Иные песни Дукай Яцек

Племя называлось Н’Зуи, и Форма его охватывала длинные, иссохшие конечности, кожу, черную и блестящую, словно погруженный в жиру уголь, и практически безволосые, высокие черепа со странными углублениями над лбом. Возле водопоя, сидя полукругом на корточках на краешке не затоптанной травы за поворотом Тракта, под одинокой ратакацией, ожидало пятеро воинов Н’Зуи: один старый и четверо молодых.

Когда белые подошли к дереву, все они поднялись. Папугец быстро заговорил на племенном диалекте. Старик был шаманом, а воин с набедренной повязкой из кожи мантикоры — вторым сыном вождя, именно он будет вести переговоры. Звали его Н’Те, что означает: Тот, Кто Откусывает. Воин широко оскалился на слова Папугца.

— Он спра-прашивает, кто ва-ваш во-вождь.

— Шулима уже вела с ними… — начал пан Бербелек, только заканчивать не было смысла, форма установилась и без его участия: Папугец, уже переводя вопрос, глядел на него, остальные тоже инстинктивно глядели на Иеронима; и Тот, Кто Откусывает прочитал все это безошибочно, становясь напротив пана Бербелека. Остальные отступили на шаг. Иероним знал, что нет смысла противиться морфе ситуации, впрочем, она представляла собой всего лишь последствием случившегося на базаре. Рикта оставалась у него в руке, сейчас ее оставалось лишь поднять.

Он откинул капюшон, открывая лицо; ударил риктой по бедру. Шаман завыл, укусил себя в ладнонь и направил окровавленные пальцы в сторону пана Бербелека. Н’Те оскалился еще сильнее. Он указал на землю между собой и паном Бербелеком. Они присели на корточках, Папугец сбоку. Переговоры начались.

Пан Бербелек затребовал сто восемьдесят воинов: в качестве носильщиков, погонщиков животных, следопытов и охотников, для лагерных работ и для войны, если случится такая необходимость — на срок от трех до пяти месяцев. Н’Те потребовал по одной золотой драхме на каждого воина за один месяц. Бюджет джурджи позволял подобные расходы, но первое предложение, естественно, никто никогда и не принимает. Где-то через четверть часа торгов Папугец даже сделался лишним; пан Бербелек и негр общались, поднимая вверх выпрямленные пальцы, рисуя черточки на земле и покачивая головами. В конце концов, договорились о ставке в полторы драхмы за каждые три месяца на голову. Они сплюнули и притоптали слюну.

Пан Бербелек поднялся, распрямил спину. Собственно говоря, он остался один, даже Шулима ушла. Папугец обсуждал с Н’Те какие-то мелочи.

— Кто их поведет? — спросил Иероним. — Мне хочется иметь кого-то, кто бы непосредственно отвечал за воинов.

— Он.

— Кто?

Папугец указал на Н’Те. Тот, Кто Откусывает закивал головой, словно понимая их слова. Значительным был сам факт, что он не поднялся, оставаясь на корточках и глядя снизу. Пан Бербелек поднял свою палку. Негр хлопнул в ладоши, раз и еще раз. Я принимал и более сомнительные присяги, подумал Иероним. После чего направился в сторону города.

Алитея с Клавдией давно уже потеряли всяческий интерес к переговорам. Перейдя на другую сторону Тракта, они игрались рукатами, безуспешно пытаясь извлечь из бичей эффектные звуки. К этому присматривались, время от времени покатываясь от смеха, Антон и два доулоса Веронов — пока Клавдия случайно не ударила одного из них. Потом началась погоня с криком и смехом, девушки потеряли свои шляпы, запачкали юбки. Над ними и сзади по юго-восточному склону Седла Эбе вздымался золотой город, растворяющаяся в вечерних сумерках Ам-Шаса, пока еще залитая лучами Солнца, прячущегося за Тибецкими Горами — террасы над террасами, на них толпящиеся без какого-то особого порядка одно— и двухэтажные квадратные здания, стены и крыши которых в это время слепили золотым сиянием. На вершине зиккурата святилища Нджад запылал огонь: жрец только-только съел сердце сегодняшней жертвы. В окнах сотен домов загорались огни. Дети пастухов перегоняли скот от водопоев в загоны. Полголые и совершенные голые негритянки различных морф возвращались от верхних источников, разнося по городу кувшины и тыквы с водой; их голоса разносились вместе с течением реки: непонятное чирикание полудюжины диалектов. Мимо Иеронима пробежала Алитея, грозя рукатой хохочущему Антону — продолжение их забавы. Даже зарж как будто сделалось меньше. Солнце спряталось за кривым склоном горы, и тень постепенно выливалась на Аль-Шасу словно холодная кровь из разорванной артерии богини Дня. Меланхолическое предчувствие стиснуло сердце пану Бербелеку: слишком спокойная, слишком прекрасная сцена, слишком много здесь беззаботности и теплых красок. Именно такие мгновения мы вспоминаем, жалея о том, что навсегда утрачено.

* * *

В каждую крупную охотничью экспедицию весьма разумно брать с собой медика, тем более — на джурджу, поэтому Ихмет нанял в Александрии одного из самых опытных, старого аксумейца с негритянской морфой, демиурга тела Мбулу Когтя. Мбуле, якобы, было уже больше сотни лет, но вел он себя как весьма живой старичок, что прекрасно свидетельствовало о силеего Формы. Каким-то сложным для объяснения способом уже в первый день он подружился с девушками. Во время перелета на свинье он забавлялся, разрезая себе пуриническим ножом предплечье, ногу, стопу и объясняя внутреннее строение человека; девицы кривились с отвращением и вроде бы отворачивали головы, тем не менее, увлеченно глядели, под конец, когда врач заживлял раны, даже смеялись. Разговаривал он на плебейском греческом. Среди всех участников джурджи он был единственным, кто был бы ниже пана Бербелека по росту.

Именно Коготь — не Зайдар, не Папугец, не Шулима или Ливий, но старый медик — принес сведения, которые стали решающими для выбора маршрута.

— Марабратта, тут, — клюнул он кривым пальчиком в черно-белую карту. — Дальше на пятьсот стадионов вдоль Сухой и на юг. Понятно, что за границами Сколиодои, но видно с верхушек деревьев. Клянется, что это город.

— Город в Кривых Странах?

— Да.

— И кто же его построил?

Мбула приложил ладонь ко лбу, что в низких кругах соответствовало пожатию плечами.

— В Сколиодои живут какие-то люди? — удивился эстлос Ап Рек.

— По самому определению, раз там живут, то людьми быть никак не могут, — буркнул Гауэр Шебрек.

Зайдар склонился над картой.

— Марабратта… Катамуше… Абу-Ти… Ты эти земли знаешь?

— Зн-наю. Н-но за Марабрат-той никогда не был.

— Кто был?

— Н-н-не зн-н-наю. Н-н-никто.

— Ну а этот твой вольноотпущеник? — обратился нимрод к медику. — Откуда он там взялся? Он пойдет с нами проводником? Золото в зубы и пошел. Так как?

— Нет. Никогда. Полгода он потел песком, вместо слюны — болотная жижа, в форму только-только вернулся. До сих пор еще срет камнями, и ржавчина с него сыплется.

— Напрасные свидетельства дают глаза и уши человеку с варварской душонкой, — буркнул пан Бербелек. Он огляделся по веранде постоялого двора. — Все? Хорошо. Третий день в Ам-Шасе, теряем время. Что решаем? Марабратта? Так? И ладно. Ихмет, Марабратта. Папугец, беги за Н’Те: завтра на рассвете, за водопоем. Упаковаться, расплатиться, лечь пораньше. Так, эстле?

Юстина Верона подкурила никотиану от дрожащего пламени свечи.

— Мне бы хотелось узнать, — сказала она, выпустив изо рта темный дым, — кто и когда сделал тебя стратегосом этой джурджи, эстлос.

Пан Бербелек подошел к ней, вынул из ее пальцев никотиану, затянулся. Марк Вероний сидел с другой стороны от жены, Иероним глядел ему прямо в глаза, когда сбивал пепел на глиняный пол веранды.

— Ты, эстле, — ответил он, не отводя взгляда от пожилого мужчины. — Именно в этот момент.

— Да что это… — вспыхнула Юстина, схватываясь на ноги.

Пан Бербелек остановил ее на половине движения, положив ладонь ей на плече. Та снова уселась. Иероним склонился над ней; эстлос Марк был на линии глаз сразу же за эстле Юстиной.

— Ты желаешь, что бы я вас повел?

Та пыталась искать поддержки у других, но не смогла даже отвести взгляда, лицо пана Бербелека находилось слишком близко. В нем не было угроз, не было в нем и издевки, он не улыбался, глядел на Веронов спокойно, чуть ли не дружески. Она не могла сказать «нет».

Юстина кивнула.

Иероним отдал ей никотиану.

Когда он уже возвращался к столу с картами, то заметил Абеля. Скрытый в тени сын стоял в дверях, ведущих на веранду. Подсматривает за мной, подумал Иероним. Хорошо это или плохо? Ведь Абель именно этого и хотел: унаследовать морфу. И действительно ли зависимость эта действует в обе стороны? Ну на кой ляд мне эта чисто театральная власть? Я вовсе не желаю управлять джурджой. Но я знал, ожидал того, что он будет смотреть… как раз это так и развивается, подкармливает само себя, незаметно вырастает с самых банальных вещей: инстинктивное движение тела, быстро сказанное слово, непродуманная реакция, рикта вверх, приказ из моих уст — вот они и глядят на меня, ожидая следующего, потому я и веду себя так, как требует форма ситуации; Папугец, тот шорник, а раз они — то и Н’Те, а раз он — то и эстле Юстина, а раз она — то… то… — именно это и есть твоя жизнь, стратегос Иероним Бербелек.

— Мы не делаем вещей, которые желаем, но только те, которые свойственны нашей натуре, — буркнул он по-вистульски.

— Что? — поднял голову Зайдар.

— Ничего, ничего… Ты уже подсчитал, сколько дней?

Позднее, когда над Ам-Шасой взошел розовый полумесяц, и на веранде остались только пан Бербелек, Тобиас Ливий и Мбула Коготь, которые втроем пыхали из глиняных трубочек местный вид хердонского зелья и пили так называемое «горькое золото» — спиртной напиток, ферментируемый из золотистых садарийских трав — и паршивое местное пиво, тогда Абель появился снова. Иероним, не говоря ни слова, подал ему бокал. Абель уселся под стеной, сохраняя дистанцию. Эстлос Ливий развлекал пана Бербелека историями, которые сам слыхал у римского посла: о все более многочисленных проходящих через Царства джурджах (как раз одна такая вышла из Ам-Шасы на южный тракт); о привозимых охотниками из Кривых Стран чудовищных трофеях, которые здесь, за пределами антосов цивилизованных кратистосов сохраняют гораздо большую часть своей оригинальной, невозможной в иных местах Формы; о непереводимых рассказах диких бродяг из первого круга, которые заражают паникой целые племена; о софистах из Эгипта, Вавилона, Сидона, Трита, Аксума, даже из Хердона и Земель Антиподов, стремящихся сюда, чтобы исследовать Форму Сколиодои; об атмосферных феноменах, время от времени вырывающихся из Кривых Стран и посещающих южные периферии Царств: огненных облаках на небе, о молниях, шагающих через пустыню на тысячепусовых лапах, о дождях, в каплях которых все живое растворяется будто разваренное тесто… Пан Бербелек выпытывал у Мбулы про город Сколиодои. Его вольноотпущенник, скорее всего, не был особо разговорчивым: Коготь мог повторить всего несколько фраз о «черных пирамидах» и «каменных деревьях света». Под конец Ливий заснул с головой на столе, поддавшись действию «горького золота». Медик оттащил его на кровать.

Абель задержал отца.

— Позволил бы ты мне хоть разок…

— Что?

— Мне хотелось бы самому командовать одной из охот. Проверить, способен ли я…

Пан Бербелек отрицательно покачал головой.

— Но почему?

— Не так, не так, — вздохнул Иероним. — Если бы ты и вправду был способен, то не спрашивал бы разрешения.

— А! Дурацкие афоризмы! Зачем мне с тобой ссориться и заводиться перед людьми, раз могу попросту спросить?

— Ну а если я разрешу тебе командовать, — пан Бербелек так произнес это «разрешу», словно проглотил некую гадость, — то, на самом деле, будешь командовать ты или я? — Он хлопнул сына по спине, криво усмехнулся. — Подсматриваешь? Подсматривай. А сам я, на самом ли деле спрашивал разрешения? Неужто ты думаешь, будто эстле Верона могла мне что-то запретить?

* * *

Первая зевра пана Бербелека звалась Ульга[11] (по бокам фиолетовые языки пламени, шея покрыта спиралями сочной зелени); вторая зевра — запасная — звалась Сытостью (алые зигзаги, белая грудь). Все верховые животные были маркированы с помощью пирморфинга своими именами на варварском греческом. Ульга оказалась великолепно сложенной, она чувствовала легчайшее напряжение мышц ног всадника, постоянно поворачивала голову, краем глаза контролируя его действия. Торговец из Ам-Шасы клялся, что охотники смогут даже стрелять, не спешиваясь. Нимрод Зайдар проверил это, как только они вышли из города, отъехав на подходящее расстояние от каравана, чтобы грохотом кераунета не посеять паники среди животных и людей.

В состав каравана входило восемь телег, которые тянули счетверенные упряжки ховолов; кроме них имелись три дюжины хумиев, на которых придется перегрузить наиболее тяжелый багаж, когда джурджа доберется до мест, которые не удастся преодолеть на телегах. В самом конце, в Кривых Странах, так или иначе, но все придется тащить носильщикам Н’Зуи. Зайдар, Папугец и Н’Те так подобрали маршрут, чтобы обойти джунгли и пустыни. До самой Марабратты они должны были ехать по саванне, по садаровым лесам, где росли одни только баобабы; по самому краю скалистой хамады. Они направлялись на запад и на юго-запад.

Первый день был днем установления ритуалов. Сто восемьдесят негров прибыло под Ам-Шасу, каждый с кожаным мешком за спиной, с треугольным щитом из ликотовой коры и буйволовой кожи и с тремя куррои, кривыми дротиками-копьями из кости хумия, немного похожими на гарпуны. Будучи связанными вместе, костистыми наростами наружу, они служили разрывающей плоть дубинкой, курротой; когда их метали отдельно, они были способны пробить газель навылет. Пан Бербелек не мог сдержать ироничной усмешки. Ведь это было войско, его войско — альфа и омега любого стратегоса. Негры ожидали, сидя на корточках, в предрассветном полумраке; над горизонтом можно было только ожидать появления багровой гривы Солнца. Н’Те поднялся, указал на Иеронима своими куррои и крикнул. Пан Бербелек подъехал поближе, сдвинув капюшон кируффы с головы. Папугец с остальными остался сзади, за телегами и животными; но сейчас важным было не содержание слов, их смысл не имел значения. Иероним подъехал с восточной стороны, чтобы Солнце находилось за спиной. Поднявшись в стременах, он указал риктой на Н’Зуи и перед собой, на запад. — Выступаем! — Все встали, не ожидая подтверждения приказа из уст Н’Те.

Понятное дело, это было только началом. В полдень, когда все сделали остановку на «час воды», один из воинов, что вел хумия от реки, споткнулся и налетел на разговаривавшего с Зайдаром пана Бербелека. Все было настолько очевидным, что Иероним с Ихметом даже успели обменяться веселыми взглядами, прежде чем пан Бербелек обернулся и перетянул негра рыктой по спине. Воин с воплем наскочил на Иеронима — хотел наскочить, но пан Бербелек не остановился, он уже встал лицом в лицо с Н’Зуи, что был выше его на пус, и вместо того, чтобы ударить, тот отступил на шаг, другой, третий; пан Бербелек наступал на него с каменным выражением на лице, указывая рыктой в землю. — Собака! — шипел он (а негр, естественно, слов не понимал). — Служи! — С пятым шагом он начал избивать воина палкой: по груди, по лицу, по спине, когда же вождь сгорбился, склонился и наконец упал на колени, пан Бербелек стукнул его по шее, поставил ногу в сапоге на затылок негра и прижал, вжимая голову того в землю. Когда он наконец отступил, Н’Зуи, не теряя время на то, чтобы отдышаться, хрипло завел какую-то песнь-литанию и начал отбивать перед Иеронимом поклоны. Пан Бербелек ушел, даже не обернувшись.

Той же ночью они впервые разбили лагерь. Пан Бербелек решил сражу же привить порядок на время угрозы, назначая десятую часть воинов для стражи, и группируя палатки в круге повозок. На самом деле, наибольшую угрозу наверняка окажутся ночные хищники, обладающие аппетитом на свежее мясо ховола, хумия или зевры, но Иероним уже включился в роль стратегоса Бербелека. Форма — она либо истинная, либо ее нет; не существует полу-Формы, «вроде бы Формы» — а слыхал ли кто-нибудь про стратегоса-оптимиста? Уж легче встретить трусливого ареса…

На второй день, когда они выехал за окружавшие Ам-Шасу деревушки, пастбища и возделанные поля, нимрод начал учить неопытных охотников пользованию кераунетом. Поутру они отъезжали от каравана на несколько десятков стадионов, там стреляли в деревья и камни. В отсутствии опыта обращения с пиросовым оружием, наряду с Абелем, Алитеей, Клавдией и эстлосом Ап Реком, признался и Гауэр Шебрек (Ихмет утверждал, что вавилонянин и вправду с кераунетом не был знаком).

Эстлос Ливий смеялся над тем, что теперь джурджи выглядели именно так: пикники для аристократии, которые никогда не нюхали пироса. На вторую ночь, возле костра, несколько разогретые «горьким золотом», они впали в болтливую форму. Тобиас признался, что пять лет провел в Римских Заморских Легионах. При этом показал морфинг на плече. Пан Бербелек понял, сколько сил требует от этого двадцати с несколькими годами юноши притворяться, будто бы он не понимает, кем является Иероним. Во всяком случае — не показывать этого ему прямо. Пан Бербелек записал: «Почему, когда я встречал их в салонах Европы, тех самых молодых аристократов, столь любопытных вкуса истинной, смертельной опасности, что высосали бы его даже из моего трупа — впрочем, именно это они и делали, почему тогда их морфа отражалась от меня словно зеркальная пустота в другом зеркале — теперь же я сам насыщаюсь ею без какой-либо умеренности, бесстыдно рассматриваю себя в их глазах — откуда пришла эта перемена?»

Ночи были очень холодными, настолько же, настолько дни были жаркими. Стоя в саванне напротив восхода Солнца, ты физически ощущал прохождение по ней, вместе с видимой волной света, невидимую волну разогретого воздуха. За эти несколько минут исчезал иней со стеблей травы, полностью изменялись краски земли и неба: совершенно неожиданно ты попадал в океан волнующегося золота, с набожно склоненной головой — в Африке нельзя глядеть в лицо поднимающемуся Солнцу, это земля богов огня и крови. У Н’Зуи имелись собственные талисманы, в их заплечных мешках были спрятаны уродливые идолы, и иногда на рассвете они вынимали их, чтобы те напились Солнца, когда его лучи несут наибольшую силу; затем они снова прятали их в темноту, ласково похлопывая каменных уродцев.

По большей части, их поведение следовало из дикости их морфы, до сих пор наполовину звериной; даже если описание поведения можно было как-то облечь в слова, все равно, людям цивилизованным его было трудно понять. К примеру, воины Н’Зуи не воспринимали приказов от женщин. Шулима, естественно, с этим справилась, а вот Алитея и Клавдия уже в первый день пришли к Папугцу и пану Бербелеку с жалобой.

Иероним только пожал плечами.

— Приказом нельзя завоевать уважения.

— Но если бы они хотя бы ставили воду там, где я показываю! — раздраженно фыркнула Алитея. — Плевать мне на их уважение, они и не должны меня уважать!

Пан Бербелек вздохнул, подкинул ветку в костер.

— Это дикари, дорогая. Видела ли ты когда-нибудь дикую женщину-воина? Или женщину — вождя? Нас цивилизация освободила от правления унаследованной морфы и дала власть над хиле, мир подчиняется нашей воле, решающей становится воля — они же, они словно животные. Их можно дрессировать, но сами они не могут переморфировать себя, посему никакая из их женщин не в состоянии взять себе Формы, которая бы дала ей власть над мужчинами; они и вправду являются «несовершенными мужчинами». Их демиурги даже не понимают, что они демиурги; текнитесов они убивают или делают шаманами; даже кратистосы варваров не обладают осознанием собственной морфы, их антосы — это ауры случайной дикости, усиленные отражения локальных деформаций кероса. Погляди на них, — указал он горящей веткой за пределы круга повозок, в тень, заполненную еще более темными тенями, откуда доходило стонущее пение и отзвуки тихих разговоров на скрежещуще-щелкающем языке. Сами костерочки Н’Зуи, малюсенькие, разжигаемые на сухом навозе, с зеленым и голубым пламенем, отсюда были не видимы. — Куда бы они не дошли, что бы не увидели, их невежество останется непоколебимым.

— Благодарствуем великодушно, — ответила Алитея с сарказмом. — А не мог бы ты им попросту приказать?

— Они ту же прибежали бы за следующим приказом. И так по кругу. Вы должны справляться сами. У вас есть Антон. Берите пример с эстле Амитасе.

— Вот именно. — Клавдия глянула на шатер Шулимы. — Ее они слушают. Как так получается? А?

— Потому что эст-тле Амитасе не женщ-щин-на.

Девушки удивленно уставились на папугца.

— Не можешь ты нам выдать, как сделал такое открытие? — фыркнула Алитея.

— Не женщина, так кто же? — Мужчина? Гермафродит? Ифрит? — смеялась Клавдия.

— Мах’ле, д-дочка бог-гини.

— И правда, очень удобно, — через какое-то время пробурчала Алитея. — А не могло бы, случаем, у этой богини быть побольше дочек?

На это пан Бербелек даже не улыбнулся.

— Зачем издеваться? Только в легендах боги рождаются от богов.

Алитея махнула рукой. Она устала, Иероним говорил ей не то, что хотела услышать. Пан Бербелек глядел на уходивших девушек с печальной задумчивостью. Быть может, отцовство вовсе даже не состоит в серьезном отношении к детям, с абсолютной откровенностью, быть может, он попутал формы.

Тем временем, Алитея и вправду чаще всего пребывала с Шулимой или же с Шулимой и Клавдией. В первую же неделю, когда джурджа тянулась через земли племен Н’Ёма и Беречуте, которые непосредственно граничили с землями Н’Зуи, поэтому эти народы имели длинную и кровавую совместную историю, и Папугец советовал избегать каких-либо встреч, даже самых невинных — в первую неделю никто не отдалялся от каравана дальше, чем на пару десятков стадионов, как нимрод во время обучения стрелков. Но потом начали вырываться в дальние поездки, нередко, выезжая на рассвете и возвращаясь на закате. Караван тянулся в темпе, задаваемом ховолами, пейзаж изменялся очень медленно, стеклянистые глаза негров, постоянно обращенные на белых, тоже не делали путешествие приятным — человеку хотелось вырваться хотя бы ненадолго. Африка широко раскрывала объятия; громадное, светлое пространство призывало к себе. Они вскакивали на зевр и уезжали в сторону горизонта. Довольно скоро сформировались группы: Шулима, Алитея, клавдия (обычно, с Антоном и Зуэей); Вероны и Зенон Лотте (тоже с одним или парой слуг); эстлос Ап Рек и Гауэр Шебрек — иногда вместе с Зайдаром; соль же часто нимрод выезжал один или с эстлосом Ливием. Если не считать таких моментов, Ливий не удалялся от каравана, точно так же, как и пан Бербелек. Ладно, таким образом Иероним заполнял Форму гегемона джурджи — что же удерживало здесь Ливия?

Что касается Зайдара — роль нимрода была определена довольно хорошо. С каждым стадионом, отдалявшим их от цивилизации, антос перса расцветал. Первыми, понятное дело, это почувствовали животные, зевры и хумии: они поднимали головы, нервно фыркали, перебирали ногами, как только Зайдар появлялся в поле их взгляда. Зато его собственные зевры слушались его словно самые верные собаки. 23 квинтилиуса нимрод впервые взял с собой около двух десятков Н’Зуи, чтобы пополнить запасы дичи; вернулись они еще перед вечером, неся с собой разделанные с опытностью мясника куски элефанта. Нимрод повалил его одним громом, пуля прошла через бронированный череп навылет. Той же ночью негры протанцевали ход всей охотничьей экспедиции у громадного костра. Тем временем, Ихмет начал одеваться по моде южных манатитов: босые ноги, черные шальвары, кожаная безрукавка с карманами для патронов, белая троуффа, днем, как правило, так обернутая вокруг головы, что видны были только синие глаза и все более густая черная борода. По ночам он надевал толстый, льняной джульбаб и сермовый бурнус. Только тогда можно было застать с караваном: после заката, перед рассветом. По лагерю он перемещался от одной тени к другой, беззвучно, неожиданно появляясь и без предупреждения расплываясь во мраке. Девушки утверждали, будто он специально пугает их, но пан Бербелек знал, что нимрод не делает этого специально, даже не сознательно. Н’Зуи приносили Измету свои куррои, чтобы тот благословил их. Зайдар облизывал костяные острия, чувственно перемещая широкий язык по крючкам и задирам. Как-то вечером, при полной Луне, пан Бербелек подглядел, как нимрод, присев на корточках возле костерка из коровьего навоза, грыз сырое мясо, с громким храпом глотая громадные куски; кровь впитывалась в бороду. Оскалившийся Н’Зуи тут же подавал ему следующий кусок.

25 квинтилиса. По верхнему броду мы перешли Таитси. Перо вываливается из пальцев, писать все труднее. Все стремится поближе к земле. Постепенно мы покидаем морфу цивилизации.

Ночью с двадцать седьмого на двадцать восьмое, между днем Сатурна и днем Солнца, Ихмет Зайдар без предупреждения появился в палатке пана Бербелека и, присев на корточки возле изголовья подстилки, разбудил его, взяв за плечо. Иероним инстинктивно сунул руку под постель. Нимрод тут же схватил его за запястье.

— Спокойно, это я.

— Вижу, — прошипел от боли пан Бербелек. — Пусти.

Ихмет ослабил захват.

Пан Бербелек уселся. Вход в палатку был застегнут изнутри, перед самой палаткой спал Порте, а полотно нигде не было разрезано, если пан Бербелек мог правильно оценить в свете Луны. Он решил не расспрашивать, как нимрод пробрался сюда.

— Говори.

— За нами следят.

— Кто, сколько, как далеко, как долго?

— Шестнадцать хумий и верблюдов, пять зебр. Людей четырнадцать или пятнадцать. Часто разделяются, основная группа держится где-то на половину дня от нас, к югу, юго-западу. По два-три разведчика на зебрах подъезжают ближе, исследуют тропу, опережают нас и отступают. Очень хорошо затирают за собой следы, я не рискнул подойти к ним поближе. Это не негры, не только.

— Как долго?

— Не знаю, как минимум пять дней; мне пришлось бы оставить вас на неделю, чтобы проверить, не от самой ли Ам-Шасы.

— Эти разведчики, они меняются здесь или в основном отряде?

— Лучше всего будет захватить их за два раза. Разведчики скажут, в чем тут дело, мы будем знать, чего ожидать.

— Охотятся?

— Да.

— Нимроды, аресы?

— Никаких; или же хорошо укрываются. Но следопыты хорошие, очень хорошие.

— Знаешь, где они находятся в данный момент?

— Разведчики? Пятьдесят стадионов, — Ихмет указал рукой направление. — Разве что сорвались на ночную вылазку.

— Три или два?

— Два.

— Хорошо. Иди разбудить эстлоса Ливия и эстле Амитасе.

— Эстле Амитасе? Зачем?

— Нам может пригодиться ее рабыня.

Нимрод поднялся.

— Ихмет?

— Да?

— Настоящему стратегосу ты тоже ответил бы вопросом на вопрос?

Зайдар неожиданно рассмеялся.

— А настоящий нимрод приходил бы спрашивать, что делать с выслеженным зверьем?

Он вышел, откинув клапан палатки, разбудив при этом старого Порте.

Из лагеря они выехали под полной Луной, имея три часа темноты в запасе — Бербелек, Зайдар, Ливий, Зуэя. С собой они взяли три запасные зевры. Пан Бербелек перед тем выдал через Папугца точные приказы для Н’Те. Всех воинов разбудили, посты были выдвинуты на несколько стадионов дальше в саванну; караван должен был выступить на рассвете, как и всегда, маршрут был определен; но никому нельзя было удаляться от каравана дальше радиуса взгляда. В отсутствии эстлоса Бербелека командует Мах’ле.

Пятьдесят стадионов хороший конь способен преодолеть за пару десятков минут. Зевры были лучше для дальних дистанций, но до рассвета времени было более, чем достаточно. Да и не могли они поскакать на врага галопом.

В пятнадцати стадионах от предполагаемого места лагеря неприятеля они остановились и сошли с верховых животных. Зайдар снял джульбаб и безрукавку и без слова углубился в ночь; какое-то время они еще видели его худощавую тень под Луной, потом темная саванна проглотила нимрода. Огня, понятное дело, разжигать было нельзя, поэтому все дрожали от холода. Африка дышала во сне неспешно, глубоко; травы сгибались каждые несколько минут, шшшшшш, спи-спи-спи…. В траве горели глаза пожирателей падал. Никто ничего не говорил, ожидали нимрода. Пан Бербелек разыгрывал про себя самые мрачные сценарии, очень убедительные в своем абсурде: Зайдар вывел его сюда специально, не лгал он лишь в том, что там, в темноте, и вправду кто-то таится — на него, на эстлоса Иеронима Бербелека; и вот сейчас они без малейших проблем нападут на него, отдаленного от каравана и войска, всего лишь с одним солдатом и одним аресом, а их — их может быть человек двадцать, и вот его застрелят без предупреждения, потому что он поверил и позволил повести себя в засаду, когда-то у него не было бы сомнений, никто бы не мог солгать ему прямо в глаза и не выдать при том себя, сейчас же…

— Двое, спят, зебры на противоположной стороне, пошли, — просопел на выдохе нимрод, появившись из ночи.

Они поднялись, сняли с седел длинные кераунеты, каждый по два, в том числе и Ихмет. Проверили заряды, проверили молоточки и наковаленки, забросили оружие за спины, после чего отправились за нимродом, который сразу же навязал темп быстрого марша. Скромная ратакациевая рощица выплыла из ночи неровной лунной тенью. Зайдар указал на запад: зебры. Пан Бербелек кивнул Ливию. Тобиас помчался в ту сторону по широкой дуге.

Последнюю сотню пусов они преодолели, пригнувшись к земле, полностью скрывшись в траве. Присев на корточках за стволом первой ратакации и отдышавшись, пан Бербелек шестью краткими жестами представил план, простой, как и все самые лучшие планы. Нимрод отдал Иерониму и Зуэе свои кераунеты, вынул длинный охотничий нож. Он зайдет с востока, Бербелек с Зуэей перекроют территорию под прямым углом, с севера, чтобы сохранить открытую зону обстрела. Ихмет хлопнул Ихмета по плечу. Они разделились.

Разведчики спали среди корней кривой ратакации, низко сгорбившейся над небольшой полянкой, крона практически касалась земли. Арес с паном Бербелеком, приготовившись стрелять в пяти десятках пусов от них, в густых кустах, отмечали в тени дерева лишь очертания темных возвышенностей — тела, не тела, нужно было довериться нимроду. Они ждали действий Зайдара. Каждые несколько минут ветви сотрясались долгим дыханием Африки, холодный вздох из глубин непознанной земли, уффффх, и снова тишина, а потом вдох, выдох; они вообще не заметили охотника, пока тот не выпрямился над неподвижными разведчиками и не махнул рукой. — Все!

Они подошли. Завернувшись в шерстяные одеяла, здесь лежали двое мужчин, двадцати и тридцати лет, оба эгипетской морфы, разве что более южной — Нубия? Аксум? Пан Бербелек стволом кераунета сбросил с них одеяла. Грязная, рваная одежда; и вместе с тем — золотое кольцо на большом пальце у старшего. — Свяжи их, — приказал Иероним Зуэе и отправился за Ливием. Он сам привел на полянку доставшихся им в качестве трофеев зебр, Тобиаса отослал за зеврами.

Тем временем, младший разбойник, скорее всего, не так сильно оглушенный, а может и с более крепким черепом, пришел в себя. Пан Бербелек кивнул Зайдару. Перс сплюнул, языком провел по клинку ножа, после чего начал обрезать пленнику пальцы — тот в крик, даже зебры перепугались — один за другим, начиная с большого пальца на левой руке; пальцы отваливались от ладони словно переспелые плоды. После пятого пальца пришел в себя старший бандит, лысый как колено аксумец. Он вытаращился на Иеронима с Зуэей, присевших на корточки и держащих кераунеты на коленях, на сидящего верхом на его товарище Зайдара, скрупулезно слизывающего кровь с ножа после каждого обрубленного пальца. — Потом ты, — сказал пан Бербелек по-гречески, и повторил это же на латыни и пахлави. Аксумец тут же заговорил, ломаный греческий извергался рваным потоком; нимрод придержал нож. Младший, у которого на руках осталось всего два пальца, то плакал, то выл.

Что же выяснилось: оказывается, джурджи успели обрасти целыми промыслами, как законными, так и незаконными. Пограничные банды, такая как эта, живущие грабежом и разбоем на окраинах цивилизации, между царствами и антосами кратистосов, вынюхали свой шанс. Понятно, что не было и речи о фронтальном нападении на джурджу, атака на купеческий караван принесла бы гораздо больше выгоды; но ведь имелся и другой способ, как выдавить деньги от аристократов севера. Бандиты ждали, когда небольшая группка отъедет на охоту — и вот тут наиболее значащих охотников похищали. Чтобы не совершить ошибку в плане идентификации, за участниками джурджи внимательно следили еще в городах Золотых Царств: кто здесь наиболее важный, кто платит, кому кланяются. Лучше всего было похитить его родственников, на дети становились самой желанной добычей. Аристократы платили сотни талантов. Обмен проводился в пустынных областях Садары или в глубине джунглей, под дикими антосами.

Пан Бербелек вспомнил про, якобы, вора на базаре в Ам-Шасе. Ну так, нужно было догадаться.

Тем временем вернулся Ливий с зеврами.

— Даже поверить трудно, — качал он головой. — Александрия гудела бы от сплетен. А тут никто даже и не заикнулся.

— Это не тот город, где человек добровольно признается в слабости, — заметил на это пан Бербелек.

Тобиас встал над разбойником.

— Но ведь большинство джурдж ведут нимроды; как могли вы ожидать, что вас не выследят?

— Не выследили. Никогда перед тем… Три раза…

Иероним глянул на Ихмета, поднял бровь. Перс приложил пальцы ко лбу.

Связанных разбойников забросили на зебр и отправились шагом назад, в лагерь джурджи. Солнце еще не начало выкапываться из-под земли. Пан Бербелек ехал рядом с зеброй старшего бандита (его звали Хамисом) и выслушивал в тишине африканской ночи спешную исповедь — что только Хамис мог выдать, что только годилось для предательства. Их пятнадцать человек, командира зовут Ходжрик Кафар, это дезертир из Мемфисской Гвардии. В Эгипте, Аксуме, Хуратии, Эфремовых шейханатах и в Золотых Царствах за головы пятерых из них назначены награды. Среди них нет ни одного ареса или нимрода, имеется один демиург воды, который открывает им источники в пустынях. Все вооружены кераунетами. В их лагерь можно попасть так-то и так-то; сменяются тогда-то и тогда-то, если есть стража, то здесь и здесь. Так вы оставите мне жизнь, эстлос?

Смена разведчиков должна была произойти завтра, так что ждать было нечего. Пан Бербелек отдал пленных под охрану Н’Те. Папугцу же приказал объявить, что через час выступит военная экспедиция, есть возможность добычи трофеев, славы и благосклонности богов. Нужно пятьдесят храбрецов! Понятное дело, в воздух поднялись все куррои. Что же касается охотников, то с Иеронимом отправятся, естественно, Ихмет, Тобиас, Зуэя и Папугец, но и тут желающими оказались практически все — наконец-то настоящее приключение. На них должны были напасть разбойники! Будет чего рассказать. Даже пожилой Ап Рек впал в форму юношеского возбуждения. Пан Бербелек отказывал. Абель спросил только раз; ему тоже отказал. Алитея с Клавдией, услышав краткое «нет», обиделись на всю оставшуюся жизнь. Когда паковали на хумиев запасы, Иероним отдавал Шулиме последние указания. Та выслушивала их молча. Под конец подала ему руку. Он поцеловал внутреннюю часть запястья, горячую кожу над пульсирующими жилками.

Караван и отряд Бербелека выступили в противоположных направлениях, быстро теряя один другого с виду. Дюжина животных и полсотни воинов-негров, растянувшись длинной змеей, направлялись прямиком к встающему над саванной Солнцу, в тот туннель жаркого сияния, что открывался на линии горизонта. Н’Зуи начали петь, поднимая голос в соответствии с ритмом бега. Ихмет немедленно поскакал вперед, расплавляясь в солнечных лучах. Пан Бербелек остался сзади, замыкая череду воинов и животных.

Через полчаса рядом с ним появился Абель на покрытой потом зевре. На вопросительный взгляд отца он ответил широкой улыбкой.

— Думаешь, будто можешь мне что-либо запретить?

Пан Бербелек хлестнул его рыктой по груди. Парень свалился с зевры.

Иероним придержал свою Ульгу; подождал, пока сын снова не усядется на свою зевру.

— А теперь будешь слушать мои приказы.

— Так точно, эстлос.

Прямиком в Солнце, в Солнце, в Солнце, когда с каждой минутой растет жара, и сухой воздух расцарапывает горло, с каждым вздохом более стиснутое; если нужно произнести предложение, слово, то вначале следует сглотнуть слюну, а поскольку слюны просто нет, то, прежде чем открыть рот, тянешься за баклажкой. Капюшоны натянуты на головы, шляпы надеты, труффы обмотаны вокруг тела — откуда бы не была родом, тень всегда благословенна. Тень, прохлада, влага — вскоре ни о чем другом просто нельзя не думать; разум уходит из-под власти воли. В полдень они не остановились, и не остановятся до тех пор, пока не доберутся до цели. Н’Зуи бежали без отдыха; белые все это выносили намного хуже. Тобиас начал обливаться водой — когда при очередном своем возвращении это увидел Зайдар, то выругал аристократа на трех языках. Когда же после полудня они пересекали болотистую речушку, не остановились лишь нимрод, арес и пан Бербелек вместе с ведущими хумиев неграми.

Ко времени Коленопреклонения Солнца Зайдар принес известие, что скальная формация, которую указал Хамис — наклоненная призма посреди равнины — находится сразу же за горизонтом. Следовало подождать до заката, прежде чем нимрод мог бы прокрасться ближе и разведать точное расположение банды. Н’Те назначил часовых и людей, занимающихся животными. Пан Бербелек приказал опорожнить кишечники. Естественно, никакого огня, никаких трубок и никотиан. Сам он отошел от круга воинов. Усевшись на разогретый камень, он писал в лучах заходящего Солнца: «Если все сложится, как складывалось раньше, если морфа совпадет с морфой — будет ли это доказательством чего-либо? А если я понесу поражение — доказательством чего будет оно? Можно ли столь хорошо имитировать чужую Форму? Я такой же сын стратегоса Иеронима Бербелека как и Абель; и оба мы желаем одного и того же. Один из нас вернется с этой джурджи победителем». Солнце зашло, больше писать он уже не мог. Вернулся к людям. Ливий угостил его разбавленным водой вином, Папугец бросил арфагу. В оранжевом свете Луны все казались более молодыми, более худощавыми, кожа — более гладкой. Иероним приглядывался к Абелю, который разговаривал шепотом с Зуэей. А если Абель погибнет? Ведь он может погибнуть, независимо от имеющегося у них перевеса, любая битва — это, в потенциале, обоюдосторонняя резня. Но ведь он сам не может запретить ему, смертельный риск принадлежит к его правам и обязанностям, ведь это же его время — юность. Иероним молча высосал свой плод.

Как обычно, возвращения нимрода никто не заметил.

— Никаких часовых. Все под западным склоном, тринадцать человек. Один костер. Большинство животных спутано, в нескольких сотнях пусов к югу. Кераунеты под рукой, наверняка заряженные. Они только-только начали есть.

Пан Бербелек подозвал Папугца и Н’Те.

— Три отряда: Север, Юг и Засадный. Мы подойдем прямиком на расстояние выстрела. Север и Юг по дуге, прямо к скале. Ждать грохота. После этого двухсторонняя атака. Засадный отряд — за нами. Если кто вырвется, мы снимаем его из кераунетов. Потом вы — и к животным. Не добивать. Вся добыча — ваша. Понял?

— Д-да.

— Тогда пошли!

Снова они крались, пригнувшись к земле, разводя руками высокие травы, с тяжелыми кераунетами за спиной, у каждого — по два. Золотая саванна подходила почти что к самой скале; стрелять нужно будет стоя. Уже через сотню шагов пан Бербелек заметил в темноте первые отблески разбойничьего костра; но пришлось подойти значительно ближе, чтобы рассчитывать на какую-нибудь точность выстрелов, пускай даже и в накладывающихся антосах нимрода и ареса. По крайней мере, благодаря этим антосам, все двигались бесшумно, никто не споткнулся, не чихнул, не уронил оружия — а такие вещи встречаются очень даже часто. Хотя, наверняка, не с воинами Н’Зуи.

Пану Бербелеку удалось даже различить среди силуэтов людей, собравшихся вокруг небольшого костра под скалой, мужчин и женщин (женщин была пара). Он приказал остановиться. Теперь следовало обождать с четверть часа, чтобы быть уверенными, что отряды Юг и Север вышли на свои позиции. Иероним расставил стрелков. Сам он в центре, слева Зайдар и Абель, справа Зуэя и Ливий. При этом он распределил и цели, чтобы не тратить понапрасну нескольких пуль на одну и ту же жертву. Тем временем, засадный отряд растянулся за ними широкой подковой, Буйволовыми Рогами.

Пан Бербелек поднял руку. Разбойники ели, смеялись и болтали; один отошел, чтобы отлить. Стрелки ожидали, стоя в одном ряду; Н’Зуи — присев в траве, словно окаменевшие. Над саванной тишина. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать; хорошо. Он поднес кераунет, нажал на курок. Грохот — и тут же четыре следующих. Иероним тут же схватил второй кераунет, даже не поглядев, упала ли его цель. Военный клич Н’Зуи — протяжный, звериный рык, которого не способен издать человек цивилизованной морфы — раздирал ночь. Дождь куррои пал на бандитов с двух сторон, из-за северного и южного залома скалы. Никто не поднялся, никто не убегал. Негры выросли возле костра словно из-под земли — поднятые щиты, над ними острия куррои. Пан Бербелек махнул рукой по направлению к скале. Подняв первый кераунет, он побежал за разогнавшимся засадным отрядом.

В соответствии с приказом, раненых не добивали. В живых оставалось четыре разбойника, один негритянской морфы, один метис и двое эгиптян. Н’Зуи сдирали с побежденных все, что только могли: оружие, одежду, украшения, одинаково, что с живых, что с мертвых. Четыре окровавленных голых тела пан Бербелек приказал перенести к каменной стенке. Те стонали и ругались. У негра куррои торчал из живота, внутренности вываливались из раны, которая открывалась все сильнее с каждым дыханием несчастного.

Н’Зуи разожгли костры, привели верховых животных; начиналось празднование, песни, танцы и драки за добычу. По приказу Иеронима Н’Те выслал в саванну четырех часовых.

Белые собрались под скалой.

— Что будем с ними делать? — Абель оглянулся на стонущего негра. — Этот не доживет до рассвета. Вот если бы мы взяли с собой Мбулу…

— Нужно было бы сразу их добить, — буркнул нимрод.

— За некоторых из них назначены высокие награды, — сказал пан Бербелек. — Трупы пару месяцев не выдержат, а вот живых довезти можно.

Зуэя хрипло рассмеялась.

— Их предыдущие жертвы или семьи жертв заплатят даже больше, во всяком случае, за их предводителя.

— Все так, вот только как их теперь идентифицировать? — вздохнул Тобиас. — Думаешь, они признаются? А когда сориентируются в ситуации, то каждый начнет утверждать, что это именно он, как его там, Кафар.

Пан Бербелек кивнул Папугцу.

— Переведи ему, — жестом подбородка указал он на черного разбойника, — если он представит нам своих дружков, то мы сократим его мучения. Если же нас обманет, то очень легко мы сможем их продолжить.

После чего оказалось, что Ходжрик Кафар и вправду жив — это один из эгиптян, с простреленным левым плечом. И еще была награда за метиса, Гуча Ласточку.

Зуэя присела рядом с негром, приложила ему пальцы к шее. Тот перестал стонать, потерял сознание и умер.

Еще оказалось, что Ходжрик прекрасно знает греческий (чего и следовало ожидать от эгипетского гвардейца). Как только его выпотрошенный приятель простонал их имена, Ходжрик начал оскорблять и проклинать своих предполагаемых в недавнем прошлом жертв.

— Ты уж лучше пережевывай свое счастье про себя, — посоветовал ему пан Бербелек. — Перед тобой еще несколько месяцев жизни.

— Думаете, что я от вас не сбегу? — хрипел Ходжрик, обнажая кривые зубы и дергаясь в путах. — Думаете, что не сбегу от этих слепых собак Гипатии? Три раза я сбегал, так что сбегу и четвертый! Вы, пожиратели падали, вы, заржи чумные! Да я и не таких!.. Дерьмо будете жрать по одному моему слову, дерьмо! Ваших женщин продам, детей сожру, а вас буду сжигать, руки, ноги… Никуда от меня не сбежите! Я же знаю ваши имена: Бербелек! Лоттн! Амитасе! Вероний! Лятек! Рек! Я вас всех знаю! Через год, через два — и Ходжрик Кафар в ваших дверях — и дерьмо, дерьмо, говорю — да не таких как вы!.. Я помню! В четвертый раз! Даже если придется руку себе отгрызть!..

Пан Бербелек повернулся и перерезал ему горло.

— Он меня убедил, — сказал он в ответ на удивленные взгляды товарищей, осторожно оттирая лезвие халдайского стилета.

* * *

До развалин Марабратты было еще две недели пути, тем временем, Африка предлагала огромное обилие натурального зверья; гораздо легче застрелить куду, чем какого-нибудь неправдоподобного какоморфа. Через три дня после инцидента с разбойниками Алитея подстрелила свою первую добычу, молодую тапалопу. Ее не сопровождал ни Зайдар, ни Зуэя, выстрел был неточным — папалопу пришлось добить своей куррои воину Н’Зуи. (Пан Бербелек назначал воинов каждому охотнику, удалявшемуся от каравана). В сумме, все это было весьма неэстетичным: много крови, гадкая рана, тапалопа, конвульсивно отползающая куда-то в колючие кусты с практически оторванной ногой, негр, бьющий крючковатой дубиной, заржи, тут же слетевшиеся на липкие от крови останки и ужасная вонь.

Вечером они съели эту тапалопу. Алитея не отказалась от мяса; только она не выглядела гордой своим первым охотничьим успехом. Пан Бербелек решил попросить Ихмета, чтобы тот несколько последующих дней забирал Алитею с собой на охоту — в жарком антосе нирода девушка быстро избавится неприязни к крови и неизбежного отвращения к убийству, забудет о свойственных цивилизованным людям представлениях на тему смерти.

— А еще говорят: благородная забава! — кривилась Алитея, вытирая губы от жира. — Я просто стреляю и убиваю.

— Погоди, вот станешь ты напротив льва или мантикоры.

— И что тогда?

— Если не попадешь, погибнешь сама.

— Так что с того, если это еще и опасно?

— Потому это и называют благородной забавой. Малый человек не понимает, какое это удовольствие — подвергаться смертельному риску, перебарывать собственный страх и слабость, испытывать границы своих умений. Одни только аристократы — потому они и аристократы.

Алитея продолжала кривиться. Краешком льняного платка она оттирала грудь от капель сока.

— Но ведь это же так… отвратительно. Фу!!!

— Неважно, какое оно есть; главное, как ты на это смотришь. Все возвышенное вызывает отвращение у тех, кто ползает в пыли и смотрит на все из грязи: рождение, смерть, любовь, победа. Когда человек приходит на свет — ты же видела это отвращение грязной физиологии? Когда он покидает этот мир — нет никаких цветов, поющих птичек, чудесного аромата и зари на небе, он не уходит с улыбкой на устах. Когда спариваются тела — снаружи ты видишь только лишь тела и то, что телесное. И когда побеждаешь — всегда имеется побежденный, отвратительный, на которого смотреть уже не можешь.

— Ну и что с того, что не могу. Если он гадкий?

— Это сейчас; неужто считаешь, будто какоморфы умирают приличнее?

Первые какоморфы Сколиодои встретились им где-то за неделю до того, как они добрались до Сухой Реки. Более или менее тонкие признаки деформаций флоры они замечали уже издавна. Первым же, по-настоящему, отметил их Гауэр Шебрек. Вавилонский софист явно не любил охоту, гораздо больше его интересовали фауна и флора Африки в естественном состоянии, то есть, живые и не деморфированные человеком. Он выезжал в саванну с книгами и рисовальным альбомом. Когда возвращался по вечерам, у него всегда было полно различных экземпляров — листьев, цветов, плодов; альбом же был заполнен набросками того, что он забрать с собой не мог. Его шестипалая кисть пользовалась рисовальным угольком с удивительной точностью и деликатностью линий. Возле костра, в кругу повозок, эти рисунки часто переходили из рук в руки; все удивлялись им и комментировали. Шебрек не принадлежал к художникам, которые стыдились бы собственных произведений, впрочем, он отрицал их какую-либо художественную ценность. Алитея с Клавдией выпросили нарисовать их портреты; потом еще и еще — поэтому он рисовал их каждый вечер. Зенон, в рамках вежливого флирта, выкупал их у вавилонянина за символические суммы.

Гауэр Шебрек хотел написать книгу на основании сделанных во время джурджи наблюдений — Несовершенная ботаника в свете Африканского Искривления. Пан Бербелек так и не понял толком, что о нем думать. Если бы Шебрек и вправду был шпионом Семипалого, как утверждал Панатакис, он вел бы себя иначе — максимально бы расстраивая собственную легенду, и при любой оказии долго распространяясь о, якобы, научных увлечениях.

— Имеется две основные природоведческие теории, пытающиеся описать и организовать мир живого: так называемые совершенная и несовершенная ботаника и зоология. Обе, понятное дело, опираются на утверждениях Аристотеля про неизменность видов и определительных классификациях Стагирита[12]. Тем не менее, перфекционисты[13] предполагают, что стремление к энтилехии, внешности, максимально выполняющей предназначение данной Субстанции, касается и самой природы как таковой. Следовательно, хотя виды — как реализация законченных Форм — сами по себе неизменны, то изменяется число и род уже имеющихся видов: от менее, до более организованных. Работы текнитесов фауны и флоры поддерживают такое мнение, поскольку, действительно, виды морфируются в направлении большей пригодности, но не в сторону бесцельного хаоса, ведь человек более совершенен, чем все, что притягивает к себе. Поглядите на эти колбасные деревья. Когда-то они размножались, опыляемые летучими мышами. Теперь эту функцию взяли на себя ифриты, сморфированные, правда, для чего-то совершенно другого; но, поскольку большее совершенство могло быть достигнуто, Форма была заполнена. Или поглядите на эти алоэ. В антосе Иллеи они переморфировались в виды не только лечебные и приятные для глаза — только посмотрите на эти цветы, разве они не красивы? — но и весьма питательные. Естественная телеология[14] мира исключает стремление к хаосу. Но что же на это имперфекционисты[15]: Раз все Формы, все виды заранее определены, и текнитесы просто перемещают Субстанцию от вида к виду, из под одной Формы, к другой Форме, более близкой их антосу — это означает, что в потенциале, пускай еще не актуализированные, должны существовать виды, гораздо более приближенные к хаосу и пустой хиле. В каком-то смысле, это вытекает из самого Доказательства Самозарождения в трактате «О причинах в мире растений» Теофраста: раз вначале был лишь хаос неоживленной материи, а теперь жизнь, вне всяких сомнений, существует, то должны случаться акты самозарождения: живое спонтанно рождается из мертвого. Чтобы не смог сморфировать пускай даже самый безумный текнитес — уже существует в потенциале. Вопрос: можно ли актуализировать именно такую, «искривленную» телеологию, стремящуюся куда-то в сторону от совершенства и ли вообще, противоположно совершенству? Софисты из обеих группировок ссылаются на классические труды, начиная от самого Аристотеля и Теофраста, и заканчивая работами Флорена, Провеги, Борелия и Ульрика Физика. Быть может, это один из тех вопросов, по которым Сагирит и его интерпретаторы были не правы. То есть, следует внимательно изучать природу. Любую растительную и животную Форму приписать под genus proximus[16] и определить ее differentia specifica[17], после чего сориентировать ее по оси совершенства и цели. Если бы подтвердились донесения охотников и рассказы дикарей про деморфов Сколиодои, тогда бы перфекционистам сложно было бы опровергнуть такое доказательство.

Так что ничего удивительного, что именно Шебрек, скрупулезно записывающий все наблюдаемые аберрации природы, первым обнаружил следы Искривленной морфы. Поначалу всяческие мелочи: цвет листьев и коры масляных деревьев, дикие заросли кофейных кустов, цветы, которые отпугивали насекомых, вмето того, чтобы их привлекать. Потом он высмотрел группу молодых финиковых пальм, высотой в сотню пусов, которые плодоносили не кистями желтых фиников, но черными черепами горилл. Несколько Н’Зуи вскарабкались на деревья и сбросили их Шебреку. Подобие обезьяньим головам было не только внешним. После того, как плоды разбивали, появлялись мозги, погруженные в коричневой, липкой жиже. Вавилонянин погрузил в нее шестой палец, понюхал, коснулся кончиком языка.

— Сладкое.

Когда они проезжали через старый баобабовый лес, у Гауэра были сложности с обнаружением подобных феноменов — Субстанция, которая давно уже достигла энтилехии, не столь легко меняет форму; но потом они выехали на последнюю равнину, отделявшую их от Марабратты, и вот тут близость Искривленных Стран проявилась гораздо выразительнее, не только у флоры, но и у фауны.

Восьмого Секстилиса они добыли первого какоморфа. Тот погиб от грома эстлоса Лотте. Зенон и не знал, что он подстрелил, пока не подъехал к мертвому зверю. Н’Зуи перевернул львицу на спину. Но это была не львица: на шее животного был желтый, мясистый нарост осиного гнезда — осы тут же вылетели, атаковали негра, который не успел сбежать — потом Мбуле Когтю пришлось его лечить. Шебрек отвоевал тело, выгнав ос из гнезда дымом. Поначалу он хотел забрать труп в Александрию (то есть, шкуру, скелет и гнездо; Н’Зуи были хорошими специалистами в препарировании животных), но, точно так же, как и Зенон, он пришел к выводу, что со временем им попадутся гораздо лучшие образчики.

И действительно, уже следующим утром, прочесывая руины Марабратты, Ихмет Зайдар застрелил двухголового гепарда. Какоморф убегал как-то тяжело. Это была самка: после того, как ей разрезали живот, выпали плоды трехголовых гепардов. Н’Зуи посчитали это весьма благоприятным знаком. Разбивая лагерь, они поместили вокруг него надетые на колья трупики не родившихся какоморфов — с востока, с запада, с севера и с юга, одного они съели. Мбула предостерегал их перед ядом Искривления, но все обошлось, никто не заболел.

Марабратта — так, якобы, называлось это древнее царство, существующее здесь еще тысячу лет после того, как Садара стала пустыней, и после великой миграции к Нилу и Вавилону. Все, что от царства осталось, это несколько легенд, основанных на еще более древних легендах, и развалины.

Джурджа добралась до них 11 Секстилиса. Здесь заканчивалась наиболее легкая часть путешествия. Запряженные ховолоами повозки проедут еще несколько десятков стадионов по руслу Сухой Реки, но потом придется свернуть на юг. Войти в джунгли, где даже в самом лучшем случае просто невозможно будет найти тропы, достаточно широкой для одиночного хумия. Пану Бербелеку нужно было принять решение, оставить ли повозки и часть снаряжения с парой десятков негров здесь, в руинах Марабратты, или уже в Сухой. Он выбрал развалины — они давали хоть какую-то защиту, от некоторых домов осталось больше, чем только одна стена.

Лагерь они разбили между двумя огромными, сваленными каменными изображениями людей-кошек. В пропорциях статуй было что-то очень раздражающее — Иероним никак не мог решить, то ли это были символы забытой религии, но, может, и реалистичные образы некоей первобытной, до-человеческой Формы. Ему вспомнились слова александрийского таксидермиста, безумие Эмпедокла.

Трудно было сказать, где, конкретно, заканчиваются руины: их поглотила земля покрыла трава и реденький лес. Отдав приказы по устройству лагеря, пан Бербелек вышел на прогулку. Рыктой он раздвигал высокие стебли, дикие цветы и колючие сорняки. Из зелени выглядывали разбитые каменные блоки величиной с элефанта. Судя по фундаменту, здесь свалилась башня с треугольным основанием; вон тот вкопанный в землю треугольник — это остатки каменного обрамления колодца. Форма Марабратты явно была основана на числе три. Пан Бербелек измерил палкой длину и ширину каменных блоков — пропорция одна к трем.

Зашелестела трава, Иероним оглянулся.

Гауэр Шебрек, в надетой набекрень шляпе и с альбомом для эскизов под мышкой, вскочил на груду камней. Молча поклонившись пану Бербелеку, он присел на вершине, открыл альбом и начал рисовать. Пан Бербелек проследил за его взглядом. Скорее всего, вавилонянин рисовал два громадных столба ворот, ведущих в столь же монументальный дом, от которого не осталось и следа; там давно уже росли почерневшие от старости раскидистые акации, могучие баобабы и хевойи — сами же ворота представляли собой вход в погружавшийся в жирные тени лес. В Африке закат и рассвет длятся очень коротко. Сейчас все обернется против света, и ворота захлопнутся. Солнце уже всасывалось в горизонт за развалинами.

Пан Бербелек вскарабкался на камни, присел рядом с софистом, глянул ему через плечо. Шебрек не рисовал руин, нет, он рисовал погрузившийся в джунгли дворец-крепость, ворота были закрыты, их столбы были покрыты позолоченными барельефами, представляющими самые фантастические создания; над воротами пылал высокий огонь. Пан Бербелек пригляделся повнимательней. И действительно, тени на поверхности колонн складывались в подозрительно правильные узоры.

— Ты уже был здесь когда-то?

Шебрек отрицательно покачал головой.

— Выходит, что-то читал про Марабратту? — допытывался Иероним. — И вообще, из какого языка родом это слово: «Марабратта»?