Джаханнам, или До встречи в Аду Латынина Юлия
Если Костя Покемон хоть что-нибудь понимал в людях, то именно это приказал ему начальник антитеррористического штаба Савелий Рыдник: расскажи мне, что Шлыкова с террористами свел Руслан, и я закрою глаза на то, что это мог сделать ты.
О том, что в штабе еще не знают, что Колокольцев и Хасаев – одно лицо, а стало быть, им неизвестно и то, что Халид несколько месяцев мог делать на заводской территории все, что ему угодно, – Костя Покемон не подумал. И то – пусть государство решает свои проблемы, а ему, Косте, достаточно своих.
* * *
Сергей Карневич сидел на полу в банкетном зале и тупо глядел на часы – подарок от «Коноко» по случаю его ухода из компании. Полгода назад Карневич был на приеме у замглавы администрации президента. Замглавы снял с себя дешевые командирские часы за сто долларов и, протянув их Карневичу, сказал:
– Держи! Подарок президента! Дарю!
Карневич понял, что ему надо отдать свои, улыбнулся и сказал:
– Подарок отца. Отдать не могу.
Замглавы поскучнел и перевел разговор на другую тему.
Улыбчивому молодому чеченцу по имени Ломали не было нужды в часах за сто штук. Какое дело до часов тому, кто уже в вечности?
Окна банкетного зала на втором уровне выходили на площадь, и у этих двух окон стояли два спаренных пулемета и тут же сидел гранатометчик с одноразовой «Таволгой» на плече. Огромное пространство зала позволяло вести огонь из гранатомета без особых проблем.
В одиннадцать часов в зал вошли двое: Маирбек и Висхан. Ствол в руках полноватого улыбающегося кумыка показал на Карневича:
– Ты. Иди.
Карневич решил, что его зовут на переговоры, но он ошибся. Его свели к служебному выходу. В черном небе, как под куполом дискотеки, висели осветительные ракеты, мороз пах дымом и порохом, и у распахнутой двери стоял небольшой грузовичок, загруженный деревянными ящиками, и рядом с ним – крепкий сорокалетний рабочий в оранжевой робе ремонтника. Карневич понял, что его позвали потому, что он был в хорошей физической форме, а драться бы не полез.
– Разгружай, – приказал Висхан.
В двадцатикилограммовых ящиках оказались мелкие гвозди. Карневич и ремонтник затащили гвозди на третий этаж и внесли в зал.
– Сюда, – приказал Висхан.
Крышка деревянного двухметрового ящика была поднята, и внутри Карневич заметил длинный серый мешок, свернутый, как гигантская анаконда. К мешку с помощью изоленты была прикреплена тротиловая шашка, из шашки торчал детонатор и провода.
– Что это? – спросил Карневич.
– Сыпь, – снова повторил Висхан.
– Удлиненный заряд разминирования, – сказал Маирбек. – Гексоген и алюминиевый порошок. В каждом метре четыре килограмма, каждая секция – десять метров. Здесь секция.
– Сыпь, – когда Висхан разговаривал с русскими, словарь его резко тощал.
Карневич и второй заложник высыпали гвозди прямо в деревянный ящик с сорока килограммами гексогена. Эту операцию им пришлось повторить еще раз, и еще четыре ящика с гвоздями они просто поставили поверх армейских. Гвозди были пятнадцати миллиметров длиной. По мнению Карневича, гвозди были совершенным излишеством. Взрыв восьмидесяти килограммов гексогена и без гвоздей не оставил бы в зале ничего живого.
После гвоздей заложники совсем приуныли. Никто не разговаривал и, казалось, не дышал. В двенадцать снова включили телевизор. Телевизор сообщил, что разрешение кризиса ожидается еще до утреннего прибытия спецгруппы ФСБ. Видимо, заложники и телевизор принимали участие в каких-то двух разных терактах.
Пошел уже первый час, когда сидевший рядом с Карневичем рабочий поднялся и громко осведомился у безмолвной фигуры с автоматом:
– Слышь, а в сортир можно?
К некоторому удивлению Карневича, ствол качнулся в знак согласия. Рабочий отсутствовал минуты три. Вернулся, вытирая руки, сел рядом с Карневичем и заметил:
– Хорошо баре живут.
Прошло еще двадцать минут, и вдруг все как-то обнаружили, что жизнь продолжается, несмотря на ящики с гексогеном и мешки с песком перед спаренным пулеметом. Люди отползали в туалет все чаще. Кто-то встал и налил воды из огромного серебряного самовара, благо чашечки тончайшего китайского фарфора, украшенные уточками-мандаринками, остались тут же, на застеленном белоснежной скатертью сервировочном столике. Артем Суриков, рассмотрев среди заложников свою секретаршу, попытался отправить ее за едой.
– Сами у них просите, – огрызнулась секретарша.
– Ты уволена! – заорал Суриков.
Окружающие были слишком испуганы, чтобы засмеяться.
Еще через час Карневич попросился по нужде и, зайдя в туалет, примыкавший к банкетному залу, с печалью обнаружил, что роскошный унитаз обгажен со всех сторон, и даже кто-то уже насрал в джакузи.
Двери распахнулись в два ночи. Заложники замолчали, словно в зале выключили звук. На пороге стояли Висхан и Маирбек. Маирбек медленно оглядел зал, и внезапно ствол его автомата указал на инженера, сидевшего в метре от Карневича.
– А? – испуганно спросил тот.
– Ты. Сюда.
Инженер оглянулся, ища сочувствия. Все смотрели в сторону.
– Постойте, – сказал его сосед, – но…
– Ты тоже.
Инженер и его сосед вернулись через полчаса. Инженер нес черный пластиковый мешок, из которого торчали буханки хлеба и розовый, как детская задница, батон колбасы. В руках второго заложника была сетка со сгущенкой и печеньем.
Люди зашевелились. Еды было явно мало, а есть хотелось всем. Один из вэвэшников – двухметровый сержант с бритым затылком и наколкой спецназа, выпирающей на бугорчатом плече, – легко, как пружина, разогнулся и подошел к инженеру.
– Отдай, – сказал сержант.
Он возвышался над инженером, как восьмидесятитонный масловоз над «Жигулями».
– Ну!
Инженер испуганно покосился на спецназовца и прижал буханку к груди.
Солдат ударил его босой пяткой в то место, где стопа переходит в голень, инженер взвыл и осел на пол. Спецназовец сгреб хлеб и вразвалку пошел к своим. Заложники смотрели вслед его спине, по которой удавами перекатывались мышцы. Один из сотрудников завода, по фамилии Архипов, вскочил с пола.
– Эй! Так нельзя!
Боец обернулся. Челюсти его ритмично задвигались, пережевывая мысли в слова.
– Ты кто?
– Я – замначальника пятого цеха. И это…
– Слышь, зам замыч, а чего у вас сортир засран? Пошел бы ты да очко выдраил. А то в говне все.
Архипов попятился и наткнулся спиной на чьи-то бицепсы. Позади него стоял еще один вэвэшник в трусах.
– Ша? Не слышал, что сказали? Пошел очко драить! На вон тебе тряпку!
И боец, с треском отодрав кусок скатерти, бросил ее в лицо Архипову.
Чеченцы смотрели с балкона, не вмешиваясь. Пулеметчик у окна даже не повернул головы.
– Хорошо, – сказал Архипов. Скомкал скатерть и судорожно сделал шаг назад.
– Эй ты! Ты что, так собираешься мыть? В комбинезончике? А ну сымай!
– Что?
– Одежду сымай! Рабочий класс!
Архипов стал медленно расстегивать ворот комбинезона. Потом резко нагнулся и попытался боднуть спецназовца в живот.
Через минуту, избитый и окровавленный, он затих в углу. Трое вэвэшников сняли с него одежду, посовещались и, наметанным взглядом вертухаев определив слабое звено, подошли к трем пожилым рабочим.
– Снимайте комбинезоны, – приказали они, – мы что, раздетые будем, а вы одетые?
Карневич поднялся на ноги.
– Ребята, – сказал он, – неужели вы не понимаете, что они нарочно раздели вас? Что они нарочно не вмешиваются?
Вертухай смерил его взглядом:
– Ты кто?
– Я гражданин США и генеральный директор этого завода.
– Снимай штаны, директор.
Карневич смотрел на бойца несколько секунд, побледнев. Затем резко повернулся и, сделав два шага, начал карабкаться вверх по широкой стеклянной лестнице, на ступенях которой, безучастный к разборке между русскими, сидел молодой чеченец с зеленой повязкой на голове и «Калашниковым» в руках.
Ствол лениво качнулся, приказывая пленнику остановиться. Американец застыл, с трудом подавляя желание опустить руки по швам.
– Я хочу говорить с вашим начальником, – сказал Карневич. – Я директор этого завода.
Ломали что-то проговорил по-чеченски в рацию. Прислушался к ответу и повернулся к Карневичу:
– Халид просил поблагодарить тебя за твои хорошие слова о нашем народе. Еще он просил передать вот это.
Боевик поднялся одним кошачьим движением, и автомат в его руках описал широкую дугу. В следующую секунду приклад «Калашникова» врезался Карневичу между ног.
Глава десятая,
в которой выясняется, что заложники и телевизор участвуют в двух каких-то разных терактах
Халид проснулся к утреннему намазу. Солнце только-только тянулось из моря. Рядом с диваном благоухала усыпанная цветами китайская роза. Бока бутылок в дорогом поставце изгибались, как бедра стриптизерши. Глянцевый журнал на полированном столике советовал настоящим мужчинам носить очки от Хьюго Босса.
Любой из людей Халида предпочел бы очкам от Хьюго Босса оптический прицел. Видимо, они не были настоящими мужчинами.
Эта цивилизация была обречена. Отрава была повсюду – в полированной поверхности стола, в дорогих стеклопакетах, в лепнине на потолке, в словах журнала, и совершенно не имело значения, каким алфавитом были написаны эти слова, русским или латинским. И на том и на другом языке они рекламировали вечные ценности в виде часов «Патек Филипп», в то время как их мужчины пили вино и мылись реже собаки, а их женщины ходили голые и занимали посты в правительстве.
Эта цивилизация не имела права жить: право на жизнь имеет только тот, кто не боится смерти. Этот завод был, как взведенная граната – любой, кто не боится смерти, мог выдернуть чеку.
Русские проиграют не ему. Они проиграют сами себе. Чем больше тебе есть что терять, тем дольше ты веришь, что все обойдется. Чем больше ты веришь – тем глубже ты увязаешь. Тот, кто начинает с компромисса, кончает позором. Враг, который боится умереть, – это полврага.
Шкура уссурийского тигра, сорванная со стены, как раз сгодилась под коврик для намаза. Когда Халид кончил молиться, он обернулся и увидел, что в проеме двери стоит Висхан.
– Русские звонят, – сказал Висхан. – Они перевели деньги.
* * *
Первая «вертушка» с мазутом ушла на Торгушетскую ГРЭС в восемь двадцать. Власти города призвали не нагнетать панику и объяснили по всем шести кесаревским телеканалам, что причин для беспокойства нет.
Обыватели склонны доверять телевидению, когда оно сообщает о достоинствах нового, успешно отмывающего ржавчину моющего средства «Силит» и когда оно рассказывает о не менее успешном ходе военно-морских учений.
Когда телевидение объясняет, что все хорошо, а по улицам города идут танки, обыватель ему не доверяет. Обыватель начинает жить вместо теленовостей слухами, распространяющимися во дворе, а у слухов, распространяющихся во дворе, есть свои структурные особенности, такие же нетривиальные, как структурные особенности управляемых новостей. А именно: слух никогда не объясняет события непрофессионализмом, бардаком и случайностью. Слух всегда подозревает злой умысел.
Вместо того, чтобы сделать правильный вывод – а именно предположить, что командующий округом генерал армии Веретенников хочет, чтобы его танки постояли возле завода, тем самым доказав свою боеготовность и бесконечную преданность родине, уличные сплетники сделали неправильный вывод. А именно – решили, что танки будут брать завод.
По городу ходили самые дикие слухи, и чем яростней их опровергал телевизор, тем громче повторяли их во дворах. Люди бросились из города; на выезде их встретили патрули.
Поезд на Хабаровск взяли штурмом; пробивая тонкий лед, из порта уходили яхты и яхточки, в новостях ТКТ показали Приморское шоссе, забитое автомобилями на три километра.
Замгубернатора Николай Бородовиченко созвал пресс-конференцию и заявил, что городу ничто не угрожает.
Пробка выросла до пяти километров, а ставки на блокпосте – до двухсот рублей с рыла. Начальник отдела по связям с общественностью УФСБ по Кесаревскому краю созвал пресс-конференцию и опроверг слухи о наличии на заводе ядовитых веществ.
Пробка выросла до десяти километров, а ставки на блокпосте – до пятисот рублей.
Губернатор созвал пресс-конференцию и заявил, что люди, нагнетающие панику, являются пособниками террористов, которые надеются в суматохе покинуть город. Он призвал руководителей предприятий «увольнять паникеров».
Выезд из Кесарева перекрыли. Это означало, что выезд стал стоить пятьсот долларов.
* * *
Артем Суриков провел ужасную, но плодотворную ночь. Ужасной она была в смысле бытовых условий. После устроенного им скандала боевики все-таки сообразили, что такого ценного пленника, как он, следует держать отдельно от обыкновенной толпы, но они подселили его к раненым, и раненые стонали всю ночь, мешая Сурикову спать и думать.
А подумать было о чем: неожиданное появление Халида, несомненно, изменило все! И у Артема Ивановича не было сомнения, что он сумеет договориться с Халидом. Он всю жизнь договаривался со всеми.
Артем Иванович был уверен, что появление чеченцев – это знак свыше. Кто-то вмешался в этот производственный конфликт на стороне Артема Ивановича, когда никакой другой помощи ждать уже не приходилось, и не иначе как это был сам господь. Суриков был твердо убежден, что бог является его должником с той поры, как Артем Иванович пожертвовал сто десять тысяч долларов на строительство церкви в Серебрянке, а господь бог, в отличие от людей, помнит, кому он обязан. Он не предает, как разные мерзавцы вроде Рыдника или Барова.
И когда дверь в переговорную распахнулась и на ее пороге возник вооруженный чеченец, Суриков не очень испугался. Он понял: вот оно. Бог услышал его просьбы.
* * *
Было девять утра, когда двое чеченцев ввели Сурикова в его кабинет, и сердце Артема Ивановича болезненно сжалось.
Халид Хасаев сидел за его собственным столом, положив ноги в высоких армейских ботинках на розовое с позолотой дерево. Справа от ботинок был автомат, слева – компьютер, подключенный к центральной диспетчерской. Рядом на тумбочке выстроилась во фрунт батарея телефонов, включая «вертушку» местной спецсвязи. Портрет президента, писанный в полный рост, был сорван со стены и торчал из мусорной корзины, а вместо трехцветного российского знамени на древке висел черный шелковый флаг.
В трех метрах от Хасаева в удобном кожаном кресле сидел полноватый человек в камуфляже. Перед ним на кофейном столике растопырила ножки зеленая выгнутая железяка. Человек, ловко двигая пальцами, прилаживал к железяке дешевый китайский таймер.
При виде Сурикова Халид поднялся из-за стола, и его черные, цвета знамени джихада, глаза засияли неподдельным удовольствием.
– Вах, какие люди, и без охраны! – сказал Халид. – Рад видеть тебя, Артем, дорогой. Как спалось? Маирбек, я тебя знакомил? Это Артем Иванович, мой старый партнер. Когда-то он меня пригласил на этот завод, обещал золотые горы, а чем все кончилось? Уголовным делом. Как ты думаешь, Маирбек, что надо делать с партнерами, которые обещают тебе половину завода, а потом, чтобы не платить, записывают тебя в чеченские террористы?
– Зарезать их мало, – улыбаясь, сказал человек за кофейным столиком, – разве ты похож на чеченского террориста, Халид?
– С Маирбеком, кстати, случилось то же самое, – продолжал Халид, – представляешь, он заплатил триста штук зелеными за должность министра сельского хозяйства своей республики, а потом родственник президента республики заплатил четыреста, и Маирбеку пришлось уйти в горы.
Разговор приобретал для Артема Ивановича несколько нежелательное направление, и он, изменившись в лице, поспешно произнес:
– Я ничего такого не делал.
Бывший министр сельского хозяйства, отколупнув крышку таймера, с сожалением смотрел на его внутренности.
– Батарейка нужна другая, – сказал он, – минимум девять вольт.
– Да вон батарейка, – сказал Халид, кивнув куда-то позади Маирбека, – в рыбке.
Суриков вытянул голову и увидел за Маирбеком, на книжкой полке, старый подарок губернатора на пятидесятилетие: массивную золотую рыбку с циферблатом во рту. Маирбек обернулся и несколько секунд изучал ювелирную японскую работу.
– Дорогая вещь, – сказал Маирбек, – и чужая. А чужое брать недозволено. Харам.
– А, берите, пожалуйста. Если нужно, – проскулил Суриков.
– Ну, если хозяин разрешает, – усмехнулся Маирбек, – тогда другое дело.
Золотая рыбка мигом перекочевала на журнальный столик. Хасаев взмахнул рукой, приглашая пленника садиться.
– Ты хотел меня видеть, Артем Иванович. Что ты хочешь сказать?
Стол Артема Ивановича стоял на небольшом возвышении, и поэтому любой посетитель смотрел на человека, сидящего за столом, снизу вверх. Это был несколько непривычный ракурс для Сурикова. Еще непривычней были четки, лежащие на клавиатуре. Сколько мог судить Артем Иванович, четки были сделаны из кусочков пуль, и Суриков никак не мог себе представить, чтобы кто-нибудь мог таскать с собой такую дешевку. Артему Ивановичу тоже однажды подарили четки, но они были из оправленного в золото сандалового дерева. Но из пуль? Господи, это ж дешевле тайваньских электронных часов!
– Я тебя слушаю. Говори.
Суриков откашлялся.
– Видите ли, Халид Супьянович, у меня есть проблема и у вас есть проблема. Мы вместе можем подумать над их взаимовыгодным решением.
Халид промолчал. Пальцы его неторопливо перебирали четки.
– Во-вторых, я бы хотел освободиться отсюда.
– И зачем это мне? – спросил Халид.
– Ну, во-первых, потому что я готов за это платить. Большие деньги. Миллион. Два.
В глазах Халида на мгновение блеснуло что-то, похожее на насмешку.
– Три, – поспешно сказал Суриков, – три миллиона.
Четки звякнули. Халид промолчал. Суриков принял молчание за одобрение и продолжал:
– Во-вторых, вам, для удовлетворения ваших требований, нужны посредники. Опытные переговорщики. Я обладаю огромным влиянием на нашу элиту. На губернатора. На Рыдника. Я мог бы выступить на вашей стороне.
– С какого барана ты будешь на моей стороне?
– Ну, это логично. Чем быстрее удовлетворят ваши требования, тем меньше ущерба понесет мой завод. Я хочу его сохранить.
– Это еще вопрос, чей это завод. Барова или твой.
Суриков вытянулся вперед и вверх.
– Ну в том-то и дело. Вы же сами понимаете. Это все – просто высосанные из пальца претензии Барова. Это мошеннические требования. Дым. Нет Барова – не будет и дыма.
– А с чего это Барова – не будет?
– Неужели вы не видите? Стоит вам… то есть если Барова не будет, я автоматически становлюсь главным вашим представителем.
– Неплохо, – сказал Халид, – вчера ты мне предлагал за голову Барова несколько миллионов. Теперь ты хочешь, чтобы я его убил в зачет твоих будущих услуг. На халяву. Знаешь, Артем Иванович, я никогда не убивал бесплатно.
– Ну почему же бесплатно, – вскрикнул Суриков, – я же говорю… Три…
– Пять.
– Но это слишком много, и если речь идет о наличных… Три с половиной.
– Пять.
– Но…
Рука полевого командира протянулась к Сурикову. Тот подался было назад, сколько позволяло кресло. Но Халид просто сбил пылинку с плеча владельца завода. Потом поправил ему волосы. Потом пододвинул белый пузатый телефон.
– Пять, – сказал Халид, – звони. Или эти деньги заплатит Данила.
Через минуту серый от страха Суриков набрал рабочий телефон Анны Борецкой, председателя правления банка «Кесаревнафтэкс». Банк контролировался пополам Суриковым и губернаторшей.
– Анна Ефимовна, – сказал Суриков, – мне нужна пятерка к завтрашнему утру. Вы понимаете, куда их доставить…
В трубке озадаченно молчали.
– Артем Иванович, – наконец промолвила Анна Ефимовна, – господи, я бы за вас, хотите верьте, хотите нет, в огонь и воду… Но в банке с утра сидит ФСБ, и нас строжайше предупредили…
Голос верной председательши прервался, и в трубке послышались короткие гудки.
Суриков подумал минуты две, а потом набрал сотовый Рыдника:
– Савка? Это Суриков. Я понимаю, что нас пишут, но это очень хорошо. Послушай, я добился серьезного прогресса в переговорах, но мне нужна пятерка…
– Артем Иванович, я не советую вам в данной ситуации вести какие-либо сепаратные переговоры. Они могут быть расценены, как пособничество врагам родины.
Отбой – и Суриков растерянно поглядел на трубку в своих руках.
Он сделал еще несколько звонков. Он позвонил главе своего московского представительства, супруге губернатора, вице-губернатору Бородовиченко, Косте Покемону и даже корейским банкирам. Все охали и выражали поддержку. Никто не давал денег. Корейцы заявили, что у них будут проблемы с антитеррористическим законодательством. Партнеры откровенно надеялись унаследовать бизнес, если чеченцы пристрелят Сурикова, а подчиненные явно нацелились разворовать то, до чего не доберутся партнеры.
Последним номером, который набрал Суриков, был номер его жены.
В трубке ему ответил молодой мужской голос.
– Это какое-то недоразумение, – сказал Суриков, – я важный человек…
– Пошли, – сказал Халид.
– Я… э…
Маирбек легко, как котенка, поднял его за шиворот. Через секунду Сурикова втащили в его же собственную комнату отдыха. Халид швырнул его в мягкое кожаное кресло. Челюсть защелкнутого за трубу наручника сомкнулась на запястье Сурикова. На столик шлепнулся телефон.
Халид стоял перед ним, держа в руках зеленую железяку с ножками и прикрученным сверху будильником в виде золотой рыбки.
– Будем знакомиться, – сказал Халид. – Артем, это «монка». «Монка», это Артем. Масса мины – два килограмма, радиус сплошного поражения – пятьдесят метров. Внутри – взрывчатка и стальные шарики диаметром шесть миллиметров, залитые эпоксидкой. Предназначена для поражения живой силы и небронированной техники противника.
Халид повернулся к кадке с китайской розой и аккуратным движением вогнал ножки мины в землю, так, что поверх остался только зеленый корпус с прицельной прорезью и золотая рыбка. Стрелка будильника во рту рыбки указывала на половину седьмого.
Халид резко нагнулся к заложнику.
– Твое влияние кончилось, – сказал Халид, – знаешь, в чем твое влияние? Ты можешь дать взятку, оплатить выпивку, свозить на Канары, подарить дом… в этом твое влияние. У тебя есть клиенты, у тебя нет друзей. А это история, к которой Канары и выпивка не имеют никакого отношения. И ты из влиятельного человека превращаешься в обузу. У тебя больше нет влияния. У тебя есть долги. Передо мной.
– К-к-какие долги?
– Ты пригласил меня в партнеры, – сказал Халид, – а когда подошло время расплачиваться, ты пришел в ФСБ и сказал: «Я тут хочу бороться с чеченскими террористами». Ты еще не понял, почему я выбрал твой завод? Никто не кинет меня безнаказанно. Ты должен мне за последние восемь лет, Артем. Ты должен мне куда больше, чем пять миллионов. Но я начну с этой цифры. У тебя есть время до половины седьмого. До конца этого срока твои люди должны передать пять миллионов моим людям в Кизляре. Иначе я пошлю твои молотые потроха в подарок твоей жене. Она будет рада.
Улыбнулся и добавил:
– Поистине, Артем, Аллах дает отсрочку несправедливому, но когда он схватит его, то уже не отпустит.
* * *
Баров очнулся от запаха пота и подтухающей еды.
Его действительно перенесли к остальным заложникам. За зеркальным стеклопакетом стояло снежное утро. Красное, как помидор, солнце вставало со стороны моря, и наст под его косыми лучами сиял тысячью огней. Дальнозоркому Барову с пола были видны далекие сопки и два грача, возившиеся на верхушке ректификационной колонны: птицам было так тепло у установок, что они не улетали на юг.
Трое боевиков без масок стояли неподвижными статуями на фоне наста и солнца, и один из них был такой молоденький, что ему скорее подошли бы женские роли в театре Кабуки, нежели роль убийцы в спектакле, поставленном Халидом Хасаевым.
Около окна, за расстеленной скатертью, сидели солдаты внутренних войск, которых привел на завод Баров. Их командиров – ни подполковника Исенина, ни майора Гаранина, ни даже старлеев – кажется, Суркова и Семенова, среди вэвэшников не было. Рядовые вертухаи, привыкшие шмонать на зоне зэков да носить им за деньги хавчик. В зале было удушающе тепло, вэвэшники были в штанах и майках, и пожилой испуганный заложник, раздетый до трусов, разливал для них кипяток из большого позолоченного самовара. На скатерти лежали хлеб, сгущенка и колбаса и даже покромсанный торт.
У остальных заложников еды не было. Баров некоторое время лежал, прикрыв веки и изучая диспозицию в зале. Диспозиция ему не нравилась.
– Эй, собака!
Баров приподнялся.
Кричал тот самый семнадцатилетний чеченец с ангельскими глазами и оттопыренной нижней губкой, стройный и безбородый, как девушка. Заложник у самовара покорно замер: кричали ему.
– Воды!
Заложник, мужчина лет пятидесяти, с кривыми ногами и смешно свисающим животиком, торопливо набрал кипятка в большую кружку и заспешил по винтовой лестнице со стеклянными ступеньками, обвитыми сверкающей латунью перил. Чеченец ждал его наверху. Как только заложник ступил на балкон, чеченец передернул затвор, и русский отшатнулся. Кипяток выплеснулся из кружки, заложник ойкнул, завопил, запнулся ногой за ногу – и скатился по лестнице вниз, чудом не сломав себе шею.
Чеченец расхохотался. Вэвэшники – тоже. Баров откинулся к стенке и закрыл глаза. Он не ожидал, что это случится. И тем более, что это случится так быстро. А ведь это очень просто: взять в заложники пятьсот человек и раздеть тридцать самых сильных и наглых. Взять в заложники пятьсот человек, а еды принести для пятидесяти.
Данила снова начал проваливаться в сон и очнулся только от нового взрыва хохота.
Бойцы у скатерти были уже не одни. Между двумя солдатами сидела девушка в сиреневом офисном костюмчике. Один из мужчин обнимал девушку за плечи, а другой устраивал для нее двуслойный бутерброд.
Кто-то сел рядом с Баровым. Данила повернул голову и увидел, что это Карневич. Американец похудел за эту ночь на добрых десять килограммов, серые щеки страшно обросли щетиной, и одет он был почему-то в ватные штаны. Карневич покосился на вэвэшников и шепотом спросил:
– Данила, ты можешь…
– Нет, – ответил Баров.
Попытался подняться, не смог и добавил:
– Скоро они разденут всех.
– А потом?
– А потом они начнут бить заложников. И издеваться над ними вместе с чеченцами. Они будут смотреть за заложниками, а чехи – за ними. Очень удобный способ построить пятьсот человек. Не надо было мне нанимать спецназ ГУИНа.
Баров замолчал, криво усмехаясь.
– Я хотел с ним поговорить, – сказал Карневич.
– С кем?
– С их начальником. Он монтировал на заводе систему безопасности. Это был единственный подрядчик, который выполнял работы в срок.
– Хочешь жить? – спросил Баров. – Не напоминай о своем существовании.
Девушка в сиреневом костюмчике попыталась встать. Она отталкивала лежащую на ее плечах руку солдата, а тот, смеясь, совал ей бутерброд.
– Да пустите же, – растерянно повторяла девушка.
Вэвэшник резко дернул ее за кисть, и девушка опрокинулась на спину. Руки вэвэшника, словно невзначай, задрали ей юбку. Бойцы рядом хихикали. Молоденький чеченец подошел к самому краю балюстрады, и автомат в его руках, казалось, поводил носом от удовольствия.
Девушка вырывалась, но вэвэшник держал ее железной хваткой. Даже Баров, с его фантастической памятью на имена, не помнил, как его зовут: офицеры ни разу на памяти Барова не обращались к нему по имени, но Баров вспомнил, что этот парень сержант и контрактник. Сейчас, после расстрела офицеров, он явно играл роль лидера.
Баров встал. Сначала на колени, потом на ноги. Внутри что-то разорвалось, и ставшая уже привычной боль потекла ручейками по телу. Вэвэшники перестали наблюдать за девушкой и стали смотреть, как нанявший их олигарх идет к ним, держась за стенку.
– Отстань от девушки, – сказал Баров.
Сержант глядел на Барова сверху вниз. В нем было два метра роста, и на его мышцах бугрилась наколка с оскаленной звериной мордой и надписью: «Отряд специального назначения «Поллукс». Сержант оскалился шире своей наколки. Боль стала выворачивать тело, как прачка выворачивает полотенце, и Баров понял, что у него не больше двух-трех минут. Дальше он просто позорно потеряет сознание.
– Слышь, ты, буржуй, – сказал сержант, – ты здесь больше никто. Твое место у параши, понял?
– Отстань от девушки, – повторил Баров намеренно громко.
Читать бесплатно другие книги:
