Иные песни Дукай Яцек
— Ох, эстолос, успокойся, может, сам у него спросишь, а? Он наверняка объяснит тебе все это простыми словами, а ты нам тогда повторишь.
Пан Бербелек поднял бровь.
— Прости, — буркнул ритер.
Этхерные кареты мчали мерцающим караваном вдоль линии теней черных статуй. Перед тем каждый экипаж тянули четыре апекса; теперь же разделили оставшуюся восьмерку лошадей следующим образом: два, три, три. Статуи изображали различных исторических и легендарных персонажей из прошлого и мифологии Луны. (Помимо Аллеи Героев, Обратную Сторону пересекала еще Аллея Богов, ведущая к мавзолею Гиерокриса Красивого, и Аллея Даймонов). Но статуи проскакивали мимо пана Бербелека слишком быстро, чтобы он успевал к ним присмотреться и различить резные фигуры. Впрочем, серебристое сияние ураноизоидных макин слегка ослепляло Иеронима, и вся эта трясущаяся панорама темной Луны — если учесть, что они окончательно покинули сферу солнечного света — сливалась в одну шершавую тень: кратер, спальник, кратер, черная пустыня, кратер, пыровище, кратер. Здесь были земли такой концентрации пыра, а точнее, такого его преобладания над аэром, что если бы не алкимические перпетуум мобиле карет, неутомимо перемалывающие огненную атмосферу и поддувающие в лица пассажиров пуринический Воздух, они давно бы лежали уже на решетках повозок, свернувшись в мученические позы, задохнувшиеся, с сожженными гортанями и легкими, с кровью на губах и в ноздрях. Возможно, и не гиппырои, но пан Бербелек — наверняка. Конденсация архе Огня была причиной спонтанного ливня пламени, что спадал по линиям орбит надлунной ураноизы. Астрометрия этих невидимых эпициклов выжигала на поверхности Луны плоские, стеклянные пыровища, но она же возводила гигантские молнии пыровников. Каждые несколько тысяч лет, когда астрологическая механика неба приводила к столкновению, наложению и расхождению эпициклов ураноизы, нанесенный ее оборотами пыр самовозгорается в чрезвычайно мощных взрывах — отсюда и такое обилие кратеров на поверхности Луны и планет, иногда столь огромных, как тот, по дну которого они как раз ехали, час за часом, что же за огонь это был…! Астрологи, жаркие энтузиасты типа Антидектеса, непрерывно наблюдают за небом, тщательно отмечая очередные вспышки между звездами. Из их пифагорийской гармонии методом дедукции можно вычислить принципы строения Космических Часов, а некоторые утверждают, что способны предвидеть будущие обороты Земных Часов, и даже — увидеть Цель, то есть Бога. Конечно же, теперь, после вторжения ауры адинатоса в земные сферы, часы испортились, математика небес перестала резонировать приятными для людского уха звуками.
Пан Бербелек, перебравшись на трясущемся сидении под этхерную лампу, кружащую под ассиметричным зонтом, открыл свой дневник и начал записывать. Писал он медленно, долго размышляя и поднимая силос, когда карета попадала на последовательность крупных неровностей почвы:
Те древние философы, мудрецы еще пред Аристотелем, о которых она упоминала: Ксенофан, Анаксагор, Демократ. Перед выездом я проверил в библиотеке академии Лабиринта. Это правда, они знали. Ксенофан утверждал, что миров бесконечно много; точно так же и Демократ: бесконечность миров, рождающихся и гибнущих, из бесконечности атомов, что движутся и образуют Землю, Воду, Воздух, Огонь. Анаксагор провозглашал истины, которые, по сути своей, оказались предсказаниями: что Луна населена, с ее горами, долинами, пустынями и гротами. Но он же провозглашал и зофические истины: что первые животные родились из сырости, тепла и Земли.
Все это давно уже было сказано и записано, когда-то уже было очевидным; почему же я удивляюсь? Все-таки, труднее всего принимать унижающую очевидность, сломить собственную гордость. Если Иллее удалось навязать Луне собственную морфу, против оставить ее Земле — Центру Вселенной, так что теперь имеется два центра, две иерархии сфер Материи, и мы можем путешествовать по поверхности Луны, притягиваемые к ее внутренности, а не к сфере ге Земли… почему же только два центра, почему не три, четыре, пять? Следующего кратистоса выгоним на Венеру! Еще одного — на Юпитер! Так почему бы не существовать иным Центрам, иным Целям и другим Телеология за голубыми пределами Земли? В бесконечности миров, что нарождаются и гибнут. Они существуют.
Нас унизили. Одно из множества различных совершенств — чего стоит такое совершенство, чего стоит такой Бог? Возможно, душа и дает нам самосознание, но воля к жизни приходит откуда-то снаружи: от горячего тимос, чувства гордости имеющейся Формой или только представляемой, к которой мы стремимся. Гордости от того, что не склоним шеи; что поднимемся из грязи в тысячный раз; что нам известно — из двух совершенств наше всегда лучшее. Я чувствую, как нарастает во мне этот огонь. Не нужно было ей травить меня своим ядом, не нужно мне и пыра в крови. Я сам себя соблазнил. Знаю, куда стремлюсь, какого себя выбираю, что меня притягивает, и где располагается мое совершенство, конечная полнейшая форма, от которой не могу, не желаю, не отвернусь. Кратистоубийца! Ради этого я родился, это моя энтилехия. Я уже живу гордостью этой морф. Это не гордыня. Свое место я знаю. Кратистоубийца! И я сделаю это.
* * *
Перевернутая Тюрьма располагалась на дне кратера диаметром более семи стадионов. Этхерная Пытка непрерывно кружила над склонами кальдеры, отсекая Тюрьму и адинатоса в ней от остальной Луны. На северном хребте кратера высилась сторожевая башня; с нее, над вечнокружащей Пыткой спускали с помощью блоков железный помост, по которому софистесы, осужденные и кандидаты в кратистоубийц спускались в ауру арретеса. В башне вот уже два года жил Акер Нумизматик, давний софистес Лабиринта, один из многих, допущенных Госпожой к тайне. Понятное дело, что сторожил не он; стражниками были пятеро Всадников Огня.
В тот день Акер проснулся, сотрясаемый судорогами, с головой, лопавшейся от протяжного, басового звука, который заставлял дрожать все металлические и стеклянные предметы в башне. Стоны адинатоса распространялись по Луне медленной волной, проникая сквозь любую материю и давя на умы. Акер поднялся и с ругательством подошел к окну. Иногда можно было увидеть этот звук: он формировал в плотном пыре морщины, вдоль которых выгорали потрясенные архе Огня. Но на сей раз софистес увидел лишь один отдаленный ливень пламени; небо над тюремным кратером оставалось чистым.
Иной свет привлек взгляд Нумизматика. Слева, над склоном, по Дороге Героев перемещалось пятно серебристого сияния. Он прищурил глаза; как обычно, оптикум где-то забыл. Позвонил доулосу — так или иначе, в Тюрьму прибывают какие-то гости.
Акер Нумизматик под старость выбился из лунного цикла сна и бодрствования и — как это часто случалось с пожилыми луня нами — вернулся к самой первоначальной морфе, к ночам и дням, отсчитываемым в часах; и чем больше ему становилось лет, тем меньше часов заключалось в этом цикле. Спустившись на первый этаж башни, он застал на ногах только одного гиппыреса, ритера Хиратию; остальные еще спали. Хиратия как раз надевала доспехи, о гостях ей было уже известно. Акер отдал приказы немногочисленным слугам, чтобы те подготовили помещения и холодные закуски для визитеров. Как правило, это были софистесы или гегемоны, прибывающие для того, чтобы познакомиться с врагом. Уезжали они еще до того, как Акер успевал пару раз вздремнуть и проснуться. Правда, иногда они все для него сливались в одно.
Он вышел на террасу под подъемниками помоста. От глубокого, монотонного стона адинатоса цепи макины позванивали.
В первый раз его заметили на Низшей Стороне, уже в границах короны Госпожи — но по этой причине он не был нисколько человечнее. На основании вступительных рапортов — когда люди на самом деле и не знали, о чем рапортуют — вычертили его маршрут. Продолжение этой вычерченной на карте линии указывало прямиком на Четвертый Лабиринт.
Происходило это уже после первой крупной стычке с адинатосами, впоследствии названной Марсианской Битвой, хотя в то время Марс находился аккурат на противоположной стороне собственной сферы, на низком эпицикле. Ничего удивительного, что все событие было интерпретировано как разведка перед генеральным ударом адинатосов на Абазон. Гиерокхарис направил против разведчика Искривления значительные силы, целый эннеон, то есть, девять триплетов гиппырои. Тем не менее, Госпожа по какой-то — известной только Госпоже — причине запретила атаковать адинатоса непосредственно. Поэтому, в страшной спешке собрали астромекаников, кузнецов этхера, текнитесов искусства звездной резьбы. После занявших целую неделю попыток, адинатоса замкнули в ураноизоидной Пытке и потащили с трудом на Обратную Сторону, в Перевернутую Тюрьму.
От каждого живого создания, каким бы глупым и примитивным оно не было, следует ожидать человеческой реакции, хотя бы на боль и увечья; никто ведь добровольно не возобновляет самоубийственных действий. Но в адинатосе не было человеческого хотя бы настолько. Пытку сплели из пуринического этхера, сконденсированного в облако из миллионов мельчайших лезвий, циклическую бурю белых игл, заноз и ножей. Адинатос неустанно напирал на нее, как бы пытаясь Искривить чистый этхер. Пытка секла его, разрывала, дергала. Тогда он отступал, разбитый на длинные ленты хаоса, чтобы потом собраться — словно весенняя гроза, столь же неумолимо и в монотонно нарастающем темпе, под звуки той самой раздражающей уши какофонии — пока не приходил момент очередной атаки; и так без конца: Хаос, осужденный на Мучения.
Попивая ледяную кахву, софистес оценивал сегодняшние формы теней, наклон скал и расположение облаков желтого дыма. Иногда перемещения адинатоса были заметны только лишь путем сравнения показаний часов, расположенных вокруг кратера, и благодаря анализу тончайших изменений наклона орбиты Пытки. Иногда они вообще были незаметными. Источником извращенного удовлетворения Акера было то, что несколько раз ему удалось предвидеть поведение адинатоса, вопреки показаниям статистических наблюдательных таблиц. И всякий такой раз другие софистесы и гиппырои поглядывали на Нумизматика с растущим подозрением. Он хохотал про себя, выхватывая эти их укладочные взгляды — кто заметит первую какоморфию у брюзгливого старика? Он не удивился бы, узнав, что они принимают между собой ставки. Пожилые люди более всего податливы на внешние деформации — слабая Форма, слабое тело, здесь не поможет даже наилучший текнитес сомы; все распадается, гниет, дегенерирует: мышцы, зубы, волосы, память, личность. Нумизматик глядел на Тюрьму над краем холодной чаши. Это будет, возможно, и не самый лучший конец, но, по крайней мере, не банальное завершение старости. В библиотеке Лабиринта он читал про земных дикарей, которые выносят уже ни на что не способных стариков на пустоши, где оставляют в качестве пищи пожирателей падали. Если только старики ранее не отправятся туда по собственной воле.
В башню вернулся еще до того, как начало першить в горле. Гости уже прибыли. Акер застал Хиратию в поклоне перед высоким землянином в белой одежде, темноволосым аристократом со взглядом хищника, который в этот момент подносил к ноздрям трубку с какой-то белой субстанцией. Землянин не обратил на Хиратию ни малейшего внимания. Сопровождавшие его Всадники Огня уже расходились по башне, оглядываясь на него в дверях; на них он тоже не обращал внимания. Остался лишь один, в около-шлеме гегемона. Именно он и кивнул Акеру.
Отдав чашу доулосу, софистес подошел, преувеличенно волоча ногами.
— Эстлос Иероним Бербелек, по желанию Госпожи, — сказал гиппырес. Он никак не указал на землянина, но Форма была очевидной.
— Еще один? — спросил Акер и окинул Бербелека оценивающим взглядом.
Землянин перехватил этот взгляд и криво усмехнулся.
— Быть может, сначала покончим с делом, а вежлив остями обменяемся, когда вернусь. Туда?
Нумизматик втянул воздух сквозь зубы.
— Не слишком удачное время. Сегодня, похоже, он обеспокоен…
Бербелек переждал молчание софистеса.
— Не слышишь? — прибавил Акер, когда протяжный стон снова прошел по внутренностям башни. Доспехи гегемона и Хиратии запели в резонансе.
— Удачное время, — сказал Бербелек.
Он застал Нумизматика врасплох, когда склонился и осторожно сжал его за плечо.
— Не бойся, — шепнул он софисте су на ухо. — Я ничего ему плохого не сделаю.
И вышел на террасу.
Гиппырои поспешили за ним, гегемон первым. Акер на половине шага заколебался, свернул в боковой коридор, открыл металлический шкаф и вынул этхерный аэромат, с вибрирующей макиной под мышкой прошлепал через боковой выход под тень поднятого помоста.
Все стояли возле ступеней. Хиратия по знаку землянина поспешила запустить тяжелый механизм, спустить на зубчатые колеса внутренние перпетуа мобили. Бербелек с гегемоном молча глядели над обожженными стенами вовнутрь Тюрьмы, в средину серебристого круга Пытки. Бербелек закашлялся.
Акер подал ему аэромат. Землянин несколько раз обернул его в ладонях. Нумизматик уже открывал рот, когда Бербелек быстрым движением натянул капюшон на голову и затянул ремни. Ураноизоидные вихри начали нагнетать горячий Воздух прямо ему на лицо.
Опускаясь, помост грохотал и скрежетал. Иероним по плотнее завернул свое длинное, волочащееся одеяние и вошел по восьми ступеням между толстыми цепями. Помост уже приближался к уровню почвы. Акер вспомнил о внешних аэроматах башни и на мгновение отступил в сени, чтобы открыть поддув воздуха на террасу. Когда он вернулся, помост опустился уже до конца (скрежет и грохот прекратились), а Бербелек быстрым шагом маршировал по крутой наклонной плоскости в глубину кратера. Он прошел над тихо шумящей Пыткой, прошел над Первыми Часами и перескочил на холмик из шлака на склоне; белые полы распахнулись, человек приземлился, присев; на ткани остались длинные черные полосы. Иероним не оглянулся, быстро сбегая вниз по склону. Гиппырес вновь привела в действие тяжелые макины; помост начал подниматься.
Стояли рядом с закопченными стенами — Акер, гегемон и Хиратия — глядя в дну точку. Белая фигура добралась до дна кальдеры и свернула к темному облаку пыли и дыма, клубящемуся к юго-западу от средины углубления.
— Откуда эта пылевая буря? — спросил гегемон. — Мне хотелось, наконец, его увидеть.
— Но ты же видишь, видишь, — рассмеялся Нумизматик.
— Я вижу лишь клубящийся на ветру мусор.
— Потому что нас не охватывает аура арретеса. Гляди на эстлоса.
Землянин находился в паре десятков пусов от границы пыльного облака. Следовало бы ожидать, что вихрь поначалу захватит одежду, но с ней начало происходить нечто иное: утратила единый цвет, черные полосы расползлись пятнами всех оттенков серого; затем она утратила форму: рукава, полы, отброшенный за спину капюшон — с каждым очередным шагом Бербелека это начало накладываться одно на другое, смешиваться, разрываться, вихрь пестрых тряпок, под конец все это даже утратило фактуру ткани, и землянин шел, одетый в такие же клубы пыли-не-пыли, окутанный вуалью все-цветного дыма, как и тот, к кому он приближался, а по сути, уже был на его границе, уже касался его, рукой, головой, пятой — вошел, исчез.
Гегемон громко вздохнул.
— Хана.
Акер искривил голову.
— Тени вокруг него укладывались хорошо; подождем.
Гегемон фыркнул алыми искрами.
— Веришь в подобные вещи? Может еще и гадаешь по отражению антоса в воде и на ветру? Софистес!
Нумизматик прижал искривленный артритом палец к губам.
— Плутарх рассказывает, как философ Анаксагор пробовал излечить своего приятеля, гегемона Перикла от веры в суеверия. Так вот Периклу принесли барана, родившегося только с одним рогом. Находившийся в лагере ясновидящий Лампон быстро прочитал этот чудесный знак и предсказал Периклу победу и наивысшую власть. Раздраженный этим Анаксагор приказал расколоть череп однорогого барана. После этого он объяснил всем собравшимся, каким образом подобная аномалия появилась по естественным, анатомическим причинам. Конечно же, он был прав, и все согласились с его объяснениями, а ясновидящий Лампон ушел в бесславии.
Акер говорил очень медленно, хрипло протягивая слова и, время от времени, сплевывая со стен, что лишь усиливало нетерпение огненного ритера, этхер его доспехов перескочил на чуточку высшие эпициклы.
— Ну и?
— И вскоре после того Перикл сделался верховным правителем, — сказал Нумизматик.
— Никогда не могу сказать, когда ты выдумываешь, — буркнула Хиратия.
Со дна кальдеры понесся новый стон; доспехи гиппыресов ответили своей музыкой.
Гегемон сделал жест, отгоняющий злой глаз.
— И он непрерывно так воет?
— Ммм… Не думаю, чтобы это был его голос.
— Что?
— Понятное дело, другие софистесы со мной не соглашаются. Но мне кажется, что звук вообще не принадлежит его морфе. Точно так же, как не принадлежит пол — то есть, на самом деле мы не имеем права говорить «он» или «она» — не принадлежит язык общения, не принадлежат руки, голова, кровь, кожа, наверняка — тело вообще: телесность, это признак земной морфы. Не уверен я и в том, помещается ли в морфе адинатосов смерть. И, конечно же, жизнь, так. Не знаю, можно ли в их ауре говорить, будто бы кто-то живет или не живет. Не знаю, можно ли вообще говорить о единственности и множественности: что он один или что их много. Ни то, ни другое. Время, пространство — что это находится вот тут и вот тут, что это происходит тогда-то и тогда-то — это ведь тоже человеческие категории, земных сфер. Чем дольше я его исследую, тем глубже отступаю в неуверенность. Необходимо отказываться от очевидности человеческой Формы, если желаешь дойти до истины. Например, пять стихий — Земля, Вода, Воздух, Огонь, этхер — они образуют основы Материи в земных сферах, но за пределами постоянных звезд, там мир может быть выстроен из чего-то совершенно иного. Часть из тех осужденных мы посылали сюда, вниз именно для того, чтобы они попробовали нам принести образцы оригинальной Материи адинатоса.
— Принесли?
Быть может, мы бы больше узнали из наблюдений за переходными формами, за тем фронтом столкновения Форм, который должен разлагать керос до самых костей, там, на Земле, на границе их плацдармов, где земные Субстанции сворачивают к арретесовым Формам, а не наоборот. Когда чувства отмечают нечто больше, чем полный хаос.
— Когда мы подходили за Марсом к их флоту…
— Флоту, говоришь. И уж наверняка хорошо помнишь, что видел флот.
— Нууу…
Нумизматик указал пальцем на дно кратера.
— Скажи, что ты видишь.
— Адинатоса.
— Нет. Скажи, что видишь.
— Облако пыли.
— Разве это пыль? Разве это облако? Скажи, что ты видишь.
— Нечто, что выглядит, как облако пыли.
— Ты думаешь: пылевое облако похоже на это. Но раньше, отступи на шаг раньше от этой мысли — скажи, что видишь.
— Не знаю!
— Как ты не можешь знать, что видишь? Ослеп?
— Не могу назвать!
— Почему?
— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Никогда раньше не видел, так что, могу только сравнивать. С чем могу ассоциировать. Туча пыли.
— Но ведь назвать можешь. Как ты называешь то, чего раньше никогда не видел и не можешь описать?
— Арретес. Если не могу описать…
— Ты видел когда-нибудь подобный камень? Откуда тебе известно, что это камень?
— У него форма камня.
— Ага! А вот это?
— Понял. Это не имеет формы.
— Что было пред Формой?
— Хаос.
— Так каково единственное имя всего того, что по-настоящему чужое?
— Хаос.
— Что ты видишь?
— Хаос.
— Что видишь?
— Хаос.
— Что видишь?
— Хаос, хаос.
Басовый стон на мгновение затих, после чего раздался снова.
Доулосы принесли на террасу поднос с пирожками, фруктами и вином. Гегемон снял около-шлем и положил его смотровой площадке стены, между кубком и кувшином.
— Не понимаю, как может существовать полностью аморфная Субстанция.
— И не может. Он обладает Формой, своей Формой. Просто, мы не в состоянии ее распознать. Погляди на небо. Если бы родители тебе не рассказали, знал бы ты, что эти несколько звезд — это Орион?
Гегемон выпил, снова долил себе вина.
— Гмм. Если мы не в состоянии увидеть их Форму… Откуда же нам известно, замечают ли они нашу?
— Это нам неизвестно. Но, — Нумизматик снова поднял палец, криво усмехнулся, — это они к нам прибыли.
Мрачный стон опал еще на половину гармонии. Зазвенели миски, кувшины и кубки.
— И все же, — отозвалась Хиратия. — Я же слышу в его голосе тоску, страдание, злость, печаль.
— Это не его голос. Тебе только кажется.
— Клавдий тоже это слышит, — упиралась ритер. — В следующий раз он привезет лиру, так что можно будет сыграть; в этом есть какая-то мелодия; сыграет, тогда сам убедишься.
— Фукидид Третий, Готские войны. Той ночью Замас и Илоксас по прозвищу Еуэксис решили неожиданно атаковать лагерь готов. Сняв тяжелые доспехи и покрыв лица грязью, они прокрались со своими людьми через болота. Никто их не заметил. Они уже видели костры неприятеля, слышали их голоса. Услышали они и песни, которые пели ночью варвары, чтобы не поддаться сонливости. Замос с Иоксасом, понятно, не понимали тех диких баллад, тем не менее, их сердца задрожали в холодной ночи, и воины заплакали беззвучно в темноте. На рассвете, когда Замос подал знак, они налетели на готов, которых застали врасплох. Хроники не упоминают, чтобы кто-то из варваров выжил.
— Есть!
Хиратия бросилась к машине, в скрежете и грохоте опуская длинный помост.
Назад он уже шел медленнее. Был голым, под натянутой кожей четко выступали ребра. При этом он останавливался, сгибался в половину, плевал и кашлял. От аэромате не осталось и следа. Волосы были всклокочены, на руках кровь. В левой руке он сжимал стилет с пламенным лезвием.
Спрыгнув со ступеней на террасу, долгое время стоял и шумно дышал, втягивая в легкие теплый аэр. При этом переводил дикий взгляд с гегемона на Хиратию, затем на Акера и назад. Пальцы на рукояти стилета были сжаты настолько сильно, что дрожала вся рука.
Софистес внимательно осмотрел тело Бербелека. Смена пигмента на левом бедре, дополнительная кость над правой ключицей и небольшой язык пламени, дрожащий на лбу — но это и все.
Гегемон сделал шаг к землянину, искры возбуждения с шипом стреляли под этхерным доспехом.
— Ты видел его, эстлос? — атаковал он. — Как выглядит? Ведь хоть что-нибудь сказать можешь? Он хоть тебя заметил? Эстлос!
Бербелек замахал руками, в том числе и той, что со стилетом. Все отступили на шаг. Но перед тем он успел зацепить краем ладони о около-плечник Хириатии, из раненной руки брызнула кровь. Похоже, Бербелек этого вовсе не почувствовал. Он засмотрелся на гегемона, наморщил брови, замигал. Открыл рот, только не издал ни единого звука.
Акер Нумизматик медленно подошел к нему, положил искривленную артритом ладонь на плече высокого мужчины.
— Спокойно, — шепнул он. — Потихоньку. Все вернется. Ты все вспомнишь. Слова в тебе, память в тебе, в тебе же и эстлос Иероним Бербелек, вернется. Пошли.
Эстлос Бербелек гневно дернулся. Дрожь охватила все его тело, вибрации достигали пика резонанса. Бербелек еще раз шевельнул губами и заорал:
— Сто девяносто четыре! Сто девяносто пять! Сто девяносто шесть! Ну, чего стоите? Пускай кто-нибудь меня осмотрит! Есть у вас здесь какой-нибудь демиургос сомы? Или, хотя бы, медик? Омиксос, в квартиру, сейчас упаду с ног. Налей мне этого вина. Когда Ведьма возвращается в Лабиринт, послезавтра? Что за дело с этими часами? Ты, старик, кто такой, как зовут?
— Акер Нумизматик, господин, софистес Лабиринта, у твоих ног.
— Вот теперь пришло время на вежливости. Эстлос Иероним Бербелек, Стратегос Луны. Чувствую, сейчас вырву, видно, что-то там глотнул, чувствую, как шевелится в желудке. Еще вина. Акер, расскажи мне все, что о нем узнали, и все, о чем только догадываетесь. А теперь отодвинься. О Боги, какое же дерьмо…
* * *
— Госпожа.
— Встань.
Встает.
Земля, зеленый лампион, висит над самым Лабиринтом, над огненной живой изгородью и под спиральной вечно-макиной, точно напротив пана Бербелека; он поднялся, откинул голову, поднял глаза и теперь мигает, наполовину ослепленный. Это его раздражает, он кривится в гневной гримасе, дергается в потоке света, словно пришпиленное к матовому полумраку насекомое.
— Спокойно. Покажись мне. Так. Вижу, не осталось и следа. Ты именно тот, кого мы искали, Иероним.
— Моя цена тебе известна.
— Не бойся.
Пан Бербелек издевательски смеется.
— Присядем. Я всегда любила пруды, предпочитая их ручьям. То, что неподвижно, в большей степени остается собой, чем находящееся в движении. Не желаешь ли прогладиться? Это пуринический гидор, выпей.
— Уже пил.
— Ты сопротивляешься, это хорошо. Знаешь, что это было первым, что обратило ее внимание.
— Шулимы?
— Да. Легенда о стратегосе, что сломил морфу могущественнейшего кратистоса Земли. Ведь если кто-либо подобный не устоит под Формой арретеса, если он не нанесет удар кратистосу адинатосов — то кто?
— Ты. Другой кратистос.
— Ах.
— Только вот ваша жизнь слишком ценна, правда?
— Я. Ну да, естественно, встану на битву. Но знаешь, каковым будет мое сражение: Форма против Формы. В этом меня никто не заменит. Но кто-то должен приблизиться и уничтожить Материю.
— Нам не известно, умирают ли они вообще.
— Но, наверняка, существуют, раз существуют; и не существуют, раз не существуют.
— И мы не знаем, имеется ли здесь только один кратистос.
— В этом мы тоже можем быть уверенными. Мои астрологи следят за движениями планет. Ведь антос Арретеса искажает и Форму этхера, при этом меняются эпициклы небесных тел. Таким образом астрологи прослеживают перемещения их флота по звездному небу. И имеется только один фокус возмущений небесной гармонии.
— Их там может быть двое, трое.
— Два кратистоса в одном и том же месте? По определению — они не были бы кратистосами. Так или иначе, тебе нужно будет убить Самого Могущественного.
— Возможно, второй высадился на Земле.
— Это был первый вопрос, с которым я послала туда Лакатойю. Проверить дальность, силу и скрепленность в керосе плацдармов арретесов на Земле. Явно, что они высадились там значительными силами, не исключаю демиургосов и текнитесов, но никакого кратистоса с ними нет. Просто — просто они обживаются.
— Табак.
В этом пруду живут маленькие пырыбки с ярко мерцающей чешуей. Пан Бербелек следит за их совместными перемещениями, за танцем небольшой стайки. Форма волны подводных огоньков и ее скорость соответствуют высказываниям Госпожи. Как только она замолкает на длительное время, пырыбки застывают в бесцельном дрейфе, и стайка распадается на десятки отдельных струек жара.
— Когда атакуем?
— Когда я буду уверена в победе.
— Он сильнее?
— Такое возможно. Но проблема в том, что, как бы не маневрировать, сколько бы гиппырои я не выставила, и сколь великий стратегос нас бы не вел — в космосе, на небе я одна не окружу адинатосов, чтобы они не смогли сбежать из-под моей морфы. Их необходимо замкнуть, по крайней мере, с четырех сторон.
— Если бы я…
— Если они сбегут из-под людского антоса, ты ничего не сделаешь. Возможно, единственный твой шанс — это удар, нанесенный именно под Формой жизни и смерти, хрупкого тела и драгоценной крови.
— Так что?
— Именно такой была вторая цель Шулимы: деликатно проверить готовность других кратистосов к участию в наступлении против адинатосов. Ты должен понимать, насколько сложная и рискованная такая миссия. К Шулиме отнесутся серьезно, зная лишь то, от кого приходит, кто она такая; а как только узнают — ее убьют еще до того, как она успеет что-либо сказать.
— Из этого делаю вывод, что особых успехов она не достигла.
— Ты должен понять натуру ситуации. Это гордиев узел, которого не разрубит никакой Александр. Кратистос, покинувший Землю, после возвращения должен будет заново сражаться за каждый пус кероса, захваченного в короны соседей сразу же после отступлению его короны. Короли и народы его земель падут жертвой соседних властителей и цивилизаций. Так что нечего и думать о таких договорах, клятвах, перемириях — таков естественный порядок вещей. Гляди, как вода стекает вниз и заполняет пустые углубления; так сила заполняет всяческий недостаток силы, то есть — слабость. Никто из кратистосов добровольно не отправится в Изгнание, только лишь потому, что звезды, аккурат, чуточку изменили свои пути на небе.
— Но если бы ты им сказала, как ситуация выглядит на самом деле… Сказала уже кому-нибудь из них?
— Пока что я запретила ей выдавать свое тождество. А как ситуация выглядит на самом деле, мой дорогой Иероним?
— Форма человека может поддаться уничтожению. И не будет больше людей, одна сплошная какоморфия.
— И это должно было бы их встревожить?
— Не смейся. Тебя же это тронуло.
— За этот крик заплатишь мне кровью. Ох… Тронуло ли это меня? Это в мою корону они вторглись. Я защищаюсь. Так что да, это меня тронуло.
Кровь расплывается в хрустально прозрачном гидоре тяжелым, мясистым красным пятном, как будто бы это некий живой организм со средины выедал внутренности Воды. Красные щупальца чудища гонятся за жар-рыбками, а поскольку Госпожа молчит, багрянец догоняет и поглощает некоторых из них.
— Для начала, у тебя есть Король Бурь, — отдышавшись, говорит пан Бербелек.
— Для начала.
— И, возможно, Урвальд из Земли Гаудата.
— Возможно.
— Наверняка, Шулима установила какие-то контакты. Я знаю, что разговаривала с Чернокнижником.
— Ты все еще не мыслишь, как стратегос. Допустим, каким-то чудом я соберу этих несколько кратистосов, и вместе мы вдавим адинатосов в керос. Что увидят остальные кратистосы?
— Лунную Ведьму во главе могущественного союза. Да, ты права, Седьмая Война Кратистосов.
— Я же говорила: гордиев узел.
— Тогда чего мы ждем?
— Оказии. Исключительного момента, стечения обстоятельств, которое всех застало бы врасплох. Когда живешь тысячи лет, начинаешь ожидать неожиданного; в конце концов, любой шанс придет к тебе по собственной воле и спокойно положит тебе голову на коленях. Нужно только терпеливо ждать.
— Ты говоришь о десятках лет.
— Да.
— Или сотнях.
— Да.
— По-моему, я знаю третью цель Шулимы: продолжать поиски, поиски моих преемников.
— Иероним, Иероним.
— Вы такие ужасно терпеливые, готовите оружие, не зная, а воспользуетесь ли им вообще; этот или только пятый, десятый, сотый, лишь бы иметь кого-нибудь под рукой, когда шанс наступит; а тем временем: острить его и чистить, чтобы не заржавело. А если я не захочу ждать? Собираешься пленить меня здесь? Что? Я обманулся бы и поверил тебе. Ты можешь иметь стратег оса, а можешь — послушного пса, но не того и другого в одной Форме. Так на что рассчитываешь? О, вне всякого сомнения, она твое дитя, Жестокая Мать, несколько более слабым, но верным. Я знаю вас. Познал вас.
Ее кожа в прикосновении удивительно холодная; это нормальная температура человеческого тела, но на Луне застает врасплох, словно обжигающий лед.
— Откинь голову, гляди вверх, разве тоска не сжимает твоего сердца от одного только вида? Ох, ведь ты знал, что придется заплатить за каждое мгновение гордости.
Бешеный осьминог крови атакует пырыб; багровое чудище мутит пруд, эта вода уже не чистая, кровь стратег оса в кружении антоса принимает форму ворожбы — вот чей только это антос, кому ворожит, зачем эта жертва…?
— А теперь уже иди, иди, затеряйся в Лабиринте.
Идет.
* * *
Поскольку ритуал является самой сильной формой, двор имел вид треугольника. Звери выходили с севера, танцоры ожидали под южной стеной. Их натертые горячими маслами тела лоснились в блеске вечномакины, приводящей в движение эту часть Лабиринта. Пан Бербелек приостановился на мгновение на второй террасе, под алыми арозами сада, проплывавшего как раз над двором. Публика свистела и хлопала в ладоши, когда танцоры перескакивали над страшными животными и заново организовывались в новые формации еще до того, как чудовища успевали снова набрать разгон. Играла музыка. Пан Бербелек нервно царапал шрам на шее; прикосновение кируффы, пускай и сотканной из легчайшего земного шелка, к тому же и не застегнутой, раздражал распаленную кожу. Продавец жар блок убрался с дороги, лишь только перехватил его взгляд. Пан Бербелек шел в туче холодного гнева; бродячие собаки, о которых он даже и не подумал, чтобы отогнать их пинком, убегали, скуля, будто их ударили. На третьей террасе происходили танцы другого рода, хотя и под ту же самую музыку. Здесь он тоже приостановился — эти движения и ритм были ему незнакомы. Лунные обычаи сохранили в себе нечто из натуральной дикости и жестокости, которые предшествовали времена цивилизации и кратистосов, и следы которых невозможно стереть из Формы человека. В тени, под деревьями, продавцы разливали в этхерные кубки и чаши пылающее вино. Здесь, в свою очередь, на мягкой траве и теплой земле, танцевали босиком под мелодии флейт, барабанов и китар. Какое-то торжество, свадьба, рождение, молитва Госпоже, праздник плодородия? Распознать не удавалось, он был здесь чужим. Светловолосая лунянка в непристойно короткой юбке, открывавшей чуть ли не половину икры, протанцевала к пану Бербелеку, присела в легком реверансе, заговорщически улыбаясь, и потянула его в центр круга. Это было настолько неожиданно и настолько не соответствовало его нынешней морфе, что он инстинктивно поднял руку для удара, но с огромным усилием сдержался. Женщина показала ему движения, повела под музыку, в какой-то степени даже навязала ему собственную Форму, что Иероним даже ответил сухой усмешкой на ее улыбку. Они лавировали между других танцоров. Женщина присматривалась к землянину с возбуждающей наглостью — широко раскрытые, немигающие глаза и таинственная усмешка. Через минуту пан Бербелек уже перестал отсчитывать шаги и отмерять про себя ритм. Вокруг ее левого соска кружил этхерный перстенек, в столкновении с белым шелком кируффы издающий протяжный свист и пробуждающий в ткани волны невидимых искр, дополнительно раздражавших кожу Иеронима. Потом они пошли под пепельные деревья, где он выпил пламенного вина. В медленно вращавшемся кратере кубка смешивались жидкость и огонь, не до конца различимые, так что Иероним до конца не был уверен, что же стекает по его гортани. Он даже не вспотел. И тут дрожь прошла по его спине. Светловолосая лунянка прильнула к его боку, поцеловав его в щеку, еще до того, как он успел повернуть голову, подняла к своим устам его руку и укусила в запястье, тут же присосавшись к ране. Пан Бербелек повалил женщину на землю, облил огнем. Та лишь усмехалась, облизывая губы.
— Она пометила тебя, вошла тебе в кровь, всегда вас узнаю, ты умрешь ради нее.
Пан Бербелек пнул ее и, не оглядываясь, ушел.
Та что-то еще кричала вслед, но он не понимал слов, искаженных лунным акцентом.
На четвертой террасе было немного людей, здесь уже начинались лабиринты жилых беседок. Музыка осталась за паном Бербелеком, он стряхнул с себя ее форму. Начал шепотом ругаться по-вистульски. Замолк, лишь прижав раненное запястье к губам — намерение было другим, но точно так же пил горячую кровь; соленая, железистая мазь клеилась к языку. Нет, теперь уже поздно, яда Иллеи не отсосешь. Он шел, глядя на небо, пытаясь выстроить в голове спутавшиеся созвездия вечномакин по отношению к Земле и пытаясь вычислить, где, в связи со всем этим, находится теперь Амазонская Спираль, квартал в четвертом Лабиринте, где своей рощей владеет Омиксос Жарник — ибо именно там остановился пан Бербелек на время визита у Иллеи Потнии. Или, возможно, до конца жизни. Плененный! Стратегос Луны, ха-ха! Он сплюнул кровью.
Пляски небесных перпетуа мобиле окончательно закружили ему голову, присел в первой из открытых беседок. В их заросших паровыми вьюнками стенах были оставлены отверстия для каменных блоков с вырезанными на плоской вершине шахматными досками; фигуры ждали, расставленные на своих позициях. Это был Лабиринт Шахматистов. Едва пан Бербелек присел, в отверстии над каменной доской появилась худая детская рука. Иероним поколебался, но сунул руку в карман и бросил мальчишке (а может и девчонке) самую мелкую иллейскую табличку.
В шахматы можно играть двумя способами: с противником или с его фигурами. С противником играют лицом к лицу, человек против человека, воля против воли, расположение фигур в этом случае представляет собой лишь отражение степени подчиненности одной формы другой. Понятно, что разум и опыт играют свое значение, но они остаются на втором плане, не они решают.
Но можно играть против фигур, против абстрактной стратегической проблемы, представленной перед тобой на шахматной доске — неважно, кем, возможно, что и никем, миром, с превратностями которого сражаешься вслепую, не спрашивая о Причине и Цели. И в игре по этому, другому способу, значение имеет только разум; таким путем раб может победить кратистоса. Посыльный бегал в лабиринте шахматных беседок, перенося ходы с разделенных между собой досок. Партии складывались, вероятнее всего, в соответствии с системой занятых мест и актуальной конфигурации сопряженных с ними вечномакин Лабиринт. Наверняка партнеры в игре менялись между очередными партиями. Прижав амулет к носу, пан Бербелек легко выиграл первые две партии; в третьей пошел на уничтожение, приканчивая противника в зажиме между двумя эле фантами; в четвертой белые сдались ему еще в дебюте; пятая партия была самой сложной: оба игрока действовали чрезвычайно осторожно, многократно страхуя каждую фигуру и выстраивая многоэтажные ловушки; пан Бербелек забылся в игре, он забыл про горящие раны, про страшную Госпожу и нечеловеческую Форму, Искривляющую мир — вновь перед собой он видел лишь чистую и ясную стратегическую проблему, вызов для ума и увлекательную красоту логической конструкции, именно такую красоту он обожал, именно такую красоту творил, четкое и блестящее ваяние внутри собственного разума, логичные меканизмы неизбежной победы; победил он и теперь; а шестая партия — очередная безжалостная резня.
Посланец в седьмой раз вытянул руку (интересно, это тот же самый ребенок?), но пан Бербелек уже не нашел в кармане табличек. Вновь он поднес к ноздрям белую трубку, оперся о скелетную стенку, украшенную раскаленными вьюнками, откинул голову. Земля засветила прямо в глаза. Луна пролетала как раз над Азией, лохмы серых облаков заслоняли Дзунгуо. Посланец вернулся непрошенный, бросил на шахматную доску свернутый листок: Вызов от мастера Геминеса, личный реванш, приглашение Незнакомцу. Беззвучно засмеявшись, пан Бербелек спрятал его в карман.
Можно играть двумя способами, и хорошо еще, что вовремя вспомнил, что стратегос — это некто больший, чем только вождь с победной Формой порядка, отваги и подчинения. По сути своей, стратегос разыгрывает битвы всегда в одиночестве, в своей голове, сам с собой, и именно там либо побеждает, либо проигрывает. Любая проблема, когда она извлечена из чужой морфы и заново составлена в собственных мыслях, может быть решена и преодолена — как и любая шахматная атака этих невидимых игроков. Неважно, с кем здесь он играет, мог бы играть даже с Госпожой, и тоже бы победил.
Поочередно он коснулся своих шрамов, словно выполняя очищающий ритуал, молитвенный жест — сломанный крестьянский крест. Все в последнее время проливают и сосут его кровь, словно из жертвенного вола. Неописуемый людскими словами аромат амулета прожигал мозг пана Бербелека. Глаза наполнялись слезами, он замигал, зеленое пятно расползлось по черному небу. Ну, и скажи мне, Иероним, откуда у тебя эта печаль, откуда этот гнев, почему так бесишься? А на что ты рассчитывал? Не веди себя словно ребенок. Никто тебе ничего добровольно не подарит. Понятно, что ты не можешь верить ни Иллее, ни Вечерней Госпоже. Врагами являются все, разница состоит лишь в том, что некоторых врагов уничтожают, а других используют для уничтожения первых. Поставь перед собой цели и вычерти план. Нечто, что одинаково хорошо сработает под любой Формой. Ты же можешь это сделать. И не раз это делал. Ты для этого создан, это лежит в твоей природе. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать; отлично. Вот что представляет собой головоломка. Сейчас же…
Кто твой наибольший враг?
КАК СТРАТЕГ
— Вызов, перед которым мы стоим, по сути своей, сводится к одной проблеме: каким образом заставить выступить против адинатосов всех кратистосов Земли, причем, не под твоим командованием, а по их собственной инициативе. Выступить должны все, во всяком случае — большинство из земель тесного раздела кероса: из Европы, Азии, северной Африки. Анаксегирос и Урвальд приветствовались бы, но их участие совсем не обязательно: они безопасны в своем удалении, и в этом своем отдалении они не угрожают немедленным заполнением пустоты после чужих аур. И командовать не можешь ты сама или кто-либо зависящий от тебя непосредственно, чтобы это, ни в коем случае, не выглядело попыткой навязать твою волю. Собраться они должны самостоятельно, словно пыровник, спонтанно спускающийся по орбитам ураноизы. Что-то должно их привлечь, какая-то цель. Тогда задаем себе вопрос: какие примеры подобных событий известны нам из истории? Ну, хотя бы события, которые привели к твоему Изгнанию. В какой-то момент против себя ты имела всех; во всяком случае, никто не занимал открыто противоположной позиции. Они объединятся, когда почувствуют, что угроза направлена непосредственно против них. Это очевидно. Но очевидным является и то, что мы не можем ждать того, когда адинатосы зайдут настолько глубоко, что какоморфия сделается на Земле всеобщей угрозой. Да, ты права, я не могу ждать. Поэтому, отнесись к моему нетерпению, как к своему неожиданному шансу; хотя, ведь ты же его ожидала, правда? Итак. Итак, сделать необходимо следующее: однозначно соединить присутствие адинатосов в земных сферах с опасностью, которую кратистосы осознают, и которая уже их касается. Чтобы они не могли выступить против одного, одновременно выступая вместе против другого. Затем — затем спровоцировать взрыв этого пыровника. Как это, к примеру, происходит, что огненные ливни никогда не падают на Лабиринт и другие населенные земли Луны? Ты посылаешь астромекаников, чтобы те зажигали фальшивые пыровники на менее стабильных орбитах этхера. Огонь спадает на и так уже испепеленные пустоши и на рассадники анайресов. Табак. Ты не спрашиваешь, потому что знаешь, кто является наибольшей из уже существующих угроз для Могуществ и на кого пролить огненный дождь. Я ведь не забыл. И знаешь, что здесь я ни перед чем не отступлю, поскольку это сильнее любой присяги. Мне это удастся. Не может не удаться. Я это сделаю, и не спрашивай: как. Ты же знаешь, что я умею разыгрывать такие игры. Это неправда, будто вы не искали стратегоса. Вам необходим стратегос. Стратегос — это ваш единственный шанс, холодные и безличные интрига с обманом, не основанные на могуществе твоей морфы, не запятнанные твоей морфой. Армия против армии, народ против народа, порядок против порядка. Будет достаточно, что передо мной откроется оказия. Будет достаточно, что ты спустишь меня с поводка. Так что спусти меня с поводка.
Читать бесплатно другие книги:
