Иные песни Дукай Яцек

— Нечего читать, — ответил вавилонянин, не переставая рисовать. — Ничего не написано. Возможно, я напишу. Только я еще не решил, в какую легенду поверить. Кто тут жил? Кто правил этим царством? Что это были за люди?

— А может, еще и не люди, возможно, что-то более раннее, — буркнул пан Бербелек. — Имелся ли у них собственный кратистос, или этот город появился именно в трехосновном антосе их повелителя? — он указал палкой на треугольный колодец, на тройной перекресток мощенных улиц. — Кто знает, а вдруг за тысячи лет до Аристотеля какой-нибудь пра-эгипетский мудрец додумался до истины о природе реальности и научил свой народ методам манипуляции собственной и чужой Формой, искусству резьбы по керосу — а потом все это было забыто, знания погибли вместе с древней цивилизацией…

Шебрек зыркнул на пана Бербелека, выдул щеку.

— Но, возможно, сохранились ее творения, быть может то, что мы принимаем за естественный порядок вещей и космическую телеологию жизни, возможно, это уже сами по себе произведения таких текнитесов флоры и фауны их Марабратты…? Растения, животные. Мы.

Свет стекал среди руин словно море во время быстрого отлива. Пан Бербелек почти что слышал шум вливающихся на его место черных волн ночи. Деревья, кусты, трава, камни, золотая саванна к северу, лес на юге — все тонет. Меняется и окраска звуков; ведь музыка дня совершенно иная, такая же иная и музыка тьмы. На развалины слетела цветастая птица, раскрыла клюв, и скрежещущее гульканье пронзило полумрак. Если не считать этого — тишина; лагерь слишком далеко, сюда не доходит эхо вечерней суеты, не добирается пение Н’Зуи, фырканье и рычание животных. Ветра нет, так что молчат и растения. Тишина представляет собой форму всяческих развалин, это тоже род неподвижности. Становится все темнее, вавилонянин перестал рисовать, снял шляпу. На небе над древним городом показались звезды и кривая сабля Луны. В их свете пан Бербелек пригляделся к птице, что драла горло в трех камнях от него. Вместо коготков у птицы наличествовали обезьяньи пальчики, из хвоста рос пучок золотой травы, глаза хамелеона оборачивались во все стороны, один независимо от другого. В какой-то миг птица глянула на пана Бербелека, зрачки застыли. Иероним махнул палкой. Все так же гулькая, какоморф взлетел над развалинами.

— Мы добрались до границы.

— Лучше, начни записывать свои сны, эстлос.

* * *

13 Секстилиса. Мы встали над Черепашьей. На южном берегу открывается царство Кривой Формы. Течение быстрое, река глубокая. Строим плоты. Какоморфия начинает влиять на людей, ночью два воина Н’Зуи срослись спинами, позвоночники выгнуло спиралью. Н°Те проводит племенные ритуалы. Я решил отвести главный лагерь на несколько десятков стадионов к северу, снова в глубину джунглей; Н’Зуи вырубают тропу, здесь же оставим только пост у парома. Зайдар перед рассветом вскарабкался на вершину деформированного бальзамового дерева; говорит, будто видел огни, там, в глубине Сколиодои. Может, и вправду, город. Шулима желает идти, чтобы увидеть собственными глазами. Естественно, я иду тоже; как бы я мог отказать? Так что вяжем плоты.

Пан Бербелек первым поставил ногу на земле Кривых Стран. Он не оглянулся на плот, на гребцов Н’Зуи, взболтанную поверхность Черепашьей Реки, на Шулиму, Зуэю, Зайдара и Шебрека, перескакивающих за ним на крутой берег; он поправил заплечный мешок, баклагу и заброшенный за спину кераунет и, отвернув рыктой заросли, вошел в сколиотические джунгли. На основании ночных наблюдений нимрода были установлены направление и расстояние: предполагаемый город какоморфов должен был находиться в стадионах восьмидесяти к югу от Черепашьей.

Река называлась так, потому что когда-то здесь и вправду буквально роились болотные черепахи; в настоящее же время то, что выползало из нее на сушу, представляло собой асимметрические слепки грязи, гальки и зеленых мышц, скрученных из подгнивших водорослей. У некоторых из этих созданий был даже панцирь — из черного льда, таящего в солнечных лучах, и по несколько лап. В грубо обработанных башках скрежетали каменные мозги.

Пан Бербелек определил для экспедиции жесткие временные рамки: если они не дойдут до цели в течение трех дней, то вернутся, не смотря ни на какие обстоятельства. Восемьдесят стадионов по джунглям — это серьезный вызов даже при плоском керосе. Желание вступить в страну таинственной морфы выразили практически все участники джурджи — только Вероны и Ап Рек не были настолько уже любопытными — но, поскольку Н’Те решительно отказался посылать своих воинов за реку, экспедицию пришлось ограничить вылазкой нескольких человек. Вот когда они обнаружат надежную и безопасную дорогу, можно было подумать и о массовом переходе. Конечно, пан Бербелек мог бы непосредственно нажать на Н’Зуи, только он предпочитал не пробовать; какого бы успеха он тут не достиг, раньше или позднее заплатил бы за него потерей части отряда. Игра не стоила свеч, негров и так уже становилось меньше, как и предсказывала эстле Амитасе. Еще в Марабратте какоморфия коснулась ховолов и хумий: они не хотели есть, их копыта запускали корни в сырую землю, пришлось их на ночь загонять на камни. Рога ховолов за ночь выгнулись в удивительные формы; Папугец рассказывал, как Н’Зуи пытаются по их конфигурации прочесть послания богов; дело в том, что сами негры привыкли уже морфировать рока своего скота, их форма соответствовала Форме племени или рода. Зато длинная шерсть хумий начала выпускать пурпурные бутоны. За время путешествия к Черепаховой они превратились в асимметричные цветы. Ночью на них слетались светящиеся насекомые, которые вдыхали храпящие негры. Один их них поперхнулся и умер во сне; Мбула Коготь потом вскрыл его и вынул легкие — те светились настолько ярко, что приходилось прикрывать глаза. Гауэр Шебрек выкупил легкие покойника у Того, Кто Откусывает за пару драхм. На белых какоморфия пока что не особо действовала, их Форма была сильнее — опять же, большая часть из них была аристократами. Пан Бербелек опасался за Порте с Антоном, и за молодежь: Алитею, Клавдию, Абеля. Это, в основном, по их причине он приказал удалить лагерь джурджи от берега Черепаховой. Пускай поохотятся в северных джунглях, там тоже имеется множество самых разнообразных какоморфов: буквально только что Ливий зарубил деревянную обезьяну с змеиными лапами. Похоже, что кераунет в этой чащобе не слишком и пригоден. Зайдар раздавал охотникам копья, мечи, ножи. Вот она — джурджа: лицом к лицу с чудищем, с напряжением всех мышц, с кровью на лезвии — его или твоей. Если, конечно, чудище истекает кровью: от обезьяны только щепки летели. В спине у нее было небольшое дупло, и в этом дупле она несла небольшую обсидиановую фигурку — яйцо с колючками. Тобиас спрятал его в своих вьюках. Ночью фигурка исчезла, кто-то должен был украсть.

Пан Бербелек шел через Искривленные джунгли ровным, спокойным шагом, глядя под ноги, обходя корни деревьев и узлы лиан, стараясь ступать по голой земле и камням — что в джунглях практически невозможно. Тут же его опередил нимрод: он будет вести, единственный, кто никогда не теряет ориентации. Шебрек, правда, захватил с собой компас. Уже вскоре небо полностью было заслонено плотной крышей джунглей: спутанными, сбившимися, сросшимися кронами деревьев и того, что заняло здесь место деревьев. Подданный вечной пытке керос деформировал любые формы. Здесь не было уже ни единого растения, ни животного, на которое Иероним мог бы указать и с уверенностью сказать, что оно принадлежит к тому-то или иному виду, что называется оно так-то и так-то. Перейдя Черепаховую Реку, они перешли и границы языка. Теперь следует искать приближения в соединении, обращении и деформации известного. Например: не дерево, но одеревеневшая мышца, вытолкнутая из под земли на шестьдесят пусов, вытянувшаяся к небу конечность захороненного под джунглями великана. Или: не лиана, но выгнувшийся язык пламени (к тому же, обжигающий при касании). И другая лиана — напряженная жила, в которой пульсирует темное месиво. И рядом еще одна лиана — локон людских волос длиной в стадион. Или: птица с шестью крыльями. (Зайдар подстрелил его. Птица упала; тут же воскресла и сразу же закопалась под ствол крокодилового дерева). Или же: укоренившиеся валуны, откладывающие яйца. Шебрек не закрывал своего альбома уже ни на секунду.

Пока всяческие какоморфные хищники их обходили. Зайдар шел спереди, Зуэя сзади. Лишь бы только ничего не выскочило прямо из джунглей, не выпрыгнуло сбоку, не схватило за ногу, не напало из-под земли… Нет, только не думать об этом! Жертву можно узнать точно так же, как и раба — вроде бы ничем и не отличаются, но достаточно глянуть, и тебе уже известно: вот этот проиграет, а вот этот поддастся.

Шулима шла сразу же за Иеронимом, равняясь с ним, когда джунгли позволяли это.

— Все, как ты хотела: вместе в самую глубь Сколиодои.

Та легко усмехнулась.

— А ты нет?

— Ты же хотела, чтобы я хотел.

— Бедняжка. Что же такого я с тобой сделала. А ведь сколько развлечений ожидало тебя в Воденбурге и Валь де Плуа.

Иероним расхохотался так громко, что даже нимрод на него оглянулся. Но пан Бербелек чувствовал, как вместе со смехом извергает из себя в эти мрачные джунгли какую-то флегму души, злую желчь, как он выплевывает старые струпья и гнилую кровь. Не останавливаясь ни на мгновение, он притянул к себе Шулиму и поцеловал. Неужто она и сейчас упиралась? Дело в том, что впоследствии он даже не мог и вспомнить, хотя, ему было плевать — Форма принадлежала ему. Оторвавшись от губ женщины, он инстинктивно смахнул у нее с груди песчаного комара, который уже пробивал бронзовую кожу, добираясь до крови.

Все были в шальварах с узкими штанинами и в высоких сапогах. Уже через пару минут пот начинал стекать по спине и торсу. Пот привлекал насекомых Сколиодои будто мед — пчел; а, может, это и были какие-нибудь какоморфированные пчелы. Люди убивали их, лишь только те садились на кожу. Иногда насекомые умирали от одного удара, но иногда приходилось давить с большими усилиями: слизни с крыльями бабочек, стрекозы с железными туловищами, пауки с ледяными костями. Шулима сняла с шеи Иеронима черную гусеницу, сегменты тела которой были заполнены аэром — она плавала в воздухе, то сворачиваясь в бублик, то разворачиваясь. Может быть и следовало накрыться какой-нибудь курткой, толстой рубахой, льняным химатом — но было слишком уж жарко, повсюду царили страшная сырость и духота.

Чем дальше к югу, тем стихии смешивались сильнее. Вскоре уже все кашляли, выплевывая собирающийся во рту песок: стеклянистые дробинки поднимались в воздухе, поблескивая в полутьме — калечащий кожу твердый туман. Воздух пах, да и на вкус напоминал старую горелую падь. Видимость ухудшалась. Вода стекала по стволам деформированных деревьев, била вверх из скрытых источников спиральными фонтанами, захватывая с собой камни, ветки и мелких животных; кроме того, она катилась по тропкам каплями величиной с собаку: сплющенные шары мутной жидкости, шастающие по мрачной чащобе то тут, то там, отражающиеся от помех, заползающие на склоны. Пан Бербелек пробил одну из них своей палкой. Та зашипела и разлилась грязной лужей. Да, это была вода, гидор, но не в Форме Воды. Что же касается Огня, то вскоре они пересекли какую-то очередную тайную границу Сколиодои, и с тех пор у большинства замеченных ими животных шерсть состояла из миллиона малюсеньких язычков пламени, шкура была из огня, панцири — из лавы, все они светились в темноте демоническим блеском. Таких какоморфов они замечали без труда, особенно, когда те достойно проплывали у них над головами сквозь ту взвесь аэра, гидора и ге, что исполняла тут роль воздуха. Иногда какое-то из созданий срывалось в резкий полет, скачок, бег — цап, и хватало свою жертву. Одна из этих несчастных взорвалась словно осадная мина, на охотников просыпался трупный дождь, струя же воздуха между какоморфными деревьями запылала зеленью.

Очень скоро видимость снизилась до двух десятков пусов, через воздух нужно было прогрызаться, ноги грязли в болотистой грязи, джунгли ухали, трещали, гремели, клокотали, рычали, стонали, шипели, всхлипывали, хохотали, шептали непонятные слова. Мимо них достойно проползла громадная змея, скатанная из воды и огня. Все смешивалось со всем, границы затирались, мир превратился в одно какоморфное сборище.

— Привал! — крикнул пан Бербелек.

Они уселись на стволе медной рыьы. Под кроной газовой пальмы висел пламенный гиппопотам, из его пасти скапывали прозрачные камни — пришлось подвинуться, потому что те, разбившись, взрывались прожигающим кожу снегом.

Гауэр Шебрек начал ругаться на чем свет стоит, выяснив, что не может отложить карандаш, тот врос ему в кости, теперь у софиста на правой руке было уже семь пальцев.

— Кто еще?

Шулима прошла вдоль ствола. У Гауэра вдобавок что-то было не в порядке с ушами, оттуда лилась липкая жидкость. У Зуэи ребра проросли сквозь кожу — симметричные гребни из черного стекла. Зайдар не мог снять свой заплечный мешок — ремни спутались с мышцами на спине. В бороде у него выросли алые цветы. Заметив это, он хотел было ругнуться, но не смог; оказалось, что потерял голос. Нимрод захрипел — из уст посыпались белые перья, настоящая метель тяжелого пуха. Облако тут же поднялось в воздух, на десять, двадцать, тридцать пусов; там, в высоте, дыхание Зайдара сгорело на брюхе гиппопотама. Чудище зевнуло — хррррзззррр! — и фонтаны снега! Амитасе теперь склонилась над Бербелеком, повернула, попросила поднять руки. Он ожидал самого худшего, но эстле не удалось обнаружить никакой аберрации. Она молча покачала головой. Под самый конец она сама сняла груз и одежду — пока что и она тоже держалась в Форме.

— Как ледако мы залишли? — обратился пан Бербелек к нимроду.

Ихмет показал на пальцах: пятнадцать.

— Пятнадцать стадиотов? Это флохо.

— Ну, не знаю, — Шулима подняла голову. — Мне так кажется, уже симнеет.

— Так мы лишли целый пень? Незвоможно.

Решили вынуть еду из мешков. Сушеные фрукты и сухари как-то еще сохранились, но остальное в большей или меньшей степени изменило внешний вид и консистенцию, отчасти даже принимая признаки жизни: вяленое мясо отскакивало, когда его касались ножом, лепешки выпустили колючие ростки. Но вода в баклажках, по крайней мере, оставалась водой.

— Придется тут ночевать, люйди, — вздохнул пан Бербелек. — А завтра смотпотрим.

На страже стояли поочередно, первым был Иероним. От этого сгущенного, загрязненного воздуха глаза слезились. Он не хотел вытирать их грязными руками, поэтому видимый мир окончательно утратил форму, перед паном Бербелеком уже только плавали аморфные темные пятна, становящиеся темнее с каждой минутой, пока наконец ночь не залила Сколиодои, и теперь свет исходил только от огненных растений и животных.

Разбудив Шулиму на ее вахту, Иероним сказал:

— Те огни, которые видел воннопущееник Когтя — они могут ничего даже значичать, сама видишь.

Амитасе встала, стряхнула с себя землю, воду, огонь, живое и мертвое, все то, что заползло на нее во время сна.

— Я верю, что фущещтвует. Если и не город, то что-то иное, щще плиже.

— Но почему?

Эстле уселась на рыбе.

— Покажи харту.

Тут она выдернула из камня черную сосульку и подожгла от пробегавшего мимо полоза. Придвинув грязный огонь к пергамону, она указала обозначенную красным область Сколиодои, продвинула пальцем вдоль Черепашьей Реки.

— Как ледако мы прошли? Мы только-только перешшли границу. И видишь, с каждыйм здадионом деформация все сильнее, керос выпучивается постепенно, чинаная от реки, а чотнее, от этих одиночных какоморфов перед ней. Так что глянь, посчитай. Раз все так возрастает — а мы находимся всего туты — а здесь вроде бы город, ненамного дальше — так что же ханодица там — в сердце, в центре, в ядре Сколиодои?

— Столица Кривых Стран? Котыбель безумного крафтистоса?

— Ты прафда тумаечь, што токто мог бы там выжить? Я даже не спрашиваю пришины; я спрашиваю, каков максимум этого Искривления? Как это фыхлядит? Какой же это мир?

— Это, самое малое, штытыриста стадиотов от Чирепашьей.

— Так.

Засыпая, пан Бербелек пытался вспомнить, в какой точно момент Шулиа впервые вспомнила про Сколиодои и джурдже, каковы были ее слова, как звучала суть приглашения. Ей нужен стратегос Иероним Бербелек, так она утверждает, даже если бы пришлось воскресить его из мертвых — но вот для чего он ей нужен? Чтобы завоевать Сколиодои?

Он заснул. Ему снилось то же, что и всегда: пленение в бесконечности, боль разделения, стремление к чему-то, что находилось под рукой, рядом — хотя, естественно, рук у него не было — затерянность среди невысказанного. Но на сей раз, по крайней мере, он запомнил, чего не мог высказать, это осталось с ним наяву.

Утром они не смогли добудиться Шебрека. Вавилонянин стоял предпоследнюю вахту; когда он менял Зуэю, то еще держался Формы; несчастье должно было случиться перед самым рассветом. Он запустил корни, врос в землю. Выкопать не удавалось, пришлось рубить. Вот тогда он пришел в себя — с воплями. Он что-то бормотал, совершенно бессмысленное, никто ничего не мог понять. Из ушей текли потоки клейких слез. Идти он мог только задом, кто-то должен был его вести и следить, чтобы Шебрек не упал или не подпрыгнул слишком высоко — сейчас он был очень легкий, при любом толчке поднимался в воздух. Силой заставили, чтобы он съел двойную порцию, фрукты должны были сделать его потяжелее. Но он изрыгнул их потоком кипящей лавы, которая обожгла ему живот и грудь. Кожа сначала покраснела, потом начал светиться. Угольным пальцем он царапал по ожогу — черные буквы в огне, и те же непонятные звуки.

Выплевывая фонтаны перьев, Ихмет Зайдар указал на север. Пан Бербелек махнул своей палкой.

15 секстилиса, утро. Это не имеет мыстла. Возвращаемся.

В лагере за Черепашьей вавилонянин вернулся к Форме уже через день. Остались шрамы на ладони, на спине, на груди, но с ними мог справиться любой текнитес сомы. Но к медику джурджи он обратился не по их поводу.

— Мбула, мог бы ты приготовить такой яд, который подействовал бы и смог убить только через десять дней, и противоядие для такого яда. Вот здесь и сейчас. Смог бы?

План у Шебрека был следующий: отравить разбойников Ходжрика и послать их в город какоморфов. Пусть вернутся и ответят: только так сохранят себе жизнь. Пять дней туда, пять дней назад — должны успеть. В конце концов, хоть какая-то польза от бандитов будет, раз мы их поим и кормим, польза для знания, для софии. Всего у них было четыре пленника: два разведчика и два раненых из основного отряда, в том числе и тот, за голову которого была назначена награда, Ласточка. У второго раненого было разможжено бедро, для излечения которого, в отсутствие текнитеса сомы, самому Когтю понадобилось бы несколько месяцев. Так что оставался Хамис и его товарищ, Абу Хаджан.

— Ну хорошо, а как мы можем быть уверены, что они не посидят пару дней сразу же за рекой, а потом не вернутся и не наплетут нам баек? — сомневался Зенон.

Пан Бербелек и Шулима обменялись взглядами.

— Вот это меня как раз совсем не беспокоит. Поверь мне, мы сразу узнаем, солгали они или нет, ходили или отсиживались.

Яд Когтя представлял собой черную, вонючую мазь. Вымазанные ею пальцы демиург силой сунул в рот, в уши, анусы, и через пупок — во внутренности обоих бандитов. Те дергались, плевались, проклинали. Шебрек объяснил им все условия, показал противоядие, дал вычерченную на выделанной коже карту и запас еды. Н’Зуи забрали их к Черепашьей Реке и переправили на южный берег.

Для Иеронима началась самая спокойная за всю джурджу неделя. Джунгли здесь, по большей части. Были самыми натуральными африканскими джунглями, какоморфия у флоры была редкой и никогда полной; животные какоморфы встречались чаще, особенно, птицы которые свободно перелетали из Сколиодои за Черепашьей. Очарованные исключительно эффектным экземпляром, девушки решили отловить несколько таких птиц живьем — чтобы забрать с собой в Александрию, там будут держать их в клетках, ни у кого во всем Эгипте ничего подобного нет. Пан Бербелек заметил, что в антосе Навуходоносора ничто не может удержать собственную Форму, чем более она дикая, тем скорее изменяется, приближаясь к Форме кратистоса. Но девушки стояли на своем: пускай даже какорнеоны в неволе частично морфируют — все равно, останется хоть какой-то образ чуда. Н°Зуи сплели из лиан большие сети. Клавдия с Алитеей уходили в джунгли на целый день, забирая с собой по сорок-пятьдесят воинов, иногда даже уговаривая идти с собой и нимрода. Зайдар шастал по джунглям до темноты и после нее, собственно, никогда не ложась спать, а может он все время спал, погруженный в охотничий транс, постоянно идя по следу, на первый взгляд сконцентрированный на чем-то другом, совсем не на том, на что глядел немигающими своими глазами. Вероны с его помощью поймали громадного какоморфа аэра и гидора, туманную бестию, растянутую между деревьями на пару десятков пусов — воздушного спрута, всасывающего, поглощающего, переваривающего на лету птиц, насекомых, летучих мышей. К сожалению, спрут расплылся через несколько часов после смерти, но Шебрек успел его зарисовать, с Веронами, гордо забравшимися на тушу.

Пан Бербелек охотился мало. На охоту он шел исключительно тогда, когда отправлялась Шулима. А может это Шулима шла, когда отправлялся он. В данный момент между ними было трудно рассудить, одна Форма представляла собой отражение другой, но вот какая какой? Даже если они забирали с собой Зуэю — ему было достаточно кивнуть, и невольница исчезала с глаз, теперь уже и он был ее господином. И вот он кивал, тянул Шулиму, или это она тянула его, в зелень, в багрец, в тень и полумрак, в жаркую чащобу, и вот уже руки на теле, язык на коже, дикость под формой дикости, джунгли в сердце, не ногти — когти, не зубы — клыки, не тело — мясо, не человек — зверь, не просто влечение — но голод. Да, да, именно такое желание он себе запланировал, именно это она ему обещала — без слов, без мыслей — еще в Воденбурге, в это он уверовал, и это он получил: эти зеленые глаза, глядящие только на него, эти длинные пальцы, сжимающиеся на его плече, эти светло-золотые волосы — под его рукой, эти александрийские груди — под его губами, эти уста — и улыбчивые, и не улыбчивые, выкрикивающие непристойности под морфой Иеронима Бербелека. В какоморфных джунглях, на самой границе Сколиодои. Если бы там и тогда эстле Амитасе понесла бы ребенка — какая бы потенция материализовалась в ее лоне?

Как-то Ихмет Зайдар зарубил исключительно эффектного какоморфа: внешность гуманоида, крылья гигантской моли, ореол языков черного огня вокруг каменной головы, хвост из чистейшего света, цветастой радуги, волочащейся по джунглям на половину стадиона за чудищем. Только лишь когда Зайдар отрубил ему башку, и Н°Зуи приволокли останки в лагерь, кто-то узнал лохмотья одежды и железный амулет на ноге какоморфа. Это был Абу Хаджан. Пан Бербелек выслал нимрода, чтобы тот пошел по следу бандита и нашел его товарища, если и тот возвратился из-за Черепашьей — могло статься так, что у него не было крыльев и он не мог перелететь реку, а пост возле парома ни о каких попытках возвращения разбойника пока что не доносил. Зайдар появился на рассвете, таща на длинной веревке морфировавшего Хамиса. Тот не мог даже выпрямиться, ходил, подпираясь руками. Из лба у него рос огромный, крученый рог из пульсирующего пурпурным светом кристалла — явно, чрезвычайно тяжелый, поскольку какантроп вовсе не поднимал головы, самое большее, сворачивал ее влево, показывая поросшее мхом лицо и плавающие в залитых грязью глазницах болотные огни. Он мучался постоянным поносом, выстреливая фосфоресцирующие ракушки и оставляя за собой след, по которому нимрод обнаружил его без труда. Из ракушек через минуту вылупливались небольшие гнойные ифриты; они вздымались в воздух и кружили вокруг Хамиса словно стадо зарж. Тот отгонял их рогом, тряся головой. Мбула Коготь втер ему в тело противоядие, но какантроп, скорее всего, этого и не заметил. Тем не менее, вавилонский софист так легко не сдался. Привязав Хамиса к дереву, он начал его расспрашивать, обкладывая палкой, чтобы обратить на себя внимание. Как далеко вы зашли? Видел ли ты город? Кто там живет? Как они выглядят? Что сказали? Чего хотят? Ты выдел город? Пан Бербелек прислушивался к этим вопросам с заинтересованностью; гораздо сложнее лгать спрашивая, чем отвечая; тут вавилонянин открывал свои истинные намерения. Через какое-то время вавилонянин отбросил палку, схватил бич. Избивая разбойника, он все время повторял свое: Говори! Говори! Н’Зуи присматривались в молчании. Хамис тряс башкой, бил рогом по стволу дерева, огни кружили в его черных глазницах, гнойные ифриты окружали его по более плотным спиралям. Из истекающего кровью рта посыпалось какофоническое бормотание: — Город, гор от, град от, и живут, и жилА, и жилла, в вогне, кипят там, кипятке, когда щщел туда и хадил, то меня жгли, от рожи до рожи, и ты мення пийош, как онни мучшилли, тут, и тут, и ещщще тутт, што никакой кипят и ок нне жжот, и у себбя в башке, в моей калабашке, што я умем, не умем, а оне жар, по костямм, по фсе му теллу, нитож не прожиет, и ввы штто дела ите, бах, трах, боль, бий, жгги, згги, жгги ми ня…

28 секстилиса. Я принял решение возвращаться в Марабратту. Пойдем дальше на запад, где Черепаховая пересекает открытые саванны, и Сколиодои открываются по самый горизонт. Опять же, будет неплохо на какое-то время отступить в область плоского кероса, поскольку люди крайне плохо выносят здешнее искривление; Алитея жаловалась на кошмары. Даже и не спрашиваю, какие.

* * *

— Семейная охота, буркнул Абель, садясь на свою зевру. — Что же, не имел бы ничего против такой традиции.

Алитея завязала под подбородком ремешки шляпы. Солнце еще не встало, на золотистой траве все еще искрился иней, когда черноволосая девушка вышла из палатки в застегнутой под самую шею толстой куртке, вскочив на верховое животное, она надела широкополую шляпу и натянула на руки кожаные перчатки. Пара следопытов Н’Зуи вышла в ночь, не ожидая приказа от пана Бербелека. Иероним тронул свою зевру пятками. За всадниками трусцой бежала дюжина негров, на самом конце — два нагруженных провиантом и всем необходимым хумия; охота может продлиться и больше, чем один день, возможно, придется заночевать где-то в саванне.

Остальной лагерь спал; на темную равнину они выехали в абсолютной тишине, каждое фыркание животных разносилось будто грохот кераунета; понятное дело, никто ничего не говорил. Молчание — вот форма охоты. Новолуние, на небе остались только звезды, чтобы указывать, где находится север, где юг, где восток и запад, тот самый запад, в сторону которого направляются охотники; силуэты черных следопытов затоплены в самый плотный мрак, ту предрассветную темень, настолько густую, что останавливаются часы, а мысли грязнут под поверхностью яви; охотники заснули бы, если бы не щипающий кожу холод.

Пан Бербелек ехал, закутавшись в такую же черную кируффу, капюшон скрывал лицо. Иногда он ехал помедленнее, иногда же подгонял свою Ульгу. Проезжая мимо участников охоты, он мог свободно приглядеться к сыну и дочери. Они уже держались в седле с подсознательной уверенностью в себе, взятой из Формы нимрода; стремена, по хердонской моде, были подтянуты высоко, ноги всегда согнуты, поводья в левой руке, правая же свободна, чтобы в любое мгновение схватить кераунет — не далее как позавчера Абель подстрелил вот так, прицелившись в течение секунды, хищного какоморфа, который бросился на пасшихся ховолов. Кераунеты (по паре у каждого седла, слева, приклад направлен к голове зевры) всегда были заряжены, с отведенными молоточками; их чистили тщательно по два раза на дню, даже Алитея. В последнее время ее пару раз брал с собой на охоту Зенон Лотте и, по-видимому, сумел заразить охотничьей горячкой, во всяком случае, дал почувствовать ее жар. И вот теперь она заявляла, что сегодня подстрелит своего первого какоморфа. Что же касается Абеля, то после Зайдара, какоморфов на его счету было больше, чем у кого-либо из остальных. Именно он добыл некоторых из наиболее экзотических созданий, хранившихся теперь в повозках джурджи, а точнее — их останки (начиная гнить, мясо какоморфов издавало ужасный смрад).

Когда теперь пан Бербелек опережал сына, догоняя следопытов, он заметил на груди Абеля выпущенный на верх сорочки амулет, сделанный Н’Те из кости одной из убитых Абелем бестий. Тот холодно блестел в свете звезд: трубка сухого льда, внутри которой неустанно кипит белая кровь какоморфа, не выливаясь при этом с какой-либо стороны. Абель утверждал, что достаточно было втянуть воздух с запахом этой крови (он прикладывал трубку к носу, зажимал вторую ноздрю и отбрасывал голову), чтобы изгнать из тела всяческую усталость и возвратить хрустальную чистоту мыслей.

Следопыты Н’Зуи, хотя обычно, в отсутствие нимрода, используемые для обнаружения и спугивания зверья, сегодня должны были довести охотников до места, ранее описанного Зайдаром.

До рассвета оставалось еще полчаса, когда они въехали — пан Бербелек первым — под корни аэр-фикусов, собранных в этой роще за пол-стадиона от северного берега Черепаховой Реки, протекавшей по саванне в широком, мелком русле. Сколиотические фикусы высились в воздухе в десяти-пятнадцати пусах над землей. Зато ее достигали их корни, чашеобразными балдахинами распростирающиеся под стволами. Когда над саванной дул более сильный ветер, вся роща проплывала на несколько стадионов в ту или иную сторону, а гибкие побеги всякий раз заново пытались углубиться в почву. Наверное, именно таким образом аэр-фикусы и прибыли сюда из Кривых Стран.

Охотники вместе со своими верховыми животными укрылись под корнями какоморфических деревьев — Иероним с Абелем и Алитеей, под тем, что было более всего выдвинуто к югу. Они уселись на распушенной, прохладной земле, приготовили кераунеты; пан Бербелек прочистил стекла подзорной трубы, Абель вскрыл бутылку «горького золота», угостил отца и сестру; Алитея отбросила шляпу на спину… А потом были только недвижность и молчание; все уже было сказано и сделано. Они ждали восхода Солнца.

Если бы хоть молчание это было деланным, искусственным, каким-то неудобным; так нет же, оно соответствовало форме минуты, и это была хорошая форма. Пан Бербелек запомнил деликатный шепот листьев аэр-фикуса над головой, треск его корней, время от времени — громкое пердение хумия, запах земли, вкус холодной сырости, когда сорвал и сунул в рот золотистый стебель; монументальную темноту африканского неба — и близкое присутствие сына с дочкой; их наличие как еще один цвет, звук, запах, и тем не менее — не цвет, не звук, не запах, а как бы самое непосредственное чувственное восприятие: Абель, Алитея — именно здесь, под крыльями моего антоса.

На линии горизонта слева от пана Бербелека взорвался алый пожар. Сначала горизонтальная кровавая линия, потом подтек розовой краски, все выше карабкающийся на небосклон и гасящий очередные созвездия, и наконец горизонтальная волна огня, от которой вся саванна затряслась и зашаталась, с треском лопаясь на две части: свет и тень. Неожиданно все вокруг начало истекать тенями; охотники под аэр-фикусом очутились в самой глубокой тени. Тревожный шум прошел по равнине, сорвался ветер, деревья задрожали. Из могилы поднимался бог. Первый шаг… второй… третий… — голова поднята. Исчезла последняя звезда, небо залила глубокая синева, резкий свет ворвался в глаза всего живого и обладающего глазами. Над Африкой встал день.

Пан Бербелек с подзорной трубой у глаза склонился вперед между корнями. Абель протягивал сестре руку с бутылкой «горького золота». Та отрицательно покачала головой, сбросила перчатки, расстегнула куртку.

Пан Бербелек отложил подзорную трубу и схватил кераунет. Это был сигнал; остальные схватили свои кераунеты, присели рядом с отцом.

Они появились на южном горизонте, отражаясь от фона ярко-фиолетовым цветом. Лететь они должны были очень быстро, через минуту можно было уже различить отдельные силуэты. Пан Бербелек невооруженным глазом подсчитал: два, четыре, пять.

— Второй справа, самый крупный, — сказал он.

Все должны были стрелять в одного и того же; не было никакой уверенности, упадет ли он от трех или даже от шести пуль.

Когда они спустились над Черепаховой, готовясь приземлиться на северном берегу, на уютном песчаном завороте — как и предсказывал нимрод, мол, так и сделают, это их водопой — пан Бербелек подбросил кераунет к щеке и нажал на курок. Грохот. Второй грохот, третий. Он уже тянулся за запасным кераунетом. Жертва металась над самой землей, остальные четыре какоморфа в панике взвились вертикально в небо и помчали назвд, к югу. Грохот, грохот, грохот. Алитея раскашлялась от пиросового дыма. Абель подал ей бутылку — теперь приняла. Н’Зуи, визжа во все горло, мчались в сторону Черепаховой, подняв над головами щиты и куррои. Пан Бербелек не спеша направился за ними, Абель с Алитеей тут же опередили его.

Негры плясали вокруг бросающегося на речной мели чудовища, коля его куррои, вонзая курроты, отскакивая и вновь подскакивая; но тот никак не хотел умирать. Чудище имело почти пятьдесят пусов в длину, весить оно должно было за сотню литосов. Голова женщины, туловище шакала, крылья нетопыря, лапы (больше десятка лап): крокодила, обезьяны, паука, гепарда; хвост — не хвост: пучок каких-то папоротников; на спине цепочка кварцевых камней, на плечах — серые термитники, в волосах лианы, и все это умноженное на десять и жутко фиолетовое. Какоморф настолько рьяно молотил воду, что вскоре все промокли до нитки. Он зацепил крылом одного из воинов, забросив пусов на двадцать в воздух, затем открыл гигантский красный рот и начал стонать: эээуууиииии, эуууииииииии… — выдержать было невозможно; когда он ненадолго повернулся спиной, пан Бербелек подскочил и кольнул какоморфа халдайским стилетом в одну из задних лап. Бестия наверняка и не почувствовала, тем не менее, через пару десятков секунд она ослабела, крылья опали на воду, умолкла, перестала дергаться, и наконец опустила голову и застыла. Н’Зуи выли, ритмически барабаня куррои по щитам.

Пан Бербелек вскарабкался на берег, снял промокшую кируффу. Солнце прильнуло ему к спине; он вздохнул, потянулся.

— Я бы перекусил чего-нибудь.

Привели верховых животных, в землю воткнули стержень и поставили примитивный шатер. Охотники уселись на персидском ковре. Алитея, сбросив куртку и распустив волосы, вытянулась на боку и вот так, по-гречески, лакомилась медовыми лепешками и засахаренными сливоблоками. Пан Бербелек с Абелем наблюдали за Н’Зуи, придумывающими все новые и новые способы, чтобы вытащить на берег громадный труп. Несколько собако-какоморфов — крылья саранчи, сложенные вдоль покрытых грязью боков — присматривались к неграм с другого берега, присев на задах и вывесив белые будто снег языки. Пан Бербелек откупорил бутылку вина. Алитея начала напевать что-то под нос, бормоча пару слогов и постукивая в ритм кубком по блюду с фруктами. К сестре присоединился Абель, щелкая языком. Иероним вынул трубку, набил, прикурил. Затем лег навзничь, опирая голову на сумку, чубук лег на груди, грея хозяина под сердцем. В струйку трубочного дымка влетел сколиотический мотылек, панически затрепетал всеми тремя крылышками и мертвый упал на ковер. Пан Бербелек взял насекомое двумя пальцами, поднял, прищурил глаза. Проходя сквозь крылышки, свет удивительным образом…

— Что это? Папа, ты куда положил подзорную трубу?

Абель встал, приложил к глазу поданный ему оптический прибор, повернул его в сторону запада.

Поначалу все думали, что это вернулся какой-то из родичей убитого какоморфа, но форма на небе была желтой, а не фиолетовой, и она обладала резкими, прямыми краями. Десять, пятнадцать стадионов? — не зная фактических размеров создания, расстояние трудно было оценить. Что самое странное, казалось, что оно совершенно не движется, торчит в одной точке на небе, словно привинченное к синеве.

Зарядив кераунеты и позвав шестерых воинов, они уселись на зевр и двинулись вдоль Черепаховой Реки по течению ее вод и лучам Солнца. Подзорная труба вернулась к пану Бербелеку, и это именно он, когда через несколько минут они в очередной раз остановились, заметил длинный, прямой, достигающий земли хвост чудовища. Но несколькими стадионами дальше уже невооруженным глазом стало видно, что никакой это не какоморф, и вообще никакое не живое существо — но гигантский воздушный змей, парящий на привязи, исчезающей за густо поросшим пальмами холмом. И тут же они заметили между пальмами силуэты людей и животных. Солнце было у всадников за спинами, так что их самих никто не заметил.

Тогда пан Бербелек приказал остановиться, спешился и положил Ульгу в траву. Абель с Алитеей уложили и своих зевр. Подзорная труба переходила из рук в руки. Очередные бандиты? Это казалось неправдоподобным, только не здесь, у границ Сколиодои; да и зачем им был нужен воздушный змей? Скорее всего, еще одна джурджа. Выслать Н’Зуи на разведку? У тех были свои негры, чернокожих фигур крутилось между пальмами больше всего. Но пан Бербелек видел и белых, одетых в одинаковые темные штаны и кафтаны, даже на этой жаре застегнутые на последнюю пуговицу высоких воротников.

Иероним отдал подзорную трубу Абелю.

— Отступите на пару стадионов. Наблюдайте. Если я не вернусь, езжайте за Зайдаром и эстле Амитасе, соберите всех Н’Зуи.

Абель с Алитеей обменялись взглядами.

— А если…

Пан Бербелек поднял руку. Больше ничего уже сказано не было.

Иероним надел черную кируффу, не застегивая, но капюшон накинул на голову. Дернул за узду Облегчения, поднял ее на ноги и вскочил в седло. Двинулся шагом, даже не оглянувшись, чтобы проверить, выполнили ли дети приказ.

Он не отводил глаз от лагеря под пальмами. Когда заметил там неожиданное усиление движения, придержал зевру. Ждал. Теоретически, его могли застрелить сейчас, но Иероним знал, что такого не сделают, ведь предполагают, что лишь потому выехал в самый центр ничейной земли, как посылают герольда от одной армии к другой, что и фактически за ним стоит какая-то армия, силой, по крайней мере, равняющаяся их силе — такова была форма поведения пана Бербелека. Он ждал спокойно, время от времени похлопывая Ульгу по зеленой шее.

Десять-пятнадцать минут, вот сколько времени это заняло, прежде чем от пальм к нему выехал на сивой лошадке с огненно-красной гривой одетый во все черное мужчина. Черное к черному — когда они встретились под висящим в зените Солнцем, тени склеились с мягким причмокиванием. У мужчины были рыжие волосы, густая борода, широкий нос. Для участника джурджи он был чрезвычайно бледным, как будто бы все время прятался под шатром или на повозке. Среднего возраста, прямая спина, на груди амулет с крестом — кристьянин. Судя по морфе, рожденный в Хердоне. Не аристократ, но явно не из простолюдинов.

Незнакомец подъехал к зевре слева.

Пан Бербелек сбросил капюшон.

— Эстлос Иероним Бербелек, — сказал он, подняв в знак приветствия руку, перстень Саранчи блеснул на солнце.

Хердонец поклонился.

— Теофил Агусто, Белый Иерусалим, софист Королевской Академии Нового Рима.

Пан Бербелек указал на небо за софистом.

— Мы приняли это за какоморфа, — сказал он, как можно скорее применив множественное число. — Только что одного пристрелили. Или это приманка?

Агусто оглянулся через плечо, как будто и для него вид воздушного змея был неожиданностью.

— Нет. Командуешь джурджей, эстлос? Мы не охотимся. Если, понятное дело, не возникает необходимости.

— Так что же?

— Ах. Хотим как можно подальше заглянуть в Искривление.

Пан Бербелек снова поднял глаза на воздушный змей.

— Закрепили там человека?

— Да, доулоса, одаренного исключительно хорошим зрением.

— И каким образом он передает вам информацию?

— Он расскажет все, когда мы спустим его вниз. Кроме того, он еще рисует там карту.

— Карта, возможно, останется.

— Мы все тщательно распланировали, эстлос. Воздушный змей сконструирован из аэро-деревьев, возможно, ты сам их видел — кружат тут по равнине целыми рощами…

— Да.

— Так что ему не нужно ветра, чтобы удержаться наверху. Вся штука заключается лишь в том, чтобы избежать неожиданного дуновения, когда мы выпускаем и спускаем змея. Но среди нас есть два демиурга метео.

— А не проще ли было воспользоваться воздушной свиньей?

— Мы получили от короля Густава обещание, что он финансирует аренду или закупку аэростата, если эта экспедиция принесет конкретные результаты. Мы высадились на Берегу Зубов пару месяцев назад и теперь продвигаемся на восток вдоль Черепаховой Реки. Если у тебя есть сведения о землях, лежащих к югу от реки, и о природе их какоморфии, мы были бы чрезвычайно благодарны, эстлос, если бы ты поделился ими с нами.

— Почему же вы сами туда не войдете?

Софист удивленно замигал.

— Вы шутите, эстлосс.

— Разве я шучу?

— Это больная страна. Я сам не отважился бы войти в Искривление даже на пару шагов. Мы даже не ночуем возле реки, каждый вечер возвращаясь к повозкам на север.

Пан Бербелек выполнил левой рукой жест, значение которого было неясным, вдохнул и выпустил воздух.

— Если ты достаточно силен… Здесь, впрочем, безопасно, открытая территория, можно быстро преодолеть несколько стадионов, да и само Искривление не имеет такой опоры в природе как дальше, на востоке, в джунглях. Но даже в джунгли можно безопасно зайти стадионов на десять.

Софист какое-то время молчал.

— Ты туда вошел, эстлос, — шепнул он наконец, даже не глядя на пана Бербелека.

— Я и другие.

— А ты вообще хоть понимаешь, что это такое?

— А вы знаете?

— Нет. Но опасаемся самого худшего. Король Густав послал нас, поскольку обеспокоен сам кратистос Анаксегирос.

— А самое худшее — что вы под этим понимаете?

Теофил Агусто поглядел Иерониму прямо в глаза.

— Что является причиной того, что мир именно такой, какой он есть? Что делает камни камнями, воду — водой, коня — конм, человека — человеком? Форма! Форма, которая организовывает Материю относительно конкретных Субстанций. Если бы не морфа, существовало бы одно-единственное однородное болото невозделанной хиле, бесконечная топь бесконечной вселенной. Но где же записана потенция данной Субстанции, прежде чем она вообще станет Субстанцией? Что должен изменить текнитес тела, когда меняет Форму лысого на Форму кудрявого брюнета, всего лишь раз охватив этого человека своим антосом? В чем заключены те силы, которые формируют Формы? Мы называем этот предполагаемый уровень реальности керосом, воском, поскольку любая морфа отпечатывается в нем словно штамп, но никакая из них навечно, и никакая не способна изменить природы самого кероса. Но что бы произошло, если бы керос был уничтожен? Ты можешь себе представить такое, эстлос? Это не было бы даже концом света; конец света тоже обладает собственной Формой. Этого вообще невозможно представить, ибо это смерть всякой Формы. Понимаешь ли ты, чем рискуешь, вступая в Сколиодои? Не здоровьем, ни жизнью, не телом, не душой. Все это можешь утратить, но, тем не менее, остаться эстлосом Бербелеком: больным, мертвым, бестелесным, бездушным. Но когда распадется твой керос… Тогда уже, в соответствии с истиной, нельзя будет высказать какого-либо утверждения относительно Иеронима Бербелека, даже того, что Иеронима Бербелека уже нет.

* * *

Абель проснулся тем утром с предчувствием чуда, заполняющим воспоминания предутренних снов. Жаркая энергия текла по его жилам, не кровь, но ручейки небольших молний, щекочущих изнутри мышцы и кожу. Сегодня он ведет охоту, сегодня он выступит и примет решение!

Парень спешно побрился над ручьем (именно во время джурджи на его лице появилась первая щетина, а поскольку никакой текнитес тела не сморфировал для него вечно гладкой кожи, пришлось быстро освоить чуждое аристократам искусство оперирования острм клинком на собственном горле). Абель вернулся в свою палатку и натянул кожаные шальвары, высокие сапоги, завернул труффу на голове. Помимо того, он пристегнул к поясу готский канджар, еще раз глубоко вдохнул и вышел.

— Папугец!

Он знал, что никто его не удержит: Зайдар не вернулся с охоты с Марком, Юстиной и Клавдией Веронами; отец исчез на несколько дней с Шулимой; Ливий отсыпался после ночной вылазки за Черепаховую. Эстлос Ап Рек и Гауэр Шебрек, самое большее, помямлят что-то и предупредительнопокачают пальцами.

— Дюжину воинов, три хумия, запасы на пять дней, и быстренько, шутро! — рявкнул он на Папугца, как только тот подошел со стороны повозок.

Лишь бы побыстрее покинуть лагерь, рассчитывал Абель, а там я уже буду единственным белым, а поскольку Н’Те нет, поддерживать дисциплину будет несложно. Взять с собой переводчика? Нет, согласно договору, он всегда остается в лагере; потом могут иметь претензии, что это из-за меня…

— А куда это ты собираешься?

Алитея!

— Ой, только не надо, не станешь же мне устраивать проблем — или поедешь жаловаться отцу?

Но сестра, еще мокрая после утреннего купания, лишь обернув вокруг бедер легкую хлопчатобумажную бурду и выкручивая длинные волосы молча, с ироничной усмешкой глядела на Абеля, левая бровь слегка приподнята — и ему уже было понятно, что этой ее формы ему не переломить.

— Ладно, — вздохнул он, — но у тебя всего четверть часа, подгони Антона. Одеваешься и тут же вскакиваешь на зевру.

Сестра чмокнула его в щеку и побежала в свою палатку.

Он глянул на нее, бегущую — белая материя клеилась к ее мокрым ногам, вот она споткнулась на каком-то камушке, размахивая руками и крича слуге, исчезла за стенкой палатки — и на секунду его ослепило видение ближайшего будущего: расширенные от страха глаза Алитеи; Алитея, которой он никак не может помочь; Алитея, разорванная какоморфом, жертва моего бессилия; вот я привожу в лагерь ее изуродованное тело и кладу его перед отцом. Горячая кровь ударила ему в голову, пришлось потрясти ею, словно оглушенный бык. Нет, нет, нет, такого не произойдет. Впрочем, все равно возврата нет — она меня не послушает.

О чем я вообще думаю? Ведь подобные размышления — это просьба о поражении…

Выехали вовремя, сестру ждать не пришлось. Все обошлось без драматических стычек воли, к которым он готовился про себя. Абель махнул рукой, указал направление — выступили без слова. Никто ничему не удивлялся, никто ни о чем не спрашивал — так, еще один выпад на охоту. Понятное дело, это и было наибольшей победой, настолько бесспорным триумфом навязанной воли, что его никто даже и не заметил — из-за чего Абель чувствовал недосыт.

Они сразу же свернули к Черепаховой, к броду. Через час уже были в саванне Сколиодои, стебли Искривленной травы достигали зеврам до груди, Н’Зуи полностью прятались в них.

Абель специально взял с собой бамбуковую рыкту — сейчас он коснулся ею плеча ближайшего негра и указал на юг, подняв левую руку с выпрямленными четырьмя пальцами. Н’Зуи обменялись скрежещущими окриками, и четыре следопыта помчали в глубину Кривых Стран — уже через мгновение видимые лишь как короткие волны на поверхности травяного моря.

Алитея поправила шляпу и, прищурив глаза, глянула на небо.

— Эти тучи, что идут со стороны Солиодои… Думаешь, снова будет дождь?

Неделю назад на северную саванну пролился сколиотический дождь — вымыл волосы из кожи, глаза из глазниц, прямые углы из всех каменных и деревянных предметов, белизну из всего, что было белым — Алитея с Клавдией не успели уберечь перед ним клеток с какорнеонами, в результате, одна треть всех изловленных птиц сдохла. Абелю было интересно, как вынес дождь Искривленный Хамис. Отец передал его хердонским софистам — когда выяснилось, что какантроп уже не возвращается к людской Форме, не было смысла держать его дольше. Тем не менее, Абель находил это решение, в каком-то смысле, бесчестным — «ведь это же наш пленник!», вот только он никак не мог указать, в отношении кого это решение было бесчестным.

— Зенона видела? Вчера я дал ему на время свои копии карт; он и потащился куда-то еще ночью.

Алитея пожала плечами. Она склонилась над шеей зевры, правой рукой подсовывая эивотному пригоревшие медовики.

— А с чего это мне знать, где он шатается?

— Ха, только не строй из себя невинную девочку! — засмеялся Абель. — Красивенький аресик на другом конце Африки, так что…

— Свинья.

— Сучка.

— Заржеед засранный.

— Шлюшка.

Алитея плюнула на брата, он сбросил рыктой шляпу у нее с головы, но девушка успела схватить ее в последний миг.

— Я их подслушала, — сообщила она через какое-то время.

— Кого?

— Нууу, отца и Шулиму. Когда же это… в День Юпитера. Помнишь, тогда еще Н’Зуи плясали под барабаны. Ага, и я подслушала разговор в ее палатке. Они перешли на окский, так что я не все поняла… Но звучало это так, будто она хотела его нанять. Он спрашивал про цену. Она смеялась, только все это было серьезно, я знаю.

— Нанять? Для чего?

— В качестве стратегоса.

Абель с изумлением глянул на сестру.

— Ты что-то напутала. И какой же это армией он должен был бы командовать?

— Я слышала, — поджала губы Алитея. — Он тоже спрашивал об этом. А она на это: «Самой большой». И смеялась. Но все это совершенно серьезно, я же ее знаю.

— Нет, ты напутала, — повторил Абель. — И что значит «самая большая»? Они просто шутили, а ты…

Рычание и размазанное пятно багреца, даже не форма, а лишь впечатление цвета и движения, Абель не успел повернуть голову — это выскочило из золотой травы, из-за кучи камня, освобожденная пружина, вперед и вверх, прямо на Алитею — рррааарггхххрр!!! Зевра девушки с визгом дернулась, пытаясь одновременно отскочить и повернуться к нападающему задом — ей это не удалось, но, по крайней мере, она сбросила Алитею из седла, так что какоморф упал на пустую спину животного. Тут же, на мгновение он замер, Абель сфокусировал на нем взгляд — что это такое? Что за Форма? Где у него голова, туловище, из чего они сделаны? Чудище замерло, чтобы еще сильнее вцепиться в зевру: либо эти лапы у него были раньше, либо он сформировал их только что; или эти когти у него имелись, или выросли только-только, алые крючья ороговевшей ткани, тррактччч! — прямо в бока бессильно мечущейся и страшно ржащей зевры, под ребра, внлубь, пилообразный багрец ломает кости, выжимает внутренности, передавливает позвоночник верхового животного, что падает на землю переломанное пополам; в стороны брызжут фонтаны крови и клочья мяса. Абель получил по лицу чем-то твердым, и только это его отрезвило. Где Алитея? Не видел ее. Он заорал на Н’Зуи, даже не слово — бессмысленный боевой окрик, пустая форма агрессии. После того рванул кераунет и выстрелил практически вслепую, конец длинного ствола находился всего в половине пуса от алого клубка. Грохот обратил внимание какоморфа. Снова момент его неподвижности, после чего — тшшшррр, изнутри гладкого туловища выстреливают ярко-красные сталагмиты: струпья-гребни, струпья-зубы, струпья-иглы, струпья-рога, струпья-острия. Сейчас он прыгнет на меня, думает Абель, убьет. Он дернул головой, схватился за канджар. Нет, не убьет! Уважение эстлосу Абелю Бербелеку! Сыну Иеронима! Куррои вонзались в чудовище и выпадали из него, на багровом туловище не оставалось следов, раны исчезали бесследно, словно слегка сморщившаяся поверхность озера. Знаю, уже знаю, что это за какоморф, подумал Абель, знаю: Кровь! Кровь в форме хищника. Чудовтще зарычало во второй раз и прыгнуло на Абеля: две дюжины остроконечных выростов на одного-единственного человека. Абель ударил зевру пятками, стиснул пальцы на голове железной кобры. Он еще успел заметить встающую за какоморфом Алитею и черную струну ее рукаты, дважды обвившуюся вокруг багровой туши, режущую поверхность Крови — и поднял канджар, искривленное лезвие блеснуло на Солнце — перед тем, как громадный вырост-рог вошел в его тело, тупой кол боли, разрывая кишки, дробя таз; прежде чем ринулась на Абеля рычащая Кровь, тяжкая масса жидкой гнили — и все же, вонзить в нее канджар, раз, раз, раз! — пока рука послушна воле, пока свет в глазах, пока дыхание в груди, пока еще он слышит это рычание — ррраагггрррррррр!

Эстлос Абель Лятек пал в Сколиодои, в Кривых Странах за Черепаховой Рекой, 17 септембриса 1194 ПУР. Шестнадцать лет, второй вызов. Уважение!

КАК ОТЕЦ

18 септембриса

Мы возвратились в лагерь. Абель разорван какоморфом, без сознания. Мбула говорит, что он умрет. Алитея не покидает его палатки. Н’Зуи бьют в барабаны; ночь света и шума. Я ушел в саванну. Знаю, что он умрет.

19 септембриса

Он все еще жив. Мбула спит, Алитея спит. Я сидел рядом с ним (глупость). У Абеля распорот живот, раздавлен позвоночник, поломаны ноги, лицо разодрано когтями, левая рука держится только на коже. Пульс нитевидный, в артериях воздух вместо крови. Много флегмы и черной желчи, паршиво. Его постоянно трясет. По словам Мбулы, у парня очень сильная морфа, раз он, оставаясь без сознания, до сих пор живет. Лишь бы он пришел в себя, лишь бы вернулась душа, тогда воля прижмет Форму, тело это всего лишь подлая материя, а демиург удержит ее на поверхности, пока мы не доберемся до какого-нибудь текнитеса сомы. У него очень сильная морфа, кровь аристократов. Лишь бы он пришел в себя… Что я плету?…

19 септембриса, после полудня

Алитея плачется у Шулимы. Похоже, та испытывает чувство вины. Папугец допросил Н’Зуи, которых Абель брал на ту охоту (выжило семеро). Это Алитея оттянула какоморфа от Абеля, она разрезала его той своей рукатой; сам какоморф был сформирован из жидкости, из крови жертв, власть над которой захватила какая-то дикая Форма. Он увеличивался и растекался, самое большее — его можно было расплескать, но не убить. У малышни не было ни малейшего шанса. Все так и должно было случиться.

19 септембриса, ночь

Так что же, собственно такое, это Искривление? Точка, в которой лопается керос, и от которой по нему расходятся трещины, разрушающие всяческую Форму, чего так боятся хердонцы? Вернулся Зайдар с Веронами. Зайдар напомнил мне про Аль-Каабу: Черный Камень, Аль-Хаджар Аль-Асвад, ведь это тоже мертвый предмет, место — но влияет на все окружающие его формы. Говорят, будто бы он упал с неба. Я обязан писать, спать не могу. Алитея сидит перед палаткой, кормит этих своих птиц, яростно бросает пифагорейский кубик. А если и она погибнет? Нет, конец джурдже, уже не будет никаких охотничьих экспедиций, прикажу возвращаться в Эгипет, как можно скорее. На небе пухнет Луна. Не могу спать.

20 септембриса

Он все еще жив.

20 септембриса, полдень

Все еще жив. Мбула пробовал на вкус его кровь. Говорит, что это может быть заражением, что с его кровью смешалась кровь какоморфа, кровь Крови, и вот теперь внутри Абеля дерутся две морфы, человек с Искривлением. Я этого не понимаю. Что все это значит? Нет такой медицины. Может, следовало бы удалиться от Сколиодои, возвратиться к гладкому керосу — но я боюсь трогать Абеля.

20 септембриса, еще

Шулима извинялась передо мной, еще одна, считающая, будто все это по ее вине. Мегаломания несчастий — это, видно, какая-то мода.

20 септембриса, полночь

Меня разбудил Антон. Абель пришел в себя. Стою перед палаткой: стоны, тень Когтя. Бежит Алитея.

21 септембриса, полдень

Мы заснули рядом с ним, Алитея с головой у меня на груди, сам я уже не чувствую левой руки. Мбула говорит, что все будет хорошо. Н’Зуи снова шумели всю ночь. Абель заснул на рассвете. Он нас узнал, говорил с трудом, но не бредил, голова в порядке, он не сошкл с ума, тело же выдержит. Будет хорошо.

21 септембриса, вечер

Длинный разговор, теперь Мбула его кормит. Чем дальше, тем лучше; он выздоровеет. Остальные вышли, мы разговаривали спокойно. Понятное дело, он начал с самообвинений. Это плохая форма, особенно сейчас; я убедил его. Каков самый наибольший триумф? Не сбежать, когда смерть напротив. Иногда можно плюнуть ей в лицо и уйти, но, бывает, необходимо заплатить полную цену; но мы не сбегаем. Именно в таком огне закаляется истинная Форма. Он это понял. (Сейчас я размышляю: я лгал? Обманывал? Действительно ли коленица была моим наибольшим триумфом?) Я знал, что он ждал этих слов. Ведь я был точно таким, как он, солодость нельзя до конца забыть, до смерти мы тоскуем по этой несовершенности, времени больших потенций. Он хотел схватить меня за руку, но еще не мог. Это я сжимал его руку, наверное, он это почувствовал. Вообще не плакал. Он сильный, так. Мбула говорит, что боль должна быть ужасная. Значит, говорить: будущее, Александрия, да ладно уже, куплю им этот дом, перееду сам, где он еще выздоровеет быстрее, чем в антосе Навуходоносора? Какие-то неуклюжие шутки (но смеятся он еще не мог), рассказы про александрийские романсы, выдумывает, нет, какая разница; ему уже хорошо, а будет лучше. Как только Мбула позволит, мы возвращаемся на север. Взять самого лучшего текнитеса в Эгипте — полгода, и не останется и следа. Итак, я остался коленицким виктором, победил самого Чернокнижника. Ха! У меня отличный сын. Алитея тащит меня танцевать. Черт, как же я устал.

24 септембриса

Он сгнил бы по пути в Александрию, и мы похоронили его в саванне над Черепаховой Рекой.

Страницы: «« « 4567891011 » ... »»