остановилась, и Костя, хлопнув дверцей, спрыгнул на берег, Усольцев последовал за ним.

– Видишь? – сказал Костя, указывая рукой куда-то за бетонную стену.

Усольцев недоуменно сощурился, но увидел только белые снежинки, ровной кисеей летящие над исписанным забором. Он обернулся вовремя, чтобы заметить пистолет в вытянутой руке бандита и выедающую глаза вспышку.

Когда Усольцев затих, Костя Покемон взял труп за руки и перетащил его к бетонному гребню сбегавшего к морю забора. Когда-то забор разделял два санатория, но сейчас в них никто не жил, и больше половины плит лежали на земле. Яму для трупа Костя вырыл под той плитой, что еще едва держалась, словно зубы у болеющего цингой лагерника. На то, чтобы выкопать яму в смерзшемся песке, ушел час. И еще десять минут ушло на то, чтобы расшатать плиту и обрушить ее поверх свежепотревоженного берега.

Теперь Костя мог быть спокоен.

Когда следствие начнет выяснять, как Халид Хасаев попал на склад в Берикове, оно быстро наткнется на договор, подписанный Колокольцевым и Шлыковым.

После этого следствие заинтересуется, кто свел Шлыкова с Колокольцевым, и тут же выйдет на Усольцева – лучшего друга и прихлебателя покойного генерала. После этого они обнаружат пропавший на учениях грузовик и подпись майора Морозова под документами.

Морозов мертв, а Усольцева объявят в розыск. Кто третий? Руслан Касаев.