Иные песни Дукай Яцек

Р

ПРАВИЛА КАЗНИ

Первая линия бегемотов сломалась под огнем пыресидер с внешних шанцев. Над Зерновыми Ямами развевалось знамя Ашавиллы, столетнего ареса азиатских степей — рвущиеся оттуда залпы картечи распанахивали туши бегемотов, ломая кости и разрывая черные сердца. У всех — за исключением Аурелии — глаза обильно слезились от пыросового дыма, покрывающего предполья Колесницы; серые клубы заслоняли оборонительные стены самого города.

На коленицком минарете пристроился-было нимрод с кераунетом, стрелявшим на дальние расстояния, и пока «Тучелом» не размолотил мечети, московскому охотнику удалось подстрелить оттуда более десятка вистульцев, в том числе — трех погонщиков бегемотов. Один из морфезоонов вышел к этому моменту из-под контроля и сбежал от огня на север, за реку. Впоследствии, от проживавших в округе мужиков стали доходить вести о шастающей по землям бестии родом из преисподней, топчущей леса и деревушки. Аурелия попросила стратег оса, чтобы тот разрешил ей присоединиться к отряду, высланному с целью стреножить или убить зверя. Иероним Бербелек отказал. Тогда она пообещала ему вслух, что он и так не удержит ее от участия в сражении. Тот лишь пожал плечами, даже не оторвав глаз от херсонского оптикум. Ашавилла к этому моменту покинул окопы за пожарищами Зерновых Ям и бросился к воротам Колесницы, продираясь с оставшимися у него двумя десятками человек вверх по склону, к крепостному рву; разорванная градом гвоздей и камней хоругвь ареса — тряпка, окрашенная серо-зелеными, идущими наискось полосами — лопотала на утреннем ветру, то теряясь, то вновь появляясь среди туч битвенной пыли и пыросового дыма.

Иероним Бербелек поднял над головой правую руку.

— Давай! Пошли!

Сыграли двойной сигнал. Аурелия заткнула уши, барабанные перепонки лопались от высокого стона трубы: горнист стоял под самой вершиной холма, на котором для стратег оса установили тяжелый оптикум. Лунянка и без подзорной трубы охватывала отсюда взглядом чуть ли не все предполье, то есть, ту его часть, которая не была закрыта массивом города. Она видела передвижения отрядов словно перемещения фигурок на тактической карте, линии окопов осаждавших и оборонительных шанцев — словно параллельный орнамент на зеленом барельефе (весна традиционно залила Вис тулию потопом сочной зелени, даже здесь, исключенных от прикосновения антоса Световида). Третий день, наблюдая отсюда битву, глядя с точки зрения стратег оса — она сама чувствовала себя немного стратегосом. Хотя бы сейчас: она видела, откуда и в каком направлении ударит по сигналу трубы мазовийская кавалерия, еще до того, как полусотня всадников вообще выступила на солнце из тени западного лесочка.

Растянувшиеся в двух шеренгах бегемоты послушно расступились. (Таких морфезоонов у них было всего четырнадцать, эстлос Бербелек не смог взять побольше из южных гарнизонов — кроме того, один пал, ну а второй теперь еще и сбежал). Кавалерия выскочила из-за линии горбатых чудовищ, галопом преодолела склон коленицкого взгорья, перескочила брошенные шанцы и уже сидела на спинах группы Ашавиллы. Огонь пыресидр со стен перенесся на всадников, но большинство пуль пошло за молоком, и атака не утратила темпа, не сменила направления (не имела права) и добралась до открывающихся городских ворот еще до того, как те стали затворяться за людьми степного ареса.

Бегемоты тоже не бездельничали: пропустив лошадей, они не отступили, но — труба пела: Вперед! Вперед! Вперед! — но достойной рысцой направились вслед за ними; а за бегемотами — пехота, поднятая в наступление из нижних окопов. Штурм поднимался ввысь по коленицкому холму утроенной океаносской волной, каждая очередная шла медленнее, но она была полноводнее предыдущей. Аурелия наблюдала за всем этим, невольно прикусывая губу и сжимая кулаки, опершись о насыпь, окружавшую холмик с севера. Собравшиеся здесь офицеры и курьеры перекрикивались по-вистульски, московски, гэльски и гречески, хрипло смеялись. Над воротником кожаной куртки лунянки выстреливали отдельные искры. Один только стратегос молча и неподвижно застыл возле массивного оптикума.

Но вот он поднял руку во второй раз.

— Пошел!

Аурелия успела заткнуть уши. Пение трубы плыло над полем битвы. Ожидавшие этого сигнала штурмовые отряды — с лестницами, веревками, крюками — появились из окопов и со всех сторон направились к стенам Колесницы. Даже Аурелия, уже привыкшая к морфе Бербелека, была поражена сыгранностью солдат в маневре. До крепостного рва они добежали практически одновременно.

Огонь из кераунетов и пыресидер от дальних окопов усилился, чтобы дать прикрытие штурмующим; защитники ответили со стен столь же усиленным обстрелом. Но даже сквозь эту канонаду, сквозь пение трубы и крики солдат без труда пробивались рыки бегемотов. Осадные чудища, под ногами которых сотрясалась земля, добрались до крепостного рва; тут одно из них пало, скатившись в болотистую яму. Остальные бегемоты передвигались вперед величественным карьером, несмотря на разорванные бока и морды, с которых содрало кожу до голой кости, несмотря на потоки черной крови, отмечавшей каждый их шаг, несмотря на непрерывный обстрел, отрывавший от зверей парящие в утренней прохладе куски темного мяса. Погонщики бегемотов сжимались у них на шеях за железными щитами, управляя цепной упряжью крюками сложной узды.

Понятное дело, кавалерия не годилась для захвата города и уличных боев, она лишь должна была подскочить вовремя и закрепить ворота за собой. С прибытием первого бегемота всадники отступили по насыпи и помчались по безопасной тропе между окопов. Обстреливаемая в спины кавалерия, при отходе потеряла нескольких людей и животных.

Тем временем, бегемот разбивал ворота в щепки. Ему на спину вылили горящее масло. Затоптав останки металлических преград, чудовище помчалось вглубь города, утаскивая за собой знамя огня и дыма, исчезая с глаз атакующих.

Но подходили очередные чудища, а за ними — тяжелая пехота с жарлачами, секатовницами и морфеозонами волками-людоедами на цепях, с парой армейских аресов в рядах. По их штандартам с башен открыли еще более плотный огонь, но, благодаря этим высоко поднятым знаменам, атакующие продвигались быстро и уверенно, вливаясь в ворота широким потоком.

Ббабахххх! — все стоящие на холме вздрогнули. Это в очередной раз отозвалась построенная за ночь в ближайшей роще катапульта; громадная, топорная макина из древесины и веревок, которую заряжали и спускали всего несколько раз за час. Она метала в сторону Колениц приготовленные Антидектесом Александрийцем пыросовые микстуры в громадных бочках, которые в полете над городом разваливались и проливали на крыши и улицы вонючий ливень. Один раз в три попытки эта гадость загоралась, и вот тогда на Коленицу с неба стекал истинный ад. Уже горела десятая часть города; ничего, загорится больше.

Аурелия ожидала фонтана огня — но на сей раз напрасно. Ах, вот если бы лунные меканики могли взяться тут за дело, если бы здесь был хотя бы один триплет гиппырои…! Она подумала о рядах катапульт, оборудованных перпетуа мобиле из светлой ураноизы, самостоятельно заряжающихся каждую минуту; о сбрасываемых с неба на врагов пыровниках, после удара которых остаются только черные кратеры и горячее стекло; о реде Всадников Огня, которые в мгновение сравняли бы этот город с землей…

— Сдадутся! Сдаются! — кипятился за ее спиной капитан Полянский. Эстлос Людевиг Полянский был прислан сюда королем Вистулии, чтобы «надзирать за начинаниями стратегоса Бербелека-из-Осторога и быть опекой над поверенной стратегосу армией». На самом деле, ни за чем он не надзирал и ни для кого не был опекуном: с первой же встречи с Бербелеком он таскался за ним словно жаждающий восхищения песик. — Вы видите, что там, собственно, происходит? Мы вошли? Они вывесили белый флаг? — Он хаотически переходил с вис тульского на греческий, так что Аурелия понимала только каждое второе его восклицание.

Стратегос оторвал глаз от окуляра, выпрямился, потянулся.

— Отступление, — сказал он по-гречески, принимая во внимание присутствие здесь Олафа Запятнанного и Хасера Обола, измаэлита. — Отозвать отряды от стен. Отвести бегемотов. Пехота остается на воротах, страхуем подходы и южную стену. Огонь на четвертую и пятую башни. Отдых, разобраться с ранеными, рапорт; офицеры ко мне в полдень.

— Но ведь… — возмутился эстлос Полянский.

— Думаешь, что у Крыпера не готова вторая линия обороны внутри крепостных стен? Думаю, что хоть столечки ума он Солнышка унаследовал. Всякий день, всякий час — для него это шанс для получения подмоги. Наши уже остановились, он устоял, теперь возвращается отраженная волна. Гляди, уже топчутся друг по другу. Стремительность утрачена. Мне нужен рапорт, как с земли выглядят эти внутренние укрепления. Вестового ко мне, немедленно, как только увидите «Тучелома». Порте, кахва.

— Уже подаю, господин.

Все спустились к палаткам. Шатер стратег оса не был ни самым большим, и располагался он не посредине; на самом деле он стоял на самых тылах обоза. Все шлепали по грязи; каждую ночь лили обильные дожди (что весьма способствовало защитникам, так что, возможно, это была и их работа). Перед тем, как войти в палатку Бербелека, все очищали сапоги от комьев глины и растоптанной трав, для этой цели в землю вкопали дощечки с острыми краями. Аурелия единственная ходила босиком.

Для семерых человек палатка была явно мала; всем сразу же пришлось сесть. Один только старый Порте остался на ногах, хлопоча у печурки. Входной клапан оставили открытым. У входа стоял высокий хоррорный в полном угольном доспехе, с секатовницей на плече.

К сожалению, это был всего один из всего лишь десятка солдат Хоррора, находящихся сейчас в распоряжении Иеронима Бербелека.

Хасер Обол, тысяч ник Византийского Хоррора, повел глазами за взглядом Аурелии.

— Сегодня или завтра, — сказал он. — Так или иначе, уже плывем к Данцигу.

Войско Обола было заранее оплачено и, теоретически, с начала года находилось под командованием Бербелека. Но сначала его нужно было перебросить на поле боя. Тем временем, стратег оса сопровождал один лишь гегемон Хасер с десятком хоррорных — скорее, в качестве символа, чем действительной военной помощи. Его палатка стояла рядом. Над конусами темного полотна развевался флаг Хоррора: красный кулак в черном зубчатом колесе на белом фоне. В соответствии с намерениями стратег оса, он должен был заставить задуматься Крыпера Чужебрата. И наверняка заставил — раз Чужебрат так быстро послал за подмогой.

Эстлос Бербелек уселся в углу; расстегнув кируффу, он закинул ногу на ногу. Аурелия задумывалась над любовью стратег оса к африканской одежде. Слуга подал ему кружку горячей кахвы. Не моргнув, Бербелек пил горячую жидкость.

Одноглазая Янна-из-Гнезно, заместитель Бербелека еще из тех времен, когда он был одним из полевых маршалов Вис тулии, не обращая внимания на других, что-то вычерчивала в картах, разложенных на крышке сундука, который она вначала пинком подвинула к шатающемуся столику. Янна казалась Аурелии даже более старшей, чем порте. Черная повязка пересекала ее перепаханный морщинами лоб, закрывая левую глазницу, затем седые волосы, стянутые в длинную косу. Янна присоединилась к стратег осу, лишь только закончился ее контракт в армии Казимира IV, то есть, летом прошлого года, после первых рейдов Бербелека на выдвинутые гарнизоны Москвы. С тех пор она оставалась на оплате Луны. Важнее всего было то, что она из немногих людей Иеронима прекрасно понимала, что деньги ей платит Луна. Данный факт особенно ее не печалил, тем не менее, с первой же их встречи она дарила Аврелию открытой антипатией. За эти полгода они не обменялись более, чем десятком фраз. Аурелии было интересно узнать причину увечья Янны — неужто она не могла оплатить услуги какого-либо текнитеса тела? — но спросить об этом не отважилась. Может быть, жительница Вис тулии и вправду уже потихоньку впадала в старческое безумие.

— Я знаю, что Солнышко с половиной Третьего Уяда стоит на линии Бурной, — тихонько бормотала Янна, непонятно, то ли самой себе, то ли глядящему на нее над краем кружки эстлосу Бербелеку. — Ближе имеются гарнизоны в Кольне, Чертыче и Нивах, но они не выступят, у них приказ сидеть на заднице и следить за собственными землями. Остается Трепей и Третий. Допустим, что Чужебрат послал им тревожный вызов, как только мы перешли границу… Если учесть дожди… Четыре дня.

— Но ты имеешь в виду только кавалерию? — удостоверился Олаф.

— Да, конница Трепея может появиться здесь уже через четыре дня. Та вторая полусотня кавалерии с Жобаллой, которую ты выслал за реку, — обратилась Янна к стратег осу, — пока что уничтожает малые группы по дюжине всадников, ведущих разведку. Пока что это всего лишь патрули, но в любой момент кто-то может прислать сюда большую группу. Тьфу, на месте Трепея я такую давно бы уже выслала, хотя бы по причине родительской заботы. Сколько это мы уже перехватили — десяток гонцов? Тут и слепой уже бы заметил. Уж я — точно.

— У Жобаллы имеется приказ сразу же отходить, — эстлос Бербелек цедил кахву.

— Жобалле лишь бы кусать и тут же отскакивать. Ты же знаешь кавалеристов. Впрочем, у него, возможно, уже и нет шанса.

От чугунной печки расходились волны жара. Аурелия невольно поворачивала лицо к огню. Порте широко усмехнулся ей, открыв желтые зубы. Он одновременно заваривал кахву, тею и пажубу, прибавляя к каждому напитку различные экзотические приправы, доставляемые ему регулярно в жестяных коробках с гербом Купеческого Дома НИБ. Вскоре палатку заполнила смесь острых запахов, даже хоррорный заглянул.

Пажуба была для капитана Полянского. В последнее время она сделалась очень популярной в центральной Европе (что эстлос Бербелек использовал в качестве аргумента, чтобы доказать арретесово влияние Чернокнижника).

— Собственно, я уже должен вас покинуть… — Полянский, чувствуя себя неловко, потирал нос. — Из моего здесь присутствия Рог мог бы сделать выводы, которые…

— Так, так, — перебила его Янна, — мы все это знаем: буйства жаждающего мести стратег оса, частная войнушка Иеронима Бербелека; в случае поражения Казимир со Световидом умывают руки.

— А что! — вспыхнул Полянский. — Или вот он останется, чтобы свидетельствовать перед Трепеем от имени Тора? — он вытянул палец в сторону Олафа Запятнанного.

Крыса кратистоса Норда пожал плечами.

— Тор уже много лет ведет открытую войну с Чернокнижником. Здесь нечего скрывать. Мы с охотой будем приветствовать стратегоса Бербелека на северном фронте.

— Войну ведет, как же! Рог никогда не пошел с войсками на Норд, только по большим праздникам устраиваете пограничные стычки, взаимно насылаете корсаров на вражеские корабли.

— Тихо, успокоились! — рявкнул стратегос. — А то всех погоню! Мы не победили, но и поражения пока тоже не понесли! Ночью я поведу штурм, подтянем на бегемотах пыресидры и пойдем в глубину города. Если только Крыпер не наготовил там каких-нибудь чудес. Когда там Бартош прибудет с рапортом?

— Я пойду с тобой, кириос, — отозвалась Аурелия. — Если ты лично желаешь повести атаку… пойду с тобой.

— Не знаю, не думаю, чтобы это было хорошей идеей, чтобы так рисковать, эстлос, — заметил Олаф, осторожно поставив на колене кружку с теей.

— Наступление под плотной морфой стратегоса, тут имеется шанс, — заявил Бербелек. — Без дополнительной поддержки… другой надежды на быстрый перелом я не вижу.

Аурелия раздраженно качала головой. Дым подавливаемой злости начал кусать в горле.

— Полный Византийский Хоррор приплывет сюда, самое позднее, через две недели, первая сотня может появиться в любой момент. Не понимаю, кириос. Это глупо. Чернокнижник никуда не убежит, адинатосы тоже не сбегут. Подожди.

— Если мы не займем город в течение ближайших трех дней, нам придется отступить, — сказал стратегос Бербелек, отложив пустую кружку и запуская руку во внутренний карман кируффы за никотианой. — Почитай учебники по ведению войны, что там пишут про осады. Соотношение сил должно составлять, не меньше, чем три к одному в пользу осаждающих, по правде же рекомендуется десять к одному. А у нас какое? Один к двум или даже трем. У меня имеется восемь хороших пыресидер, дюжина бегемотов, чуть больше сотни кавалеристов и пол тысячи регулярной пехоты, еще пол тысячи наскоро обученных добровольцев, которые, собственно, валяются в окопах, пукают из кераунетов, пожирают провиант и провоцируют драки. Зато Крыпер Чужебрат сидит в Коленице с полуторатысячным гарнизоном Третьего Уяда; и сидит он здесь почти семь лет, укрепился как надо; он был готов, линия фронта проходила в нескольких десятках стадионов к западу отсюда. Это громадный успех, что нам вообще удалось замкнуть его в регулярной осаде. Так чем является эта моя атака? Безумием. Самоубийством. Крайним риском. Вот если бы у меня имелся предатель там, внутри, полная неожиданность и открытые ворота… Но вот так? Ему же достаточно ждать подкреплений.

— Тогда почему же?…

— Потому я должен одержать эту победу. Знаешь, что напишут все европейские газеты, когда Иероним Бербелек отобьет у Чернокнижника Коленицу?

— Выходит, вся эта битва ведется только ради газетных заголовков…?

— За то, чего отражением они являются.

— Все же, тебе следовало бы подождать Хоррор, кириос, — повторила Аурелия.

— Нет. Ему уже известно, что я иду на него. Именно сейчас, несмотря ни на что, я еще смог перейти здесь фронт и окружить Коленицу; чуть ранее, мне вначале пришлось бы выиграть целую войну, чтобы вообще подойти к городским стенам. Сейчас же самое время и подходящий момент для всего, и именно сейчас такое время открылось — сейчас я могу выстроить Форму победы, которая дальше понесет меня уже сама, словно этхерный эпицикл. А если брать год раньше или год позе — было бы слишком рано или слишком поздно, я бился бы головой в стенку.

— Это своеобразное умение, подобное умению мореплавателя, — буркнул эйдолос Тора. — Подхватить в паруса ветер Истории, когда он дует в твою сторону.

— А на какие умения, — заскрежетала Янна, — похоже умение, позволяющее всегда повернуться таким образом, чтобы История тебя не сдула?

Обменявшись парой предложений со стражником, в палатку вошел покрытый грязью вестовой с отчетом о сражении. Он отдал салют стратегосу и начал выбрасывать из себя на ломаном греческом поток чисел, имен и описаний позиций. Аурелия только махнула рукой и вышла из шатра. Через минуту к ней присоединился Олаф Запятнанный; в руке он все еще держал кружку с горячей теей.

Лунянка искоса поглядела на нордлинга.

— И что скажет Тор?

— Тор ничего не скажет. Тор только грохнет кулаком по столу.

— И?

— А как ты думаешь, зачем я сюда с вами приехал?

— Сдать рапорт Тору, чтоит ли ставить на Иеронима Бербелека. Захватит ли он Коленицу; и как он это сделает; и что бы при этом Тор подумал.

— Это тоже.

Аурелия сморщила брови. Что он хотел внушить? Если бы это и вправду была какая-то тайна кратистоса, то не наводил бы девушку на нее столь сознательно. Ведь ему прекрасно известно, что она все это повторит стратегосу. Следовательно, врет. Но как на самом деле звучит эта ложь?

— Его уже боятся? — прошептала лунянка.

— Если он действительно способен победить Чернокнижника… Подумай. Иллея может и не вернуться, а вот он здесь останется. Из чьих земель пожелает он выкроить для себя владения?

Аурелия глядела на крысу с откровенным недоверием.

— Его уже боятся!

— Ведь он хочет убить кратистоса, правда? Понятное дело, что обеспокоились.

— О, Мать! Не верю. И что, оставят его, чтобы Чернокнижник надругался над ним?

— Нет, откуда, Вдовец на самом деле представляет собой наибольшую угрозу, необходимо избавиться от него и от Искривления. Но вот что потом?

— Стратегосу придется выступить против Мощи адинатосов, неизвестно, вернется ли он вообще, вернется ли как Бербелек. Скорее всего, это самоубийственная миссия.

— Вот видишь, сама понимаешь это. А здесь у него уже будет громадная власть, великая слава и знаменитое имя. Зачем ему все это бросать — ради практически верной смерти? Человек такой мотивации не знает.

Аурелия уже откровенно пялилась на Олафа, из наполовину открытых губ исходили облачки горячего пара.

— Но перед чем ты, собственно, пытаешься предостеречь стратег оса? Чего Тор хочет от него?

Олаф пожал плечами, опустил глаза на кружку.

— Да ничего, просто… подумалось…

Не говоря ни слова, Аурелия покинула эйдолоса Тора под шатром Бербелека.

Ее личная палатка располагалась на другом конце лагеря (по требованию эстлоса Иеронима). Лунянка шла быстро, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться в грязи. А грязь покрывала все: оружие, палатки, животных, людей.

Ей казалось, что на Земле более всего ее застанет врасплох холод, буйная — ибо древняя в реликтах собственной телеологии — флора и фауна, все те видимые и невидимые памятки тысяч лет истории человека и десятков тысяч лет истории жизни — чего Луна была лишена; что ее поразит богатство и могущество низких стихий, что ей придется сражаться с постоянным напором гыдора; что, наконец, ее удивят земляне, люди с огромной разнородностью морф. И действительно, удивили — но на самом деле, даже после этих двух лет она не могла привыкнуть к чему-то другому: к бардаку. Балагану, хаосу, дисгармонии, присутствующему повсеместно беспорядку, небрежности, отсутствию старания, какой-то временности и желанию все делать наспех. Она чувствовала все это как личное оскорбление.

Идя сейчас через лагерь вистульских войск, Аурелия с трудом удерживалась от гримас отвращения и презрения. И это должен быть пример солдатской дисциплины! Морфа могучего статегоса! Как же выглядела бы тогда земная армия, отпущенная в самостоятельное плавание, в морфе демократии или иного извращения власти? Другая же сторона этой мысли выглядела так: на что была бы способна армия, сама по себе подчиненная Гармонии, лунная армия — если бы ее к тому же охватил своей Формой стратегос Бербелек? Нет такой силы, которая бы удержала Аврелию от участия в Этхерной Битве.

Солдаты, мимо которых она проходила, вежливо ей салютовали; даже медики из лазарета склоняли перед ней головы. (В лазарет как раз свозили раненых и умирающих после утреннего штурма). Все знали Аврелию Кржос как демиург оса огня и приближенную стратег оса, а экзотической внешности и деморфированных бровей уже было бы достаточно, чтобы обеспечить ей здесь, в Вистуле, имя мага.

Один только Антидектес Александрией знал правду.

— Подойди-ка на минутку! — позвал ее старый софистес с порога своей повозки.

Аурелия неохотно свернула.

— Чего?

Тот махнул рукой над ее головой, в сторону коленицкого холма.

— Новая рецептура. Угловатые цеферы, призменная номерология. Вон, погляди, как, несмотря на дождь, распространяется пожар. До утра весь город сгорит.

Девушка поглядела на Коленицу. Над неровной линией стен по бледной синеве расползались жирные червяки дыма и пепла, быстро раздавливаемые и изгоняемые сильным все еще ветром.

— До сих пор они как-то справлялись с тушением, — буркнула лунянка. — Ходят слухи, что у них там имеется какой-то демиургос туч.

— Дело не в том. Все громче начинают говорить о подмоге Трепея, думаешь, я не слышу? У меня есть люди, — жестом головы он указал на своих доулосов и слуг, двое из которых были вистульскими цыганами, — которые понимают здешний язык. Пускай наступит один сухой день. Знаешь, с какого расстояния на небе видны дымы горящего города?

— И ты начал бояться? — Аурелия сплюнула, грязь у ее ног тихо зашипела. — Хоррор появится с минуты на минуту.

— А если не появится?

— Ночью стратегос поведет на генеральный штурм.

— Прекрасно! При моей удаче, получу рикошетом на первой же минуте. И кто тогда обеспечит мне безопасный перелет на — сама знаешь куда — кто?

— А что — я? — отшатнулась лунянка.

— Не уважаешь клятву своего господина? — Антидектес даже замахал худыми руками. Он был выше Аурелии, а поскольку еще стоял на ступенях своей жилой повозки, то высился над ней на пару пусов. Девушке приходилось задирать голову. Пускай еще раз махнет, подумала она, и подкопчу ему лапы.

Ей с самого начала не нравился договор, заключенный между Бербелеком и Антидектесом. Стратегосу эгиптянин был нужен, в основном, чтобы переубедить крыс сомневающихся кратистосов, что это именно Чернокнижник стоит за Искривлением и адинатосами в небесных сферах. Аурелия все еще не была уверена, провозглашал ли софистес, сам в нее веря, либо его ложь была оплачена — в таком случае, он замечательно вошел в форму этой лжи. Так или иначе, его ценой был перелет на Луну и свободный доступ к библиотекам Четвертого Лабиринта. Эстлос Бербелек такое слово ему дал. Понятно, что мертвый эстлос Бербелек своего слова не сдержит — но у Антидектеса останется Аурелия Кржос, лунянка, которой как-то нужно будет вернуться на родину…

— Послушай-ка, — начала было она, взяв глубокий вдох, чтобы погасить внутренний огонь, — стратегос жив и будет жить, а если ты начнешь распространять подобные гадости…

Аурелия замолкла, увидав, что софистос ее уже не слушает. Он засмотрелся на точку над ее головой — не на Коленицу, на нечто, находящееся выше, над городом и влево от него. Девушка оглянулась.

С северо-запада, из-за темно-зеленого массива леса подлетало копье красного камня. Аурелия прищурилась. Параллельно камню тянулось черное веретено аэростата, серебряные молнии окружали его бока шипастым орнаментом. Над носовым куполом минарета вырывался однорукий ангел, белые бинты его крыльев развевались на ветру, утреннее солнце отсвечивало рефлексами от хрустальной косы. Спускаясь к земле, «Тучелом» делал широкую дугу, чтобы не влететь в зону поражения пыресидер Коленицы.

Аурелия оскалила в лицо Антидектесу горячую усмешку. Ей не нужно было что-либо говорить, солдаты уже заметили «Тучелома» и подняли хай. Вистульцы выбегали из палаток, глядели в небо. Даже запел горн, правда, Аурелия этого сигнала не знала. Коленицкие пушкари на мгновение прекратили обстрел, и так всего лишь символический.

Оронеигесовый аэростат спустился над полем за главным лагерем вистульских войск. Остановился пусах в тридцати над поверхностью почвы. Колыхаясь на ветру, он пытался сохранить стабильное положение. Экипаж выбрасывал якорные цепи. Солдаты подбежали, чтобы вбить в землю железные столбы. Аурелия поспешила за ними; она знала, что сюда же бегут люди и от шатров стратег оса и гегемона Хасера Обола.

Тем временем, по канатам, спущенным с горизонтальной башни «Тучелома» десятками съезжали мужчины и женщины в угольных доспехах Хоррора.

* * *

Сломать ей шею, свернуть голову, как поступил бы с ядовитой змеей. Ним род крутил в голове нимродовы мысли. Убью Змею, прибью ее. Цветастая птица пролетела над ним, сам резиденции Иеронима Бербелека напомнил Зайдару своими приятными для уха звуками про какофонические мелодии истинной дикой природы. Ихмет ненавидел парки, сады, городские пруды и передвижные бестиарии. Ворота имения и стражники исчезли за поворотом аллеи. Ним род оскалил зубы. Укусить и кусать, загрызть! Солнце взошло высоко над Александрией; он щурил правый глаз; левая глазница находилась в безопасной тени. Невольно, он ускорял шаг. Знал, что она здесь, племянник Анеиса Панатакиса сообщил ему об этом.

«Гипотамия» вошла во внутренний порт Александрии седьмого мартиуса, с двухдневным опозданием, получившимся по причине неожиданных весенних штормов. Оронея вновь поворачивала одни ветры против других, сталкивала тучи с тучами, Король Бурь делал глубокий вдох). Наняв в порту виктику, Зайдар сразу направился на склады фактории Анеиса Панатакиса. За последние несколько лет они разрослись до размеров, сравнимых с размерами складов Африканской Компании. Склады Панатакиса были раскиданы по всем побережьям, сквозь его руки теперь проходила львиная доля торгового обмена между Херсоном и северной Африкой и западной Азией. Старый Анеис все так же заседал в своей конторе без окон на тылах самого старого из складов. Тем не менее, принимая во внимание раннюю пору и факт, что это был день какого-то кристианского праздника (как оказалось, Панатакис был еще и кристианом), там его Ихмет не застал. Вместо этого, он оставил в конторе письма Бербелека, направленные фактору и во все другие александрийские адреса, за исключением эстле Амитасе и эстле Алитее Ляатек. Люди Панатакиса доставят их быстрее. После этого сообщил водителю вик тики адрес резиденции Бербелека.

Плывя сюда — поначалу на «Бруте», потом на «Гипотамии» Африканской Компании — у него было время все обдумать. Вопреки распространенному мнению, такое случается крайне редко, чтобы человек на самом деле задумался над внешностью собственной жизни, глядя на нее, как некоторую целостность — словно на статую: да, она обладает ногами и головой, но значит что-то лишь тогда, когда видишь ее полностью — после чего хладнокровно оцениваешь ее, сознательно совершая выбор целевой формы. Разве не это, в конце концов, отличает аристократов, простолюдинов и доулосов? Святые слова Провеги: Раб в том подобен животному, что не управляет собственной формой; аристократ в этом смысле подобен богам, что определяет ее сам, он — и никто иной. Имел ли право Ихмет Зайдар называть себя аристократом? Здесь никаких иллюзий у него не было: он никогда и не пытался преодолеть собственную натуру нимрода, шел по жизни от одной до другой горячки охоты; какой-то неполный и искалеченный, когда у него не было зверья, на котором можно было бы сконцентрироваться и направлять в соответствии с ним собственные ночи и дни. Но всегда, все-таки — таким он видел себя, засмотревшись на пенистые волны Средиземного моря — всегда именно он выбирал дичь, и Охота принадлежала ему. До тех порю, пока не попал в морфу Иеронима Бербелека. Ибо теперь он уже не был уверен в любом собственном выборе, инстинкте и манере. Резная фигура теряла симметрию и равновесие, опасно наклонялась на одну сторону. Он замечал изменения, хотя бы путем сравнения памяти собственных намерений. Три года назад, когда он отказался от службы на океаниках, тропа его будущей жизни была прямой и ясной. Денег у него было достаточно, свои последние декады он мог провести в таких охотах, которые он сам желал и где желал. И по сути своей, он так и не принял какого-либо конкретного решения, чтобы забросить этот план, а вместо этого уйти на службу эстлоса Бербелека. Впрочем, именно так все это выглядит и у почти всех людей. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, от Формы к Форме, навязываемых по причине перемешивания Форм внешних, чужих… Пока не может наступить такой момент в старости, а то уже и на смертном ложе, когда, глянув назад, мы увидим законченную внешнюю форму нашей жизни, и эта фигура изумит нас: что за мазня, что за маска, смесь хаоса и случайности, без смысла, без цели, без какого-либо значения, без красоты.

Ихмет никогда не обманывался в том, будто бы самостоятельно достигнет в этом какой-то необычайной гармонии и калокагатии. Но, поскольку он был ближе к концу, чем к началу, то уже мог назвать предыдущую форму и, по крайней мере, стараться удержать такую-сякую последовательность. Последовательность — вот первое требование к каждой охоте и первая черта любого нимрода. Не агрессивность, не дикость, не насилие — эти признаки, скорее, пристойны аресу. Нимрод же обязан удерживаться на раз и навсегда избранной тропе охоты, нередко, в течение многих лет. Избранную в качестве жертвы дичь нельзя бросить на половине погони; такое невозможно и представить. В этом смысле, ты и вправду являешься невольником собственной натуры. Можно сказать, что боее всего ты верен именно своим жертвам. Эстле Шулиму Амитасе он не предал ни на мгновение, с первой же встречи в воденбургском цирке. Имел ли что-то общее со всем этим стратегос? Зайдар в этом сомневался. Кровь кипела у него в жилах, это был голос крови. Убью ее, убью Змею.

Имение эстлоса Иеронима Бербелека находилось в паре десятков стадионов к востоку от южной оконечности Белеуцкого Моста, на самом конце квартала александрийской аристократии, Парсеид. Парсеиды тянулись вдоль берегов Мареотийского Озера чуть ли не на треть их длины. Дальше, к югу, начиналась уже Верхняя Александрия с ее измаильскими, негрийскими, цыганскими, пергамонскими, индусскими и дзун-гойскими кварталами. Имение и дом Бербелека прятались от шума и запахов этих кварталов в густой зелени надмареотийских парков. Цены на землю здесь были очень высокими, а поскольку престиж определялся размерами сада, дом стратегоса по большей мере был возведен на оронейгесовых фундаментах, то есть — в воздухе, над синими водами озера. Зайдар уже дважды был тут. Во времена первого визита дом еще не был закончен, сад до конца не был сморфирован, высокие ограды не со всех сторон замкнуты. Но теперь прошел уже год, и вилла выглядела одной из наиболее ухоженных. Сам Бербелек успел пожить в ней вряд ли больше месяца. Но, не без значения для нынешнего вида был тот факт, что здесь постоянно проживала эстле Шулима Амитасе.

Зайдар заметил, что Парсеиды исключительно хорошо охраняются. Словно в военное время улицы патрулировали верховые (на жебрах и единорогах) патрули, а под воротами и вдоль стен, живых оград и заборов Гипатия выставила собственную стражу; на пограничных перекрестках стояли Крокодилы Навуходоносора. С моста нимрод заметил и военные ладьи, кружащие по восточным заливам озера. Но его узнали мамелюки Бербелека, и гвардейцам Гипатии этого было достаточно. Он сообщил охранникам о скором прибытии портовых доулосов с его багажами, заплатил вознице вик тики и пересек ворота имения.

Дом был невысокий, одно уровневый, крышу его поначалу заслоняла зелень сада. Только лишь когда Ихмет два раза свернул, выходя к подъезду перед конюшнями, увидал фронтон здания — а скорее, его нижней, наземной части, мраморного якоря на берегу Мареота. Из этого фундамента выстреливали в сторону озера арги нагретого солнцем камня и скрытые под ними лестницы, ведущие к обширным коридорам и залам, подвешенным на блоках красного оронеигеса над водами залива, поросшими тростниками и гелёфитовыми цветами. Некоторые из этих зал, как вспоминал Зайдар, имели полы из толстого воденбургского стекла, в других же сознательно были оставлены узкие щели и круглые отверстия; «подвалы» же жома сходили к самому уровню теплых волн, и вся это воздушно-земно-водная архитектура…

— Вернулся!

— Приветствую, приветствую нашу черную Артемиду!