Иные песни Дукай Яцек

IV

КОРОЛЬ КРЫС

Морская битва пылала огнем большую часть ночи. В сумме, на палубах кораблей находилось двенадцать ним родов и семеро аресов — ну, и один стратегос — так что результат предвидеть мог каждый; но и чудовище было воистину огромным. Его бесстыдно распоротая туша теперь качалась на спокойных волнах океаноса, поблескивая и мерцая в чистом свете восходящего Солнца. Ихмет Зайдар, опершись на топорно вырезанный релинг, поглядывал на мертвое тело, подкуривая толстую самокрутку с гашишем. Он все еще был возбужден ночным сражением, все еще чувствовал на языке вкус дикой охоты, а в мышцах — напряжение не знающего промаха удара, энергию радостного насилия. В многократном наложении стольких смертоносных аур керос сделался острым, словно пуриническая бритва — какой-то матросик с «Эузулемы», якобы, даже истек кровью, когда, возбужденный сражением, укусил себя за щеку. Ахмет Зайдар действовал спичками с большой осторожностью. Мягкое тепло гашиша, втекло в него вместе с синеватым дымом, успокаивая нервы.

Морской змей имел больше стадиона в длину. Мертвый, бессильно качающийся на сине-зеленых волнах, он казался даже большим, чем во время битвы, ночью, когда его видели только по кускам и в корорткие промежутки времени — когда чудовище атаковало. Ихмет никогда не слышал про чудище, которое бы в одиночку напало на флот из семнадцати кораблей. Правда, никогда он не слышал и о создании Воздуха, живущем под водой — но то был какоморф настолько очевидный, что Зайдар не ожидал в его анатомии каких-либо законов и правил, какой-либо элегантности формы; наверняка и этот окажется созданием, единственным в своем роде, и никто ничего подобного никогда больше и не встретит.

Ихмет слышал как под палубой спорят моряки. Говорили о «проклятии Чернокнижника». Нимрод усмехнулся под нос. Он не знал, сколько правды могло быть в подобных предположениях — но стратегос, понятное дело, не пропустил бы подобной оказии, чтобы распустить сплетню. В конце концов, какова была вероятность того, что океаносский какоморф нападет на них именно сейчас, именно здесь, в абсолютной морской пустоши, где кросс совершенно плоский, и где собралось шестнадцать крыс величайших сил этого мира? Истинные случайности — в них поверить сложнее всего.

Битва началась сразу же после полуночи. «Филипп Апостол» находился на западной оконечности сборища кораблей, а змей атаковал с востока, и даже после сигнала тревоги понадобилось пару десяков минут, чтобы организовать оборону. Но к тому моменту эстлос Брбелек уже навязал свое командование, и моряки перестали падать с вант, корабли замкнули строй, а пушкари начали поворачивать пыресидры с умением и уверенностью в себе. Тем не менее, несмотря на двухчасовую канонаду, змей не считал себя проигравшим. Он пробил дно «Шалабая»; и если бы не пара способных демиургосов у него на борту, судно точно отправилось бы на дно. Чудище атаковало с различных направлений, всегда появляясь лишь перед самым ударом — времени оставалось, самое большее, только на один выстрел, да и то — с самых ближних судов. Тогда Бербелек приказал схватить гарпуны. Чудовище рвало канаты и дергал кораблями. Тем не менее, это позволило сделать обстрел несколько плотнее. Змею попали в башку, и тот начал истекать темной кровью. При этом он надулся, словно воздушная свинья, и поднялся над водой, направляясь к звездам. В него метали гарпуны со всех палуб, одна пыресидра грохотала за другой; Ихмет запомнил дикий вопль, с которым он спускал курок кераунета. В конце концов, аэрная морфа чудища оказалась слишком слабой для веса соединенных с ним гарпунными концами судов, и какоморфа снова стащили на поверхность воды. Тогда Ихмет, по приказу пана Бербелека, повел отряд с крюками, топорами и пилами; их сопровождали три нимрода с соседних кораблей. Они перескочили на колышащуюся, дергающуюся спину чудовища и разрубили его вдоль позвоночника, от разлапистых рогов на квадратного голове до многоцветного хвоста. Все судовые лампы и жужельницы были зажжены, работали среди ночи в ауре желтого света; из черной туши парило чем-то вонючим, люди бродили в смрадном тумане, среди поднимающихся кусками в небо аэровых органов какоморфа, ноги скользили на липких выделениях, моряки по колено западали в студенистые внутренности монстра. Бербелек все время следил за ними с мостика «Филиппа», но никто не упал со змея, никто не покалечился, и никто не утонул.

Ихмет после того дважды обмылся, но ему все еще казалось, будто кожу и одежду покрывает темная слизь, он до сих пор чувствовал ту вонь. Сейчас же жадно вдыхал дым гашиша. Сам воздух был холодным, жестким, шершавым. Рассвет в первом кругу, на втором западном листе, посреди океаноса. Корабли снова успели расползтись по морю. Зайдар пересчитывал голые мачты, флаги и следы белой пены на поверхности воды. Три, четыре, шесть, восемь; с другой стороны еще пять — неужто корабль К’Азуры уже уплыл?

От бубно-парусника посла Навуходоносора к «Филиппу Апостолу» медленно направлялась шлюпка под золотым знаком кратистоса, очерчивая широкую дугу вокруг останков какоморфа.

— Холодно.

Зайдар обернулся. Приближенная стратегоса плотнее завернулась в белый плащ из шерсти хумийи. Заговорщически усмехнувшись Ихмету, она склонилась над релингом, скрестив предплечья на поручне. Это их отношение знакомства было построено между ними на шутках, аллюзиях, острых подколках и обмене недомолвками, а в большей части — на том, чего вообще не сказали, на молчании.

— Как же, холодно ей, тебе никогда не холодно, — буркнул нимрод. — Паришь, словно новорожденный щенок.

Аурелия провела ладонью по гладкому черепу, на темной коже остались следы пальцев.

— Дождь выводит меня из себя.

Перед самым рассветом, уже после расправы с какоморфом, прошел короткий ливень, неожиданный вихрь разогнал суда по морю. Приближенная Бербелека, как правило, пряталась от дождя; ним род считал, что, скорее, чтобы избежать сплетен, чтобы не ставить других в неловкое положение, чем по причине истинного дискомфорта общения с водой. Их мет познакомился с Аурелией сразу же после возвращения Бербелека в Африку, почти два года назад. Тогда стратегос ее никак ее еще не представлял, попросту: она сопровождала его; всегда находилась рядом, исполняла его поручения, заботилась о его безопасности. Она была демиургосом огня — для Зайдара это стало болезненно очевидным той вавилонской ночью, когда она испепелила насланных на них убийц из Серой Гвардии Семипалого: в горящей одежде, в столбах дыма и ореоле волнующегося от жара воздуха, в мгновение ока она выпалила вавилонянкам лица, превратила их грудные клетки в черные кратеры органического шлака. Убийцы падали под султанами жирной сажи. Это было одно лицо Аурелии, данное ей Молнией. А вот второе лицо проявлялось в следующих ситуациях: когда шел дождь, когда ей приходилось пребывать среди обычных людей, а ее морфа выводила ее за рамки всяких товарищеских ситуаций: в неловкость, в молчание, робкую неподвижность в темном углу помещения, где, быть может, никто не обратит внимания на ее морфированные брови, на танцующие по коже искры, на вечно окутывающий ее легкий запах горелого — приторный парфюм крематория. Но натура Аурелии была иной — огненной. И она провоцировала ее на проявления открытого грубоватого веселья, на громкий смех, окрики удивления и изумления, быстрого, словно атака кобры, гнева — вот как иногда могла она забыться. Ихмет был свидетелем подобных взрывов, поскольку те и вправду были взрывными, и из подобных невольных наблюдений родилось взаимопонимание между персом и девушкой. Он не расспрашивал, не подшучивал, не притворялся, будто не видит, и он не избегал ее присутствия. Ведь ему были известны нимроды настолько дикие, что, на самом деле, стремящиеся к звериным, до-цивилизационным, до-человеческим формам; он знал аресов, настолько агрессивных, которых силой связывали на ночь, чтобы во сне они не выцарапали себе глаз, не вырвали сердец; знал он и демиургосов психе, собственной психе лишенных. Понятное дело, что этого Аурелии он не сказал — да и как бы она приняла подобные сравнения? — но, поскольку обычно он вообще ничего не говорил, теперь она могла свободно подойти к нему и завести беседу. Ведь имелась еще и третья Аурелия: попросту одинокая девушка, осторожно ищущая какого-нибудь контакта с другим человеком, раз — как представлял это себе Ихмет, а он не был полностью уверен в своем таком представлении — раз она была брошена в мир, в котором ситуации и люди были совершенно чужими для нее, чужими ее сердцу и чужими ее разуму. Он не мог бы точно сказать, откуда такое представление взялось, из каких знаков он его выстроил; прикосновение морфы было очень мягким и тонким. Аурелия сплюнула за борт и подмигнула Зайдару. Тени пожаров подземного мира отражались в ее глазах.

Юнга с ближайшего «Алея» хрипло ругнулся в рассветной тишине, и ним род повернул голову.

— Иногда мне кажется, будто бы ты упала прямиком с Луны, — сказал он, следя взглядом за приближавшейся шлюпкой с крысой Навуходоносора.

Все же, краем глаза — краем глаза нимрода — он заметил, как Аурелия инстинктивно выпрямилась, услышав такие слова, и оглядывается через правое плечо.

Понял он все лишь через семь ударов сердца: если бы она вообще была видна, то именно там они и должны были ее видеть — Луну.

Зайдар выпустил из легких облако гашишной синевы.

— А я еще раздумывал, откуда вдруг у него такие знания о движениях небесных тел и жизни в надземных сферах. Этот его Антидектес… — Ихмет оперся подбородком в скрещенные ладони. — А эта его навязчивая страсть по уничтожению какоморфии — вроде бы, в результате смерти сына. Н-да, просто замечательно. Тем временем, она просто желает отомстить за свое Изгнание… Хорошо еще, что я не присягнул ему на верность.

Он видел, как нарастают над ее черепом искровые дуги, а из рукавов плаща выплывают струйки серого дыма.

— Ты служил ему три года, — тихо произнесла она, и это уже была первая Аурелия. — Он что-то тебе обещал? Оплату? Идеал? Врага? Тогда, почему ты служил, а теперь решил бы отступить?

— Я не буду служить ей. Что, сожжешь меня?

— Мне рассказывали, что именно такими вы и являетесь. Если ты отдаешь свою лояльность человеку, который, в свою очередь, отдаст свою кому-то, кто тебе не нравится — означает ли это, будто бы ты уже не должен быть верным? Что же это тогда за верность? Что за лояльность? Неужели ты всякий раз выбираешь и решаешь по собственному хотению — тогда это уже не верность, а животная выгода. Истинных господ не выбирают. Это они выбирают нас. Считаешь, будто можешь уйти? Иди и скажи ему это.

— Следовало догадаться раньше. Хотя бы прошлой зимой в Александрии, когда застал тебя в термах с Амитасе и ее аресом, вся форма той ситуации, как вы на меня поглядели… Ха! А я не мог понять, почему он не убил ту змею — это Манат меня ослепила, ничего иного. Шулима искала милостей Чернокнижника затем, чтобы его уничтожить — уже в Херсонесе — кратистосы никогда не прощают, ничего не забывают — но я не собираюсь принимать в этой игре…

— Оставь нож в покое.

Плащ из шерсти хумии начал тлеть на плечах Аурелии. Она развернулась к нимроду передом, отодвигаясь от реслинга. Ближайший моряк находился в нескольких пусах далее, дремал за не до конца развернутой бухтой каната. Шлюпка с крысой Навуходоносора выплывала из-за кормы «алея». Ветер слегка шевелил гриву убитого морского змея.

Ихмет не выпрямился, не отвернулся от реслинга. Лишь положил пустые ладони на поручне. Приглядывался к тому, как внутренности монстра меняют цвет в лучах восходящего солнца.

— Ты способна поверить, что когда я первый раз его встретил, он был ниже меня, и даже во время бесед за столом к нему не слишком-то прислушивались, перебивали? Это было благородно: помочь Бербелеку Коленицкому, когда он нуждался в помощи, поделиться с ним силой, когда сам он ее уже не имел. Но потом он начал заполнять очередные предлагаемые ему Формы, каждая из которых была больше предыдущей: любовника, отца, гегемона джурджи, мстителя, стратег оса. Ведь она же является каким-то ведь минским текнитесом психе, правда? Шулима. Прошлым месяцем, в Аргенторатийской курильне… он уже говорил о себе: кратистоубийца, кратистоубийца. Пойдет на Чернокнижника и погибнет.

Аурелия придвинулась к Зайдару, он почувствовал волну тепла.

— А ведь ты ему верен, — шепнула она. — Тебе это важно.

— Тебя не было, когда в секстилисе с неполной сотней людей он захватил крепость Данциг. Оставшиеся в живых защитники сами сбросились на камни. Чувствовалось, вот идет История; а мы в шаге за ней. Это не то же самое, что конвоирование караванов и охрана судов.

— Мы его не покинем.

Нимрод неожиданно развернулся, хватая девушку за плечи. Форма была совершенно другой. Аурелия только откинула голову и хрипло рассмеялась (Аурелия третья).

Ихмет поцеловал ее в горячее запястье.

— Мои внучки… ты, верно, моложе даже, чем они.

— Господин Зайдар, что это вы! — громко причмокнула она.

— Господин Зайдар обкурился гашишем, нудно огня, чтобы погасить огонь; ой, видно тогда попка у тебя задымится.

Аурелия фыркнула ему горячими искрами прямо в лицо. Ругаясь, он начал гасить усы и бороду. Девушка, уходя, смеялась. Проснувшийся матрос что-то крикнул ей в спину на гэльском. Она послала ему воздушный поцелуй.

Ихмет гядел, как она сворачивает к корме и исчезает за основанием мачты. Выходит, лунянка, так. Разве именно такими не описывал их Эллинг. «О горящих телах и испепеленных душах». Достаточно было глянуть в глаза эстле Амитасе. Змея, Змея. С первого же мгновения, когда увидал ее в цирке — усмешка, жест, взгляд, уже тогда пыталась захватить меня в сети, манипулировать. Эстлос Бербелек того не видел, поскольку желал, чтобы им манипулировали; но именно таким образом человек и попадает в зависимость: уже не видит себя, лишь собственное отражение в чужих глазах, и именно оттуда черпает свою морфу. Даже когда потом, в Африке, Амитасе ему поддавалась — поддавалась ему, поскольку именно такого Иеронима Бербелека желала: который вынуждал бы покорность. Она, а точнее, ее Госпожа, Лунная Ведьма. Теперь Бербелек пробуждает в Европе новый шторм истории, поднимает волны древних ненавистей, будто бы неожиданно модным, правым и единственно истинным стало отвернуться от Чернокнижника и возвести штандарты против Москвы, будто бы именно такова Форма конца века. Все знают, почему он это делает, всем знакомо его имя и его месть; да, Бербелек представляет собой столь очевидный элемент истории, что никто уже ни о чем и не спрашивает. Я и сам не спрашивал, морфа побеждала: Возвращение Бербелека. Именно так модно, право и единственно истинно. А Ведьма прекрасно об этом знает: никто не станет выискивать скрытый мотив, когда имеется явный, столь очевидный. Ей был нужен кто-то, кто повел бы их на Чернокнижника — и она нашла Иеронима Бербелека, идеальное орудие. Следовало его лишь вернуть к жизни. Притянуть к Формам могущества, замутить в голове сказками о всемирной какоморфии; и я погублю его сына; ложь настолько громадная, что ее невозможно свергнуть по причине самого размера — и все: безопасная месть чужими руками. А Шулима до сих пор мутит ему голову, присутвуя или не присутствуя, отравляет ему психе, черная крыса Иллеи. И из этого колдовского круга нет выхода. Он сплюнул за борт. Нужно самому ее убить, прибью Змею. Еще до того, как она отправит его на смерть. Ему же даже нет смысла об этом упоминать, он ничего не видит. Но ведь кто-то обязан защищать его перед Луной. И это никак не Аурелия.

Шлюпка Навуходоносора медленно проплывала мимо растянутого на волнах павлиньего хвоста морского змея.

* * *

Аурелия Кржос спустилась по кормовой сходне на первую нижнюю палубу, свернула в главный коридор и остановилась перед дверями в пассажирские кабины. Когда «Филипп» не перевозил пассажиров, из резервировал за собой капитан, Отто Прюнц, он же хозяин; теперь их все занял стратегос Бербелек, поскольку был совладельцем «Филиппа Апостола», равно как и всего торгового флота Купеческого Дома Ньюте, Икита те Бербелек.

Перед дверями стояла пара хоррорных, тяжелые, с воронкообразными стволами кераунеты опирали на сгибах локтей — эти «акулы» со стволами, похожими на ассиметричные раковины, как правило, заряжали гвоздями и гравием; в узких помещениях (как здесь) всего один выстрел из них насмерть ложил все живое.

Хоррорные отдали Аурелии салют. Она стряхнула пепел с плаща и вошла.

Слева салон и кабина арматура, справа элитные кабины. Корабль слегка закачался под ее ногами, инстинктивно стала балансировать всем телом. Сквозь иллюминатор-розетку проникали горизонтальные лучи восходящего солнца; она не прищурила глаза: оно ее никогда не слепило. Без стука открыла левую дверь.

— …на влияние Третьего Пергамона, если Марий Селевкид Без Короны встанет под стенами Амиды. Там сталкиваются антосы Чернокнижника и Семипалого. Когда ты уже закончишь свою победную кампанию в Европе, тебя приветствуют с раскрытыми объятиями, эстлос, это я могу заявить с уверенностью.

— От имени?

— Я всегда говорю от его имени. Разве что заявлю, что это не так.

Все рассмеялись.

Аурелия вошла и тихо закрыла за собой двери. Несколько голов повернулось в ее сторону, но никто прибытия смуглокожей девушки не прокомментировал.

Обширную каюту заполнял невидимый дым харказовых курений; она сморщила нос. Прошла к открытому шкафу с винами (босые стопы не издавали ни звука, когда шла по мехам Норда и персидским коврам) и налила себе чару мидайского.

Когда она повернулась, стратегос Бербелек стоял над разложенной на столе картой и водил пальцем по морям, горам и городам. Подошла. Иероним подумал, что вино для него и вынул чару у нее из руки. Аурелия кивнула.

Бербелек выпил, поставил чашу за Уралом и вопросительно глянул на Якуба ибн Зазу, крысу кратистоса Ефрема Песчаного. Крысы сидели в кожаных креслах, расставленных неровным полукругом у овального стола. Их было шестеро — глаза, уши и голоса Сил, с которыми эстлос Бербелек уже залючил союз того или иного рода.

Якуб ибн Заза, эйдолос Ефрема Песчаного, корона которого на севере касается корон Семипалого и Навуходоносора, и который накладывает свою морфу на всем Джазират ал’Араб, до самого Восточного Океаноса.

Эстле Анна Ормицкая, эйдолос Свято вида, Повелителя Лесов и Лугов, отпихнутого за Фистулу армиями Москвы, стиснутого теперь между землями готов, кельтов, нордлингов и гуннов и антосом Чернокнижника.

Ритер Олаф Запятнанный, эйдолос Тора, корона которого растянулась от Балтики до Северного Льда, и в морфе которого родятся поровну жаркое безумие и холодная красота.

Лапидес, ангел железа и бронзы, эйдолос Юлия Каденция, Короля Бурь, базилевса Оронеи.

Эстле Рабития Шаейг, эйдолос Уперта Молодого, Протектора Готов, границы ауры которого покрываются с границами Готланда, от Тора до Лео Вилле, и вместе с тем — до Эрика Гельвета.

Муссийя, эйдолос Маузалемы, самого слабого из Тройняшек Инда, осевшего дальше всего к северу, Спящего Любовника, в морфе которого каждый находит любовь собственной жизни, с короной, что сталкивается с коронами Ефрема, Семипалого и Чернокнижника; триста лет назад Чернокнижник похитил, морфировал и распял дочку Маузалемы, с тех пор длится война между князьями Инда и уральскими ордами.

Якуб ибн Заза лишь пожал плечами в ответ на взгляд Бербелека.

Стратегос поднял бровь.

— Селевкиды сидят на нашей шее уже сто лет, вздохнул крыса Ефрема. — Но официально ведь их защищает не корона Дедушки Пустыни. Просто-напросто: отправились в Паломничество к Камню и не вернулись. Проживают в антосе АльКабы. Быть может, эстлос, тебе следовало бы вызвать посла Камня, хе-хе-хе.

Аурелия поглядела на карту. Это была керографическая карта: цвета, линии и описания на ней касались раздела кероса мира, отражали актуальное равновесие сил кратистосов, показывали фокусы их Антонов, направления падения напряжения морфы и границы аур. Карта включала в себя Европу, северную Африку и большую часть Азии. Посредине расплывалось фиолетовое пятно антоса Чернокнижника; черными пентаграммами были отмечены три уральские твердыни, Москва и Родзежоград Аральский. Сибирские пути племен из-под морфы Деда Мороза заканчивались и начинались где-то за восточной границей карты. Бербелек поставил чару в самом центре фиолетового пятна.

— У Селевкидов нет никакой армии, — сказал стратегос. — Марий уже не только Без Короны, но и Без Меча.

Аурелия вспомнила те выжженные до желтой кости стены предвечных цитаделей, топорные строения, вырастающие где-то из горячих песков, и худых стражников на их кренеляжах, крышах, башнях, закутанных в черные бурнусы — только глаза светились из под тюрбанов. За их спинами висели выщербленные кераунеты с абсурдно длинными стволами, покрытыми выжженными на пахлави строками Корана. Полу-дикари смотрели на них с презрением — пока не встали в огне их покрытые песком одежды. Песок, песок, песок — в воздухе, в воде, в коже; чудовищные песчаные бури, находящие прямиком из сердца пустыни. Некоторые, всего лишь слепые феномены аэра и ге, а некоторые — охваченные Формой жизни, истинные джинны, более грозные, чем самые грозные лунные анайресы. В такое время все прячутся внутри своих безоконных строений, со стенами толщиной в два пуса, и пережидают вой геозоонов: день, ночь, день. Такова жизнь народов пустыни. Но не тех бродячих племен, признающих лишь морфу Камня, распыленных по пустошам песка и солнца. Это они провозили контрабандой Бербелека и его людей в Вавилон и назад, молчаливые наездники на верблюдах и мумиях, никогда не открывающие лиц, с Формой, твердой словно пустынный валун, отшлифованные самыми бешеными хамсинами. Аурелия слышала, будто бы им знаком язык джиннов, будто они разговаривают с пустыней, с мчащимся песком; их женщины выходят в безлунные ночи в хамаду, ложатся под звездами с воющими джиннами, и так зачинают ига наци, Даймонов Хамхина, в жилах которых черными комьями перекатывается Земля, точно так же, как в жилах гиппырои течет Огонь. Эстлос Бербелек вышел той ночью на возвышенность развалин Ал-раццы, чтобы встретиться и заключить договор с Марием Селевкидом. Аурелия пошла за ним украдкой, охраняя его, даже вопреки его воле, как приказала Госпожа. И тогда увидела монарха в изгнании в его истинной морфе, в песчаных одеяниях, восстающего из песка и гравия, аристократа ига наци — вот как Мария Селевкидская пережила одинокое бегство черех хамаду и из чьего семени родила потомка древнего народа. Эстлос Бербелек заключил с ним той ночью почетный союз — слово, рукопожатие и смешанная кровь — содержания которого не знала. Сколько уже подобных присяг она видела — быть может, он принимал их от имени Госпожи (в чем Ритер Огня сомневалась), тем не менее, он давал присягу, и ему присягали, его Форме верили.

Аурелия налила себе очередную чару мидайского.

— Там, в Пергамоне, мы второй фронт не откроем, — продолжал стратегос, — пока люди Семипалого и Иоанн Чернобородый не заявят о нейтралитете. Даже первый фронт на практике не существует, мотаются от стычки к стычке, я перемещаю по несколько сотен туда-сюда, когда мне местный королишко разрешит.

Эстле Анна громко сложила веер.

— Ты же прекрасно знаешь, эстлос, что все происходит не так, что кратистос вызывает к себе короля и говорит: «А теперь будешь слушать Иеронима Бербелека». Со временем, все они будут разделять его убеждения, и победит Форма новой отваги, протеста против Чернокнижника и надежды на триумф; но это потребует времени, и дольше всего — в случае аристократии. Понятно, чем больше побед ты сам им принесешь и чем большую дашь надежду, тем скорее все это пойдет. Но в данный момент ты должен начать уже вести переговоры непосредственно с царями и королями.

— Если бы официально нанялся к кому-нибудь в качестве стратег оса, — буркнул Олаф, — ты сразу же располагал бы армией.

— Если бы нанялся, — брюзгливо заметил Бербелек, — такого царя сразу же начали бы подозревать в скрытых амбициях. Я буду иметь армию, но время, время… все это забирает так много времени!

Он стукнул кулаком по столу, разрывая пергалон.

— А что значит лишние несколько лет? — вздохнул Якуб, расчесывая пальцами длинную, седую бороду. — Максим никуда от тебя не сбежит, эстлос.

— Неужто ты не понимаешь, — язвительно заметила эстле Рабития. — Нетерпение — это его самое сильное оружие, если он не заразит их ею, все остальное — псу под хвост.

— Как же там было, с афоризмом Коммарха? — Якуб почесал основание горбатого носа. — «Мы уже не были молодыми, но, по крайней мере, оставались нетерпеливыми».

Стратегос кольнул пальцем в его направлении.

— Ты! Ты, Ефрем, он должен знать лучше! Разве не посылал он сотен шпионов за Нил и Сухую, разве не выкупал эгипетские и аксумейские караваны? С каждым годом Искривление все сильнее, Сколиодои распространяется все дальше и глубже, помет Чернокнижника становится все сильнее. В конце концов, он вгрызется так сильно, что им не нужна будет никакая поддержка. Рогатый уже не должен их призывать, они сами призывают для себя помощь из-за звезд. Слыхали ведь, что Антидектес говорил про орбиты Сатурна и Венеры? Или нам ждать, пока небо не упадет на головы?

— Может призывают, а может и не призывают, — на певучем греческом заметил Якуб. — Это правда, что у Рога была бабка еврейка, и что он копался в пифагоризме, это правда, что уже несколько веков подряд из этих уральских питомников выбрасывают какие-то неудачные какоморфии, но…

— Но что? — рявкнул стратегос. Он повернулся от стола к старому арабу. Их разделяло не менее шести пусов, но Бербелек был настолько высоким, что и так казалось, будто он склоняется, напирает телом на крысу Ефрема. Якуб ибн Заза скривился, отвел взгляд, запал по глубже в кресло. — Но что?! — сердился Бербелек. — Прекрасно знаете, что это его работа, но предпочитаете непосредственно не включаться в войну, от которой не получите каких-либо земель, так? Ты и Рабития, только вы здесь не граничите с Чернокнижником. И хотите отступить, как остальные? — Он взмахнул рукой, охватывая этим жестом невидимые корабли остальных крыс. — О боги, ну хоть немного поработайте головой! Когда-нибудь он подойдет и к вашим границам, и что тогда — что вы скажете, к примеру, Анаксегиросу? «Погоди, не твое дело, он же еще не Искривляет твой Херсон?» Кретины Трусы! Кратистосы с сердцами доулосов! И ладно, загнивайте себе в своих крепостях, ждите, когда адинатосы подойдут под ваши стены. Тьфу!

Все сконфуженно молчали.

Стратегос вырвал у Аурелии вторую чару и выпил одним глотком остатки мидайского. Лунное пыр-вино уже не действовало на него, Аурелия знала, что яд Иллеи навечно связал Огонь в его теле, в теле и душе — от крика эстлоса Бербелека дрожали абажуры ламп.

Все эти тирады, оскорбления, метания над картами — все это начинало приносить свой эффект. Ведь она участвовала и в предыдущих встречах крыс на океан осе (на первый вызов прибыло только трое). Потом они возвращались к своим господам хоть на чуточку повернутые к Форме Бербелека, с отпечатком его морфы в мыслях, словах и поведении, они передавали это свидетельство кратистосам; отраженная же волна возвращалась усиленной. Понятно, что сами кратистосы не поддадутся Форме какого угодно стратег оса, каким-бы могущественным он не был — но с тех пор принимают эту Форму во внимание, учитывают ее в своих планах и в соответствии с ней меняются. Вот новое орудие, которое можно использовать. Может быть, и вправду им удастся воспользоваться для Изгнания Чернокнижника? Может быть, и вправду с этого чего-то получим? Максим действительно пересолил с этими арретесовыми какоморфами, не нужно было Искривлять керос. Дадим стратег осу шанс. Потом чуточку больший. И еще больший. Если ему повезет — только глупец не воспользуется Формой победы.

Так что эстлос Бербелек не может понести ни единого поражения. На повторную отстройку ему уже не хватит времени. Он обязан идти от виктории до виктории, всякий раз все более эффектной.

Пока что это ему удавалось, но Аурелия знала — она обменялась со стратегосом взглядом, тот подмигнул, искры защипали ее в уголках глаз — но знала, что это не может продолжаться вечно, даже кратистос не побеждает вечно. Даже самая могущественная каратиста — ибо в таком случае все объединяются против нее.

Окончательной целью любой Победы является Поражение — точно так же, как целью Жизни является Смерть. Кто способен лучше осознавать это, как не Иероним Коленицкий?

«Филипп Апостол» подпрыгнул на волне, затрещали переборки, эстлос Бербелек тряхнул головой и обернулся к Лапидесу.

— Выходит, я обязан иметь собственную армию, — тихо заговорил он. — И она у меня будет. Вопрос: когда?

— По самой необходимости это идет неспешно, — ответил ангел. — Иначе рухнут рынки.

Аурелия все еще не была уверена, не было бы наиболее разумным шагом непосредственная переброска войск с Луны на Землю. Но даже Аурелия понимала, какие политические осложнения вызвало бы появление в Европе вооруженных отрядов Госпожи. Бербелек, Омбкос и Лакатойя сражу же отбросили эту идею. Вот что безопасно они могли получать с Луны, так это безымянные деньги, чтобы финансировать местную армию. Вот уже два года через Оронею осуществлялась контрабанда громадных богатств Лабиринта. Иллея Жестокая покупала Бербелеку войско.

— В данный момент мы используем две трети средиземноморской незаконной торговли, — заявил Лапидес. — Твой Анис Панатакис, эстлос, перебрасывает лунное золото и алмазы по Нилу и караванами в Аксум и Агоратеум и через Восточный Океанос в Индию и Джунгуо[20], там цены пока что еще держатся. Британский рынок мы уже полностью прикончили. Нет ничего более дорогого, чем война.

— Кристофф должен был открыть линию в Ипон.

— Ритер Ньюте не смог убедить господина Икиту, якобы, Император отдал приказ перекрыть границы. Если не считать всего другого, то есть, не учитывая убытков, следующих от падения цен, мы не можем выбросить больше, чем определенное количество данного сырья за год, в противном случае, все догадаются про источник путем простого исключения.

— Кратистосы ведь уже знают, — буркнул Бербелек.

— Опять же, не все, — заметил Олаф. — И уж наверняка, не цари с аристократией. И не простой народ. Ты не открываешься даже перед своими людьми. И поступаешь разумно. Сколько бы пошло за тобой, эстлос, если бы знали, что деньги берешь из сокровищниц Луны?

— Иллея финансирует это, поскольку более всего подвергнута риску деформации со стороны адинатосов.

— Может так, а может — и нет, — покачал головой Якуб. — На твоем месте, эстлос, я не был бы столь уверен в мотивах каратисты.

— Да пожалуйста, вы сами даете мне войско или фонды, я открыт для предложений!

Все вежливо рассмеялись.

— Правда в том, — сказала Анна Ормицкая, — что Иллея попросту пользуется ситуацией.

— Естественно, — фыркнул стратегос. — Точно так же, как и я, точно так же, как и вы. В этом-то вся и суть. Какими бы стали вы подозрительными, если бы кто-то действовал без расчета на собственную выгоду!

— Но знаешь, что подумает большинство. Изгнали Иллею, теперь имеем Чернокнижника. Избавимся от Чернокнижника…

— Она не собирается возвращаться.

— Это она так говорит.

— С каких это пор Вдовец является гарантией безопасности перед Иллеей? Но прежде всего — вы избавитесь от Сколиоза. Здесь альтернативы нет, с адинатосами ни о каком сотрудничестве не договоритесь, не выработаете равновесия, не закроете границ перед какоморфией.

— Потому-то и приняли твое предложение, эстлос, — басом проворчал Олаф. — Мы открыли для тебя фронты и обдумываем твой план. На эти встречи приплывают уже наибольшие враги Иллеи. Оцени это.

— Тебе следует поднять штандарт Луны, кириос, — отозвалась Аурелия, вернувшись с третьей чарой.

Все глянули на нее.

— Раньше или позднее… — пожал плечами Лапидес.

— Когда вы пойдете на адинатосов, в надземные сферы, вам придется воспользоваться ее флотом, ее людьми. Хотите ждать с объявлением до последнего момента? Ваши собственные цари посчитают вас изменниками.

— Все это перемирие еще может и распасться, — буркнул Якуб. — У тебя еще нет гарантий большинства кратистосов. А прежде всего — ты еще не победил Чернокнижника, эстлос. Ведь мы не можем оставить за спиной его и Сколиодои. Все по очереди.

— Но вы знаете, как это будет выглядеть, — Лапидес откусил кусок от пирожка. — В последний момент каждый кратистос начнет комбинировать, как бы тут выкрутиться и в отсутствие остальных выдрать побольше для себя.

— Потому я и говорю: не убивать Чернокнижника, — стоял на своем Якуб. — Если мы изгоним его с Земли, и он удерет к этим своим адинатосам, никто не будет комбинировать, поскольку опасность останется слишком реальной: они пойдут, чтобы его прикончить, его и их.

— Танец на острие ножа, — скривился Лапидес.

— Маузалема не дает на это согласия, — сухо заявил Муссия. — В игру входит лишь немедленная казнь Рога. Это обязательное условие.

— Достаточно, что мы будем в большинстве, — согласился Бербелек, присев на краешке стола. — Тогда остальные не осмелятся что-либо сделать в ваш отсутствие. Поскольку ликвидировать необходимо не только Чернокнижника, но и его арретесовый помет, в этом никто, надеюсь, не сомневается.

— Ох, за исключением Семипалого, действительно не найти никого, кто хоть как-нибудь симпатизировал бы Вдовцу, — заметил Якуб ибн Заза. — Дело ведь не в том. Мы все согласны с тем, что это ущерб для мира, черный кратистос и яд для кероса. Тем не менее, имеются определенные обычаи, неписаные законы, способы взаимодействия между Силами, определенная форма отношений между ними. То есть, если сейчас мы их нарушим и вернемся к традиции Войн Кратистосов, к традиции Изгнаний наиболее слабых и наиболее сильных… Что тогда помешает сговориться какой-то другой коалиции против, скажем, Иосифу Справедливому и Хуратам, или против Эбеновому Меузулеку?

Стратегос скрестил руки на груди.

— Неужто Иосиф вдруг занялся черным пифагорейским учением и связался с адинатосами? — холодно спросил он. — Ай-ай-ай, это все мелочи, какой-то повод всегда найдется.

— Мелочи! Раз мы не имеем права защищаться перед какоморфией, так может сразу сдадимся!

— Никто не сдается. Я лишь говорю, что подобным образом мы нарушаем традицию и создаем новую. Вот только будет ли она нам нравиться?

— Как ты мудро заметил, шапки с голов — но имеется такая вот мелочишка: есть ли у нас какой-нибудь другой выход? — вспыхнул Лапидес. — Было многовековое спокойствие, с последней Войны Кратистосов, и существующее положение вещей мы принимаем как данное нам навечно. Но ведь ни один Бог нам его не гарантировал. Необходимо сражаться. Форма мира всегда является лишь отражением актуального соотношения сил между Кратистосами.

— А-а-а, — звнул Якуб. — Странно лишь то, что все мы, которые с этим сейчас соглашаемся — это либо старинные враги Чернокнижника, либо союзники Ведьмы. Какое стечение обстоятельств! Хе-хе-хе.

— Утром у меня было совместное посольство от Урианны и Анаксегироса, — сообщил Бербелек. — Будем вести переговоры еще и завтра. Другие тоже приплыли не только затем, чтобы выслушать пустые предложения. Они присоединятся.

— Естественно, — кивнул Якуб, приглядываясь к кончику своей старательно заплетенной бороды. — Раз увидят, что ты побеждаешь. А к победителю присоединятся, это да.

* * *

После ухода крыс они ненадолго остались сами. Порте заглянул в каюту, но едва лишь открыл рот, чтобы спросить, как с завтраком, перехватил взгляд хозяина и отступил назад, согнувшись в глубоком поклоне, лишь седая голова мелькнула в приоткрытой двери. Аурелия сама собрала посуду и пепельницы, оставшиеся от гостей.

Стратегос открыл широкий иллюминатор, впуская прохладный воздух, и с тяжким вздохом упал в самое большое кресло, вытягивая ноги в кожаных мягких сапогах до самой средины салона.

— Я говорила откровенно, — отозвалась Аурелия, гася курильницу. — Ты должен поднять штандарт Луны, Кириос.

— Рано еще, слишком рано, — буркнул тот. — Я еще слишком слаб. Их перепугает имя Иллеи.

— Никогда не будет подходящего времени, ты никогда не затмишь ее так, чтобы ее имя уже не имело какого-либо значения.

— Рано еще.

— Люди начинают догадываться, кириос. Зайдар меня распознал. И кто знает, что он себе представил.

— Я поговорю с ним. Вечером. — Потянулся так, что затрещало кресло. — Антидектес?

— Спит. Лег на рассвете. А что, будет нужен?

— Кто сейчас?

— Навуходоносор. Мне остаться, кириос?

— Присядь-ка. О Боже, целую ночь не спал, глаза сами закрываются. Ладно, на войне, как на войне. Который час? Думаешь, я их убедил?

— Да. Ты прекрасно лжешь, кириос.

Бербелек подозрительно зыркнул на нее.

— Прекрасно лгу… А ты с какого это времени сделалась такая умная?

— Ведь все эти вещи про Чернокнижника, ведь это ложь. Я права?

— Почему ты так считаешь?

— Знала!

— Ладно, ладно, только не спали мне ковер. Где я совершил ошибку?

— Ты не совершал ошибок, кириос. Просто… Не знаю, как это сказать. Ну, чтобы лгать так последовательно, нужно немного измениться самому; ложь должна войти в морфу, чтобы быть достоверным. Ты не можешь лгать вопреки себе, ведь это заметно, так что вначале тебе нужно принять Форму этой лжи, и теперь, когда ты подстрекаешь их против Чернокнижника…

— Так?

— Ведь перед тем ты его вовсе не ненавидел, кириос.

— И чего только человек о себе не узнает.

— Враг, да, это наверняка, и у тебя имелся повод, чтобы мстить; но это, скорее, было восхищением и уважением. Ненависть ты внушил себе вместе с ложью. Я знала. Я рядом с тобой уже тридцать месяцев, живу в твоей морфе, уже даже говорю, как ты. Ты очень хорошо лжешь.

— Но все это еще может оказаться и правдой. Никто ведь понятия не имеет, зачем они прибыли в земные сферы. А Рог и вправду посылал агентов и крыс, целые экспедиции отсылал в Сколиодои, впрочем, не только в одну африканскую; теперь нам уже известно, что это он силой захватил большинство сад арийских дорог и факторий в Золотых Королевствах, это он убивал александрийских купцов. И последнее Пифагорийское Восстание финансировала именно Москва. А его бабка и вправду была еврейкой. И уже много веков он выпускает из своих уральских конюшен какоморфов, о каких до того никому и не снилось.

— Видишь, как ты замечательно лжешь? Сам себе поверил.

— Но ведь это может быть правдой!

— А даже если и так. Ты же не знаешь. Лжешь, кириос.

Иероним потер себя по лбу, оставляя багровые следы на коже.

— Я стратегос. Обман лежит в моей натуре. Обмануть врага, пускай повернется спиной, и тогда ударить. Откровенность и простота — это поражение.

— И ты замечательно справляешься, клянусь.

— Да чтоб ты сдохла, чего тебе надо?

Аурелия отвела взгляд, склонила голову.

— Не знаю. Возможно, мне и не следовало прислушиваться разговорам о делах кратистосов… Форма Всадников Огня иная: лицом к лицу, в бой до смерти. А все эти интриги начинают меня скрючивать, искривлять. Я уже и не знаю, как повела бы себя в бою. Дай мне слово, кириос, что позволишь мне сражаться.

— Доспехи твои еще не распались?

— Я их подстраиваю всякий раз, когда мы возвращаемся в сферы этхера. Дай мне слово, кириос. Какие у тебя теперь планы, назад в Рим?

Иероним искривил губы, уставился в потолок.

— Мне нужна какая-нибудь громкая, символическая победа. Но которую можно было бы обеспечить еще не слишком крупными силами. Когда должен поступить первый платеж за Византийский Хоррор?

— Я уже говорила тебе, кириос. Двадцатого.

— Время, время, клянусь Шеолом, времени все меньше и меньше. Видела, где сегодня взошла Венера? А это чудище ночью! Все Искривляется.

— Отец говорил, что это, как минимум, лет на двадцать еще, пока адинатосы начнут регулярное вторжение на Луну и Землю.

— Таак, знаю, Госпожа может ждать. Но не должна. Спроси любого стратег оса: что лучше, атаковать врага еще слабого и дезориентированного, или уже окопавшегося, скрытого за укреплениями, с подтянутыми подкреплениями. Ведь вы до сих пор не понимаете одного: мы, по сути, можем эту войну проиграть, не одно сражение, а всю войну, человек может поддаться адинатосу; и тогда антропоформа погибнет навсегда, не останется даже памяти, даже развалин, даже слова — уйдет, растворится, утратит морфу все, что было человеческим. Вот тут я не лгу.

— Ты веришь в это, так.

* * *

Эйдолос Навуходоносора появился на объявленной стретогосом Бербелеком встрече в первый раз. На предыдущие приглашения Золотой вовсе не отвечал. Но в этот раз прислал бубно-парусный океаник с личноым посланником. Крысой Навуходоносора оказалась некая эстле Игнатия из ашаканидов, и только лишь она переступила порог каюты, Аурелия поняла, что эстле и стретегос знакомы. Бербелека врасплох не застали, поскольку между кораблями произошел обмен дипломатическими любезностями, и ему было известно тождество всех крыс — тем не менее, Форма их приветствия явно скрывала нечто большее, чем просто ироничную вежливость.

Стратегос принял эстле Игнатию во время приватного завтрака. Но, поскольку в нем участвовала и Аурелия, с женщиной народа ашаканидов для сохранения равновесия за стол сел ее молчаливый племенник с индусской морфой — странный выбор как для поверенного эгипетского кратистоса. Так что они сидели друг напротив друга: Аурелия и индус, Бербелек и ашаканидийка. Еду подавали корабельные доулосы под надзором Поре. Были открыты все иллюминаторы, дул теплый, освежающий утренний бриз, запах моря прогнал тяжелые испарения благовоний и парфюмерии. Сам бриз не был настолько сильным, чтобы раскачать «Филиппа Апостола», но в месте такого скопления демиургосов и текнитесов моря и ветра всегда было беспокойно, фронты сталкивались, океанос бурлил — в капитанском салоне «Филиппа» звенела посуда, хлюпали жидкости, несколько круглых плодов выпало с блюда и покатилось по столу, Аурелия подхватила их в самый последний момент. Это было ошибкой: из ее руки голубым языком выстрелил огонь. Эстле Игнатия на полуслове прервала перечисление новейших александрийских сплетен, едва передав Бербелеку шутливые приветы от Алитеи и Шулимы, каких-то общих эгипетских знакомых. Замигав, она уставилась на Аврелию. Та медленно положила фрукты на место и опустила глаза. Она бы покраснела, если бы румянец не представлял для нее противоречия самого по себе. Вместо этого она плотнее завязала плащ из шерсти хумии и поправила складки широких рукавов.

— Тебе не жарко в этом, дитя мое? — обратилась к ней эстле Игнатия.

Аурелия хлопнула ладонью по бедру, потом раздумала и пожала плечами.

Сама эстле Игнатия была одета в легкое кафторское платье с короткими рукавами и белым лифом, стянутым под грудью; льняная юбка волочилась по полу. Эстле была настолько красива, как и следовало ожидать от живого отражения Навуходоносора Золотого: блестящая, медная кожа, волосы черные, словно парик фараонов, классические александрийские груди с очень темными сосками, лицо с чертами Азиды: царственный нос, высокие скулы, брови-ласточки… Эта красота была настолько близка лунным идеалам, что подействовала и на Аврелию — образ реализованного совершенства. Эстле Игнатии можно было не заботиться о том, чтобы выделиться дополнительно: поза, тон голоса, жесты и выражение лица представляли собой естественное дополнение морфы. Достаточно было лишь глянуть на нее — и шея сама гнулась, глаза устремлялись к земле, в горле пересыхало.

Говорили только стратегос Бербелек и ашаканидийка.

— Как вижу, работа так и горит у вас в руках. Мы под впечатлением твоих последних успехов, эстлос, в самом деле. Руид, Агнация, Данциг, и это силами Вистулии, готов, нордлингов. Воистину: Стратегос Европы. Проблема лишь в том, что, ммм, благодарю, что Золотой принимал активное участие в ее Изгнании, и он знает, что она об этом не забыла.

— Я совершенно не понимаю ваших страхов. По большому счету, это она должна бояться и требовать гарантий: это она откроет для вас свою сферу, это она откроется для удара — вы все, а она одна; такой коалиции не было и семьсот лет назад.

— Прошло семьсот лет, и она владеет Луной. Прошло семьсот лет, и что она делает? Покупает для себя на Земле армию. И получает одного из самых способных стратегосов.

— Я еще не давал ей присяги.

— О, правда? Для Матери это было бы что-то новенькое. Ах, ну да, да, я верю тебе, эстлос. Разве любовник Вечерней Девы должен присягать еще и самой Жестокой?

Аурелия почувствовала изменение в морфе Бербелека; у него не дрогнул ни единый мускул, тем не менее, изменение было для нее очевидным. Крыса Навуходоносора бросила в лицо Бербелеку имя Лакатойи, правду о тождестве эстле Шулимы Амитасе. Поворота нет — они расстанутся либо союзниками, либо врагами.

— Я всегда восхищаюсь отвагой, — стратегос склонил голову перед эстле Игнатией.

— Ох, никто бы уже не принял твоего приглашения, если бы ты меня сейчас убил или захватил в плен, — усмехнулась ашаканидийка. Она кивнула невольнику, чтобы тот подлил ей лимонной воды.

— В конце концов, одна крыса не стоила бы головы дочери Иллеи, — буркнул Бербелек.

— В том-то и оно. Но посуди сам, эстлос, в течение двадцати лет Навуходоносор ее даже не коснулся.

— Он не знал.

— Знал.

— Не знал. Ах, ну да, правильно. Это же я ее выдал. Невольно. Это из-за Библиотеки. Книга, которой не должно было существовать. Я назвал им свое имя. А как же звали ту библиотекаршу — Береника? Я позволил ей уйти, она доложила куда следует. Моя ошибка.

— Об этом мне ничего не известно, эстлос.

— Шулима, вообще, хоть живая?

— Естественно. Подумай сам, эстлос. Только живая она исполнит свою роль.

— Заложница.

— Конечно. Пока война не закончится, и все не возвратятся на Землю, к старому порядку вещей. Только тогда эстле Амитасе сможет покинуть Александрию. А так, зачем Науходоносору навлекать на себя гнев Иллеи? Шулима уйдет свободно, не деформированная.

— Итак, это его условие.

— Сколиодои — это шип в боку Эгипта. Навуходоносор, конечно же, присоединится. Если будет иметь гарантии безопасности и выгоды.

— Он оговаривал это с другими кратистосами?

— Проблему эстле Амитасе? А что, должен был? Подумай, эстлос. Вот уже несколько лет она практически непрерывно проживает в короне Золотого, под его надзором.

Стратегос задумчиво стучал ножом по тарелке с рисовым паштетом: раз, два, три, четыре, пять, задумчиво поглядывая на вроде бы невозмутимую эгиптянку.

— Если ты хочешь сказать, будто бы Иллея так все и задумала, и Шулима сознательно возвращалась в Александрию, чтобы служить гарантией безопасности для кратистосов…

— А ты обязательно должен был об этом знать? Не должен.