Иные песни Дукай Яцек

III

ШУЛИМА АМИТАСЕ

Край солнечного диска коснулся края стены Старого Города. Виктика наконец-то вырвалась из затора на Канопийском Тракте и свернула в северную поперечную улочку. Остановилась она перед узким зданием с давно уже не ремонтированным фасадом. Пан Бербелек и Анеис Панатакис сошли здесь; фактор кивнул вознице, чтобы тот подождал.

После этого он энергично постучал в главную дверь. Практически сразу же им открыла старая невольница с двумя малышами, вцепившимися в ее юбку. При этом она кричала на пахлави кому-то, находившемуся в глубине коридора, так что Анеису пришлось обратить ее внимание, резко хлопнув в ладоши. Только лишь после того она глянула на прибывших, поклонилась и раскрыла дверь пошире… Они вошли. Невольница прошлепала вглубь дома, не переставая кричать, теперь уже, явно, кого-то призывая. Пан Бербелек вопросительно глянул на фактора; тот ждал, машинально пощипывая себя за бороду. Из открытых проходов в помещения, располагающиеся справа и слева, время от времени выглядывали доулосы, слуги, дети. По заваленному всяким хламом коридору достойно промаршировал полосатый кот; зашипев на пана Бербелека, он выскочил на улицу сквозь не прикрытую дверь.

По лестнице спустилась пожилая эгиптянка в черной химате и серой юбке. Измазанная мукой женщина остановила ее, но эгиптянка отправила ее жестом головы. У нее были седые волосы, что в Александрии было чрезвычайной редкостью.

— Эстлос. Анеис. — Пану Бербелеку пожилая женщина поклонилась, Анеиса одарила холодным взглядом.

— Так я пойду, — поспешно сказал Панатакис и сбежал к ожидавшей виктике.

Оба оглянулись, глядели, как он уезжал. Кот тем временем вернулся и с протяжным урчанием стал тереться о ноги эгиптянки. Где-то на задах дома варили медовуху, запах тек нараставшей волной; Иероним почувствовал, как рот наполняется слюной. Он сглотнул, переложил рыкту в левую руку.

— Афина Ратшут, — начала женщина, опустив взгляд на кота, но пан Бербелек перебил ее тихим голосом:

— Знаю, Анеис все мне рассказал. И то, что вы были ученицей Антидекта. Надеюсь, что Анеис не давил на вас, он не отличает просьбы от шантажа.

— Любая просьба — это уже шантаж, — буркнула та рассеянно, оглядываясь за собой, в полумрак дома. Где-то плакал ребенок, пищала флейта.

Вздохнув, она отбросила ногой кота, поправила длинную юбку.

— Вообще-то, мы уже должны идти. Солнце почти зашло, он встает. Пожалуйста.

Они вышли, эгиптянка закрыла за ними дверь. Пан Бербелек плотно закутался в черную кируффу, натянул капюшон; ударил рыктой ближайшего прохожего, заблокировал путь следующему — так они влились в поток пешеходов, текущий через старый еврейский квартал Александрии.

— Может, все же, было лучше взять виктику.

Женщина отрицательно покачала головой.

— Нет смысла, это недалеко, возле прибрежной стены.

Какое-то время они шли молча. Многочисленные амулеты и камни памяти, которыми была увешана женщина, грохотали и позванивали на каждом шагу. На лбу был прикреплн лингоурион — интересно, какие такие болезни лечит моча рыси?…

Когда с Афиной столкнулся бегущий против потока грязный и совершенно голый мужчина, пан Бербелек подал ей руку.

— Он сказал тебе, будто я занималась филонекрой, правда, эстлос? — буркнула та.

Пан Бербелек не ответил.

— Я знаю, что ты потерял там сына. Если носишься с намерением…

— Нет, — грубо отрезал тот.

— Это хорошо. Это хорошо… Когда душа покидает тело, ему можно уже лишь навязывать звериные формы: ест, чтобы есть, дышит, чтобы дышать, существует — только чтобы существовать. То же самое и с автоматонами.

Теперь уже пан Бербелек глядел на седую эгиптянку с холодным гневом.

— Раз уж вы затронули эту тему, — процедил он, — мне хотелось бы узнать, что вы думаете о спекуляциях Олога. Вчерашний «Герас» читали? Вы же пробовали построить такой кероматон, нечего отрицать.

— Больше двадцати лет назад.

— Это не имеет значения. Кому-то другому могло и удастся. И теперь мы имеем Сколиодои.

Женщина качала головой, амулеты звенели.

— Нет, нет, это невозможно. Ты не понимаешь, эстлос. Олог пишет чушь. Ну как это кероматон мог бы вызвать нечто подобное? У него была одна простая функция: генерировать запланированную ауру. Именно такая идея и была у Ваика Аксумейца: мертвый предмет с живым антосом. Меканизм для накачивания кероса. Элкинг пишет, что лунные кузнецы этхера могут вковывать его непосредственно в керос. Разве ты не видишь, эстлос, что это совершенная противоположность некромантии? Подумай только о массовом производстве калокагатических кероматонов, часовых механизмов красоты и здоровья. — С каждым предложением Афина все сильнее вдохновлялась, на ее лице появился румянец; она выпрямилась, левая рука начала играть с завитком седых волос. — Посмотри только, в каждом доме, в каждой комнате, у каждой постели один такой кероматон — это, словно каждый бы имел своего личного кратистоса, антос которого можно было бы моделировать как угодно, и он был бы намного сильнее антоса Навуходоносора — для бедных и для богатых, для сильных и для слабых, для аристократии и для простого народа: здоровье, красота, ум…

— И для этого вы убивали младенцев.

Вся энергия мгновенно вытекла; женщина замолчала.

Когда через какое-то время она вновь заговорила, то голос ее превратился почти что в шепот; зато впервые в нем появился след горькой злобы:

— Такова природа действительности. Только глупцы злятся на то, что Солнце подымается на востоке, а заходит на западе. Где взять силу для изменения чуждой Формы, которая уже достигла состояния энтелехии, и весь ее потенциал уже был реализован? Кероматон должен делать Субстанции наново неисполненными, молодыми, способными к формированию. А что в наибольшей части своей и является горячей потенцией? Семена растений. Еще больше — яйца. Еще сильнее — детеныши. Еще более — животные и человеческие зародыши, младенцы, дети доулосов. И гораздо сильнее — дети аристократов.

— Вас должны были лошадями разорвать.

— Ты, эстлос, и вправду судишь, будто бы Ваика прокляли по причине этих младенцев, а не потому, что кероматон — это макина свободной демократии?

— Какое отношение имеет политика к справедливости? Вы же убивали.

— А скольких людей убил ты, эстлос? И во имя чего?

— От своего имени, собственного.

Афина поджала губы. Когда она поворачивала голову, пан Бербелек ухватил ее резкий профиль, линию лица, подчеркнутую вечерней тенью. Двадцать лет назад — двадцать лет назад она была красивой женщиной, наивные глупцы падали ниц пред ее формой, теплым прикосновением она благословила молодых мекаников смерти. Да и кто бы устоял перед материальной идеей добра?

На прибрежной улице — то есть, на мощеной площадке, растянувшейся между наиболее древней застройкой еврейского квартала, стенами первой Александрии и сморфированного в виде высокой скалы морского берега — еще не закончилось несколько публичных аукционов, толпа до конца не разошлась. Пан Бербелек раздвигал чернь рыктой, создавая для Афины свободный проход. Воры и мошенники обходили их издалека, какому-то нахалу он выбил палкой глаз. С северо-запада, со стороны Короля Бурь, шел сильный ветер с запахом морской гнили, на ветру трепетали одежды прохожих, занавески и москитные сетки в открытых окнах, полотнища палаток, вывешенные на старинных укреплениях штандарты. Над северной Александрией неслись предвещающие ночь вопли чаек и хальбатросов.

Афина Ратшут остановилась перед воротами скрытого в тени крепостных стен старого дома, походившего на башню с квадратным сечением. Дом и вправду был выше стен, последний этаж вздымался над ними — только этого последнего этажа с уровня улицы и не было видно; башня перевешивалась над краем прибрежного утеса, высовываясь к поднимаемым ветром волнам. На первый взгляд, два самых высоких этажа вызывали впечатление недавно пристроенных к старинной конструкции; их явно выделяла архитектура в стиле Навуходоносора.

Афина дернула за звонок, раз и другой. Появился мускулистый невольник. Он узнал Афину и, не говоря ни слова, повел их через прихожую, по лестнице и по тесному коридору к помещению без окон на третьем этаже — на мгновение он исчез за бордовым занавесом, чтобы вернуться и с поклоном впустить Ратшут в средину. Пан Бербелек молча ожидал. Он стянул капюшон, коснулся висящего на груди амулета — блестящей трубки, заполненной белой массой, на мгновение поднес ее к носу. Доулос стоял неподвижно, его лицо словно отлито из старинной бронзы. Пан Бербелек распрямлял рыктой складки цветастого коврика под ногами. Дом был очень богатый, даже пирокийные лампы к стенам крепились на серебряных литых статуэтках.

Афина выглянула из-за занавеса.

— Войди, эстлос. Твое время до полуночи. Этим он оказывает мне услугу, так что не дави.

И даже не глянув больше на Иеронима, быстрым шагом она направилась к лестнице.

Пан Бербелек отодвинул рыктой богатую материю и вошел в комнату. В какую комнату — в зал: помещение должно было занимать половину всего этажа; можно было видеть и низкую колоннаду, ведущую к террасе, что повисала над приморским утесом; эта часть дома, в какой-то мере, наверняка была выстроена из оронейгеса. Залу не доставало не только одной стены, но и части потолка, железная лестница вела на самую вершину башни. Сквозь широкое, прямоугольное отверстие пан Бербелек увидел фрагмент какой-то деревянно-металлической конструкции; заходящее Солнце отражалось кровавыми рефлексами от полированной стали — там как раз крутилась пара служащих, чистящих конструкцию и манипулирующих с ее невидимыми элементами. Двое других слуг, пожилой эгиптянин и молодая негритянка, расставляли на выдвинутом частично на террасу каобабовом столе подносы, миски, тарелки и бокалы. Это было сложным заданием, поскольку стол этот, вообще-то громадный и массивный, был завален неправдоподобными количествами бумаг, пергаментов, карт, стеклянных и металлических колб, алембиков[18], реторт и флаконов; здесь же ошивались два уранометра, простая диоптрия, несколько линеек и кругов с делениями, разнообразные устройства, названия которых пану Бербелеку были неизвестны, а о предназначении которых он не имел понятия; кроме того: пожелтевшие кости, несколько черепов (нечеловеческих), горшок с экзотическим растением, огромный фонарь, рубиновый пифагорейский кубик, масляная лампа, золотая статуэтка. Предалександрийского Быка-Аписа, чернильницы, угольки, перья, мелки, ножи, иглы, ножницы, курительная трубка сломанная, курительная трубка целая, кальян, грязный джульбаб, на котором валялся камень, треснувший глобус, блестящий лунариум, несколько десятков книжек и свитков; в углу же медленно вращался перпетуум мобиле.

— Ну что же, эстлос, присаживайтесь, прошу, прошу. Я как раз готовился, гмм, скажем, к ужину, так что с охотой разделю трапезу. Даже если ты не голоден… угощайся, пожалуйста, прошу. Афина рассказала мне о твоем сыне, эстлос, жалко, неприятно, конечно же готов послужить своими скромными знаниями, если это каким-то образом поможет успокоить боль, хотя… никогда ведь не… Да садись же, эстлос, не стой надо мной!

Пан Бербелек уселся на подвинутом кресле. Слуги смогли как-то разобрать этот конец стола, его часть, выдвинутую на террасу, и здесь поставили блюда с едой. Очень быстро приборы появились и перед Иеронимом. Сам он сидел спиной к западу, хозяин — лицом к заходящему за древнюю крепостную стену Солнцу. Видимо, жалящий глаза свет позволял ему до конца проснуться. С тех пор, как Антидект занялся астрологией, он полностью перешел на ночной способ жизни.

Пан Бербелек отложил рыкту, обмыл ладони в поднесенной миске с водой, вытер их полотенцем. Негритянка разливала в бокалы молоко и разведенное вино. Зажгли кадильницы — террасу залила волна кисловато-розового запаха.

— Ты должен знать, эстлос, — продолжил Антидект, — что в течение последнего года я не слишком внимательно следил за известиями с юга, меня увлекли несколько другие проблемы, возможно, более отдаленные от… хотя, кто может знать, на самом деле все порядки проникают друг в друга, один только хаос по-настоящему оторван от реальности, всякий же порядок обязан плотно содействовать со всеми остальными порядками, то есть — он представляет собой и их отражение, и небесные гармонии, хотя, боюсь, это звучит слишком уж по-пифагорейски, но небесные гармонии, пускай сейчас пугающе расстроенные и разбитые, несут нам сведения о наиболее актуальных, приземленных делах; и тут я не говорю о какой-либо восточной магии, лишь о классической зофии, хотя суеверный народ никогда не мог увидеть разницы, и всякую чрезвычайно большую силу должен был объяснять тайными словами; священное бормотание приятно ушам раба; ты почему не ешь, кушай, угощайся, и, к примеру, знаешь ли ты вообще, откуда взялся этот термин?

Изумленный разрывом в потоке слов софистеса, пан Бербелек чуть не поперхнулся.

— Какой термин?

— Магия. Маги. Так вот, как пишет Геродот, в странах, лежащих к западу от пред-александрийских персов, жило племя мидян, из которого выделилась замкнутая каста жрецов, культивирующих определенные и специфические ритуалы, лишь отчасти зороастрийские. Именно их на древнем авестийском языке и называли «Магои». И кого же первого записали в истории в качестве магов: Зороастра, Астрампсихоса, Останаса, Гобриаса, Пазатеса — именно их. Святых мужей, неосознанных текнитесов или совсем еще диких кратистосов, основателей религий, мудрецов. Аристотель весьма подробно объясняет в «Магикос», что никакой магии не существует. Кто же они такие те, кого сегодня именуют «магои», и которые выступают перед толпами? Тщеславные демиурги, каждый из которых наловчился в одном, эффектном фокусе, например, демиурги пира, глотающие огонь, демиурги стремления, левитирующие над крышами — тоже мне, магия, но люди желают верить, что есть чудеса на этом свете, что не все можно охватить разумом, ибо там живет их надежда, в той сточной канаве между познанным и непознанным, где…

— Что, в таком случае, убило моего сына?

Антидект замигал, как будто лишь сейчас, после того, как полностью закатилось за городские стены Старой Александрии, ослепило его красное Солнце. Он отложил кусок мяса, который собирался разрезать. Слуги зажигали пирокийные лампы, на какое-то время он засмотрелся, как те работают. Ветер Короля Бурь шелестел покрывающими стол бумагами, двигал самыми легкими бокалами — и те тихо позванивали, шевелил полами черной кируффы Бербелека, зеленого джульбаба софистеса. Когда темнота воцарилась над террасой, над городом и бурным морем, Антидект, освещенный только лишь грязным, серно-желтым пирокийным светом, наконец-то предстал перед паном Бербелеком именно таким измученным, насупленным старцем, какого Иероним и представлял на основании слов Анеиса Панатакиса. Антидекта охватывала морфа сухого разрушения, а если ежедневно он и привык потреблять столь обильные блюда, как сейчас, в присутствии Иеронима, морфа эта должна быть воистину сильной. Выглядывающие из широких рукавов джульбаба запястья состояли исключительно из коричневой кожи, натянутой на птичьи косточки; казалось, что сморщенная шея была не толще запястья руки пана Бербелека. Что бы там не удерживало Антидекта при жизни — Материя, наверняка, не играла в этом ведущей роли.

— Я был придворным софистом Гипатии целых двадцать семь лет, до девяносто первого, — снова заговорил хозяин, на сей раз говоря медленно и с какой-то меланхолической задумчивостью; взгляд его кружил где-то над левым плечом пана Бербелека, изредка касаясь лица гостя. — В это время по приказу Гипатии, и благодаря ее финансированию, состоялись четыре экспедиции в Кривые Страны. Я участвовал в двух из них, в третьей и четвертой. Свои заключения я представил в трактате «Об Искривлении», который был напечатан Академеей Музея, и с которым можно в той же Библиотеке ознакомиться. Ты прочитал его, эстлос?

— Я прочитал все, что написано про Сколиодои.

— Тааак.

— Ты описал много любопытных какоморфий, очертил границы и проследил историю, но не написал: почему. Не объяснил. Не представил причины.

— А ты уверен, что задаешь правильные вопросы, эстлос? Может, скорее, следовало спрашивать про Цель?

— Разве это не одно и то же?

Антидект откинулся в кресле и вытянул руку над балюстрадой террасы, указывая на покрытое звездами небо.

— А вот объясни мне это. Ну, представь причину, эстлос.

Пан Бербелек игрался пустым бокалом.

— То есть, ты утверждаешь, будто бы Сколиодои принадлежит к порядку нашего мира, а не нарушает его? Ладно, тогда какова энтелехия Искривления? К чему оно стремится?

— Почему тогда ты сразу же не спрашиваешь, эстлос, откуда оно приходит? — слегка усмехнулся софист. — Задай себе вот такую загадку: откуда приходим мы? Если сейчас мы существуем в порядке, в котором существуем, а в будущем нас ждет все большее и большее совершенство — что же было перед тем? Отступи — и еще дальше — потом еще дальше. Что ты видишь, отступив так далеко от Цели? Сколиодои. Вот он, тот Первый Сад, из которого родилось все живое; а в его сердце: место начала — хиле, полностью отделенная от морфы.

— Да, это я знаю, знаю, — сказал пан Бербелек, крутя в пальцах гладкий хрусталь. — Все возникло из хаоса и так далее, весь мир и жизнь, безумная зоология Эмпедокла.

— Есть разные космогонии. Другие говорят, будто бы все начинается от превращения Огня в Воздух, затем в Воду и Землю. А потом наоборот — все возвращается к Огню. То есть, мир начинается и умирает в Огне, в процессе, повторяемом бесконечное число раз. И в каком же просвете языков пламени мы живем?

— Так или иначе, пару десятков лет назад этот фрагмент Африки ничем не выделялся. Что же там произошло? Отступило время?

Антидект потянулся за трубкой, сориентировался, что та сломана, взял другую, начал искать зелье. Появился слуга. Пан Бербелек отставил бокал, он предпочел ждать.

— Я разговаривал с Рашелью, — сказал он, когда софист спрятался в облаке пахучего дыма. — Почему ты не расскажешь мне того, что и ей?

— Ты со всеми разговаривал, правда? С каждым, кто имел дело с Искривлением. Несколько знакомых уже говорили мне об этом… Собственно говоря, я ждал, когда ты появишься у меня. И мне это не нравится, эстлос. Я понимаю тебя как отца, только это ведет в никуда. Ты ведешь себя так, будто выслеживаешь убийцу. Ты должен кого-то наказать за смерть своего сына. Правда? А поскольку обладаешь столь большой решимостью, и люди сгибаются перед тобой поочередно, словно тростник на ветру… Представь, что во время шторма в Средиземном море гибнет сын Навуходоносора, и кратистос решает отомстить за эту смерть. Вот он вызывает всех мудрецов и спрашивает одного за другим: какова здесь причина? Откуда берутся бури на море? Что их вызывает? Куда ударить? А мудрецы обязаны отвечать, и кратистос действует на основании услышанных ответов. Куда бы это нас привело?

— Возможно, уже не было бы смертельных штормов.

— Ха!

— Что же, я не первый. Ксеркс приказал бить море железными цепями. Оливий сравнял с землей гору, погубившую его приятеля.

— Воистину, история полна рассказов о безумии правителей.

Антидект замолчал. Он курил трубку, наморщив брови, закусывая чубук и что-то бормоча под нос. При этом он поглядывал на пана Бербелека сквозь клубы дыма. Тот терпеливо ждал. В конце концов они всегда говорят — это сильнее их: женщина не скрывает свои прелести, а софист гордится своими знаниями; скрытность и молчание противоречат их Форме, так что достаточно подождать.

— Еврейская алкимия! — рявкнул наконец Антидект. — Вот что я считаю источником Искривления!

— Как? — тихо спросил пан Бербелек. — Скажи мне, как они это сделали?

Софист откашлялся, повернулся в кресле, отложил трубку и начал копаться под бумагами, пока не нашел небольшой, простой нож из черного железа.

— Пуриническая сталь, — сказал он, проводя лезвием по большому пальцу. — Ее называют пуринической, только на самом деле это не чистое ге; только высшей очистки Земли достичь никак не удается. Зато можно дистиллировать чистый гидор, и уже сотни лет ходят слухи, будто Луняне получают у себя пуринический аэр и добывают пуринический этхер. Предположим, что, в конце концов, мы тоже достигнем успеха и сможем по своей воле располагать всеми четырьмя стихиями в чистом виде; а возможно, и пятой — звездным пемптон стоикхейоном, ураноизой. Что каждый сможет вынуть из шкафа, — Антидект махнул ножом в сторону пустых колб и алкимических флаконов, — и смешать по своему желанию: Землю, Огонь, Воду, как только захочется. И вот он сольет все в одну реторту, и что получится? Аристотель отвечает нам: то, чья Форма овладеет этой Материей. Но вот пифагорейские алкимики, еврейские нумерологи говорят иначе: то, Числу чего соответствуют пропорции смешанных элементов.

Антидект отложил нож, нашел чистый листок бумаги и уголек. После этого он кивнул пану Бербелеку, чтобы тот придвинулся поближе.

— Левкипп утверждал, что наименьшей частичкой материи является атом. Мы же знаем, что существует пять видов материи. Того, что является наименьшим, увидеть нельзя, но о нем можно додуматься. Ничто не может делиться до бесконечности; там, где оно кончает делиться, становится единством, основой и чистейшим принципом. Итак, у нас есть пять архе, из которых построена вселенная: ге — холодная и сухая Земля; гидор — холодная и мокрая Вода; аэр — горячий и влажный Воздух; пир — горячий и сухой Огонь; и еще пемптон стоикхейон, который Аристотель называет этхером, а Провега и Борелий — ураноизой.

Софист вычертил пять знаков:

V

— Но почему, все же, вино отличается от лимонного сока, а сталь от песка? Дело в пропорциях составных элементов. В любой Субстанции количество архе отдельных само-стихий различно. Сам Аристотель предпринял исследования по данной теме, что описывает в четвертой книге своей «Метеорологии». Но вот по мнению алкимиков, именно Число является решающим для Формы. Весь мир и все существующее они расписали на числа. Первые алкимические таблицы были созданы еще до Пифагорейских Восстаний; евреи взяли метод и написали собственные Книги Жизни, основываясь на нумерологических кодах своих священных текстов. И вот тебе эти Книги, цеферы:

11

11

11

— Таковы три первые цеферы Земли, в которые, по мнению еврейских алкимиков, хиле связывается спонтанно. Это грязь грязи, настолько простая, что даже сложно говорить о ее Форме. Что же касается более сложных Субстанций, различные школы согласия уже не имеют. В Эгипте преобладают Западные Пифагорейцы, и они более всего продвинулись в собственных исследованиях. Вот, к примеру, их цефера песка:

591614

— А вот цефера масла:

8171766

— Вот тебе цефера крови:

11449719

— Может, ты замечаешь некое подобие между числами в этих цеферах, эстлос?

— Ты бы не спрашивал, если бы никакого не было.

— Тогда погляди вот на какую цеферу:

1020422

— Так вот, эстлос, такая субстанция не могла бы существовать. Даже если бы ты смешал стихии в соответствующих пропорциях, архе вначале соединились бы иным способом, конкретно же, так:

510211

— Пропорции остаются идентичными, но эта Форма является более простой, и она всегда побеждает, точно так же, как сотня архе ге, это никогда не какая-либо сложная Субстанция само-стихии Земли, а попросту сотня отдельных архе ге. Данная алкимия значительно тоньше, чем предложения древних, к примеру, Эмпедокла, по мнению которого кости были составлены по следующей пропорции:

224

— Современная алкимия соглашается в том, что каждая цефера должна состоять из неделимых вместе количеств. По мнению же еврейских алкимиков, Форма тем сильнее, чем сложнее раздробить числа. Естественно, идеальным является случай, когда число каждого элемента-стихии, является неделимой сама по себе, то есть, когда цефера состоит только из эвклидовых чисел, которые делятся только на единицу и саму себя:

2 3 5 7 11 13 17 19 23 29

— И так далее, до бесконечности; пифагорейцы до сих пор ищут все более высшие, все более сильные эвклидесианы. Такой, как видишь, является цефера крови: чисто эвклидова. Форма с хотя бы одним эвклидовым числом сильнее, чем любая неэвклидова Форма. Форма с двумя эвклидовыми числами сильнее Формы, основанной на одной эвклидесиане. И так далее. Чем больше числа, тем Субстанция становится более сложной. Где-то у меня здесь есть книги с таблицами… Это как раз один их Отцов Библиотеки, Эратосфен из Кирены, разработал методику… Погоди.

— Неважно. Сколиодои.

— Так. Где-то у меня записано… Терпение, эстлос. Эти евреи не останавливаются ни перед чем, чтобы облить грязью самое святое. Вот! Погляди:

4509508057898545445375950091510800166524492237927267489854520529454131600736458420908277115908726128251795513361021965934093082899

— Это цефера человека. Точнее же, человеческого зародыша, Субстанции в состоянии зачатия. Понимаешь ли ты, эстлос, что это означает? Песнь сто тридцать девятая из их священной книги описывает такое создание, «появится в укрытии, сотканное в земли глубинах». Это уже часть их религии!

— Но ведь они не способны этого сделать, не могут сотворить человека или любого другого живого существа, просто смешивая само-стихии, ведь правда? Все это только лишь пустые теории, гипотезы.

Антидект долго глядел на пана Бербелека. Отодвинув бумаги, он снова поглубже погрузился в свое кресло. Его трубка погасла; слуга подал огонь.

Софист повернулся в сторону бьющему в высокий утес темному морю и желто-розовой Луне над ним; вытянул прямо перед собой худые ноги с босыми стопами.

— Основной вопрос, — медленно произнес он, — сводится к тому, является ли Форма только лишь нумерологической комбинацией и ничем другим, равняется ли морфа Числу, и достаточно ли сложить в достаточных пропорциях и количествах архе, чтобы нужная нам Форма появилась самостоятельно, Материя организовалась единственным, конечным способом, образец отпечатался в керосе — или же Форма это нечто большее: дополнительная информация и дополнительная сила, которая сама собирает и организовывает хиле в заранее определенной конфигурации, «впечатывая» в себя соответствующие элементы, а все остальное отбрасывая; словно скульптор, который освобождает фигуру из мраморного блока: конечная Материя находится в блоке, но вот знания и воля — в скульпторе, и даже если бы мы тысячу раз сбрасывали в кучу каменные обломки в соответствующих количествах и пропорциях, из этого никогда не получится статуи Гермеса. Спор идет в течение тысячелетий. Эрасистрат, к примеру, проводил такой опыт: он тщательно взвесил птицу, закрыл ее, а потом взвесил заново, едва живую, взвесил вместе со всеми экскрементами и потерянными перьями. Так вот, этот последний вес оказался меньшим. Действительно ли должна происходить эманация некоего невидимого фактора, ведь разница должна откуда-то браться — из веса жизни? Из веса Формы? Вот в чем вопросы.

— Но пока что алкимики не располагают само-стихиями, которые бы они могли смешивать вот так, вслепую…

— А разве им обязательно располагать ими?

— Но ведь ты только что сам говорил…

— Если Форма — это всего лишь Число, и ничто другое, тогда не нужно отступать к отдельным архе само-стихий, достаточно будет произвести определенные операции на числах. Именно на этом, по мнению пифагорейцев, и основана власть над миром. Представим, что нашелся некий алкимик, который не стремился к очищению хиле и построению всего с самых оснований, но нашел метод нумерологической рекомбинации вселенной. Во всяком случае, рекомбинации отдельных Субстанций. Каково число возможных конфигураций архе? Бесконечное. Форма тут не должна иметь какую-либо цель, достаточно, чтобы она была нумерологически непротиворечивой. Сколько таких Форм? Бесконечность — когда механически преобразуешь числа, всегда, причем, всегда, можно что-нибудь прибавить, умножить. А какое имя у бесконечности? Хаос.

— И за Черепаховой Рекой…

— На отшибе. Чтобы никто не сориентировался.

— Но каким конкретным способом? Что это значит; «рекомбинация Субстанций»? Пошел и произнес Число?

Антидект пыхнул трубкой, пожал плечами.

— Это не я занимаюсь пифагорейской алкимией, не я совершил открытие, так что не меня и спрашивай, эстлос. Я тебе лишь представил объяснение. Скажи мне честно, разве мое описание не соответствует природе Искривления? Разве не это ты там видел?

— Я слышал множество подобных описаний, — ответил на это пан Бербелек, — и штука именно в том, что все они прекрасно подходят, но ни одного из них нельзя подтвердить, схватить виновного за руку, увидеть сам метод сотворения Сколиозы. Теперь ты хочешь, чтобы я начал искать виновного среди евреев.

— Это ты пришел ко мне с вопросами, эстлос.

— Ибо, как ты сам уже сказал, я хожу ко всем и всех выслушиваю. А теперь скажи, почему ты не представил данное объяснение в своей работе?

Антидект хрипло рассмеялся.

— Вот здорово! Только не строй из себя наивного простака, эстлос, или ты считаешь, что мне разрешили бы это напечатать? Более тысячи лет они управляют финансами всех Гипатий, достаточно просмотреть списки придворных чиновников; это они засели на всех важных должностях. Александрия, Рим, Изийон, Византий, Толоза, Кордуба, Хрем — они обладают влиянием во всех крупных городах. Ведь это они вызвали оба Пифагорейских Восстания — а найдешь ты что-либо по данной теме в работах историков? Ни слова. Как ты думаешь, почему это Гипатия вдруг перестала финансировать экспедиции в Кривые Страны? Почитай «Иерусалимские войны» Бен Шиля, эстлос. Не без причины Бен Шиля изгнали из академеи. А почему бы это он утратил пост при дворе? Афера, связанная с оскорблением величества, это только прикрытие. Он достал их, и вот сейчас…

Направляясь в Парсеиды, во дворец Лотте, через ночную Александрию в скрипящей и трещащей виктике, пан Бербелек размышлял над загадкой юдофобии. Да, действительно, евреи считают себя избранным народом, и они единственные сохраняют свою национальную Форму, даже когда поколениями живут под сильными антосами не-еврейских кратистосов. Впрочем, история до сих пор не отметила ни одного еврейского кратистоса, если не считать того поехавшего на религии безумца с крестом; но среди евреев рождается и крайне мало невольников. Зато очень много евреев демиургов и текнитесов, особенно текнитесов сомы и психе. Евреи образуют стержень правительственной бюрократии во всех пост-александрийских государствах, их можно было чаще всего встретить в банках и коммерческих компаниях — Число весьма сильно в еврейской Форме. Но ни в коем случае, это не те преимущества, которые бы возносили их над другими нациями. Если бы ненависть бралась отсюда, то гораздо сильнее ненавидели бы греков, македонян, римлян, персов или даже хердонцев. А это не так. Следовательно, причина должна лежать в чем-то другом.

Вообще-то, существовала лишь одна общественная группа, которую дарили подобной ненавистью, одинаково всеобщей и иррациональной: пифагорейцы. Эта секта уже более двух тысяч лет, чуть ли не при жизни самого Пифагора, возбуждала страх, ненависть, презрение, зависть и нечто вроде набожного почитания, которым человек подсознательно одаряет То, Что Скрыто. С самого начало они действовали в качестве открытой политической партии, но уже сам Пифагор спровоцировал последующее отношение, внедрив сложную систему посвящений, обучая из-за занавески и в маске, приказывая адептам сохранять многолетнее молчание и навязывая строгие правила различных религиозных запретов и обычаев, о которых Аристотель обширно пишет в трактате «О пифагорейцах». Уже древние, желая кого-нибудь очернить, писали: «Его подозревают в принадлежности к пифагорейцам». И если еврея можно увидеть по лицу и по имени, то пифагорейцы существуют исключительно в подозрении. Кто-то сделает слишком быструю карьеру, слишком гладко войдет в доверие начальства или повелителя, в делах его успехи непропорционально велики по отношению к силе своей морфы — и в этом сразу же видят руку пифагорейцев. Не далее как десять лет назад в Сицилии начались крупные волнения, когда среди людей пошли слухи, будто бы в одной из тамошних рыбацких деревушек появился сам Пифагор, в очередной раз возродившийся по милости Гермеса. Существует ли на самом деле эта секта и функционирует ли до сих пор, этого никак нельзя знать. Даже те, которые открыто признаются в членстве в ней, наверняка делают это из желания участвовать в легенде, прикрыться чужой формой.

То есть, возможно, это просто два имени для одинаково универсальных и укоренившихся в человеке чувств, как гнев, радость, любовь, жадность, обожание. Наивен тот, кто верит в обратное изменение морфы. Точно так же, в любой крупной группе детей всегда должен найтись один ребенок, которого все другие будут презирать; и в каждой крупной группе мужчин обязательно должен присутствовать один такой, которого остальные будут бояться.

Во дворце эстле Лотте давно уже прозвонили третий ужин, и гости отправились на отдых; горела всего лишь каждая четвертая лампа, в коридорах царили тишина и полумрак; пан Бербелек встретил только одного доулоса, спешащего куда-то с охапкой простыней, босые ноги беззвучно ступали по скользкому полу. Коридор северного крыла завертывался спиралями; когда Иероним проходил мимо закрытых дверей спальни Алитеи, из-за них донесся приглушенный смех. Прошло почти два месяца со дня смерти Абеля — но лишь когда из Верхнего Эгипта вернулся Давид Моншебе, Алитея вышла из депрессивного цикла переменчивых настроений, в котором находилась во время обратного путешествия.

Отправив Порте, разув сапоги и сбросив кируффу с шальварами, пан Бербелек направился в банное помещение. Шулима лежала на кровати: вытянувшись на животе, она читала при свете масляной лампы какой-то покрытый каллиграфическими знаками свиток, она даже не подняла головы, когда Иероним прошел рядом.

— Он и вправду хорошо влияет на нее, — сказал пан Бербелек во время омовения. — Сегодня утром я встретил его во дворе…

— Кто? — закричала Шулима.

— Этот твой Моншебе, — уже громче ответил Иероним. — Можешь себя поздравить, какая бы не была цель в твоей интриге. Он чуть ли не попросил ее руки…

Встреча походила на случайную, хотя и из рода тех случайностей, которые можно было спланировать: пан Бербелек шел к виктике, уже ждущей возле переднего подъезда дворца, он договорился встретиться с Анеисом Панатакисом в Канопис, где вместе должны были посетить кристианский госпиталь для страдающих от пажубы; но едва лишь он вышел на ступени — из тени, из-за поворота появился Давид Моншебе. Вежливое приветствие, обмен банальными фразами; пан Бербелек спешил, но арес последовательно навязывал форму ленивой болтовни, и вот так, от одного предложения к другому, от одного воспоминания к последующему — Давид, курящий никотиану, Иероним, постукивающий рыктой по краю каменной ступеньки — они дошли до тем небанальных и уже наиболее серьезного разговора. — С первого же момента, как я увидел твою дочь, эстлос, в тот самый вечер на приеме у эстле Лотты, когда я только лишь поцеловал руку Алитеи… — Ты пытаешься мне сказать, что влюбился? — Пан Бербелек делал все, чтобы не рассмеяться. Арес сощурил глаза, повернулся спиной к Солнцу. — Да, видимо так. — А говоришь мне это, поскольку…? — Она дарит вас глубочайшим уважением, эстлос. — Правда? — Я тоже. И мне не хотелось бы… Со всем уважением, эстлос. — Пан Бербелек крепко пожал протянутую руку, склоняясь над молодым Моншебе (странно, а по приему у Лаэтитии он запомнил его более высоким). Давид неуверенно улыбнулся. Именно в такой Форме они и расстались — неуверенность, робость улыбки эгипетского аристократа, дрожание губ, когда он поднимал глаза на пана Бербелека — вот что было печатью его дани, знаком подданства. Он еще не произнес соответствующих слов, но уже Просил.

— Почему ты всегда подозреваешь меня в каких-то интригах? Да еще и против тебя. Ну почему бы я хотела плохого Алитее? Давид — это одна из лучших партий в Эгипте. Даже если он и вправду женится впоследствии на какой-то из дочерей Гипатии, Алитея останется Первой Женой.

Пан Бербелек вошел в спальню, шлепая мокрыми стопами по гладкой поверхности мозаики. Ночной ветерок шевелил белыми занавесками в окнах, лунный свет проходил сквозь тонкий материал рассеянными потоками; но помимо того весь свет в большой комнате исходил от стоящей у изголовья лампы. Шулима лежала на смятых шелках, лунная тень ложилась на ее ягодицах и вдоль спины легчайшим покрывалом. Расставленные по углам спальни старинные кадильницы напитывали воздух тяжелым, жирным запахом сжигаемой коры гиекса; невидимый дым через нос проникал в мозг — все казалось более мягким, замедленным, более материальным, даже эти лунные лучи — мороз по коже, когда они падали на обнаженную кожу.

Пан Бербелек прошелся вдоль окон, отодвигая занавески и затягивая до самого пола сетки; но уже и так возле лампы толклось с десяток ночных бабочек. За окнами находился узкий балкон, с которого можно было спуститься в дворцовые сады. Окна словно двери, никаких ставен и стекол, открытые лестницы снаружи — все инстинкты пана Бербелека выступали против подобной архитектуры, тем более, после многих лет, проведенных в Воденбурге. Но таким был антос Навуходоносора, именно такие обычаи и такую эстетику он притягивал, и только тот, кто упрямо не поддавался ему, считал их неестественными.

— Что это у тебя? Снова какие-нибудь старинные мирные трактаты? Зачем ты их читаешь?

— Нет, нет, это копия рапорта командира легиона, который потерялся во время южного наступления Упазия. Пятьсот девяносто восьмой год от вступления на трон царя Вавилона Набунасира — ведь это уже Александрийская Эра, правда?

— Да, вроде бы так.

— Библиотека утверждает, что это подлинник. Оказывается, что тогда они шли через земли Марабратты, погляди, вот здесь, к примеру…

Пан Бербелек с тяжким вздохом вытянулся на ложе.

— На сегодня мне уже хватит, ты уж меня прости.

Она глянула на него над краем свитка.

— Что, был у этого Антидекта?

— Он попытался натравить меня на своих врагов. Впрочем, если бы он был прав в своих теориях, та экспериментальная плавильня в которую я вложил несколько тысяч, должна оказаться напрасной тратой денег. Возможно, такой она и окажется… Завтра меня примет Директор Библиотеки; послезавтра еду в Пахорас, там еще живут люди, которые водили купеческие караваны за Черепаховую. Правда, как только снова подумаю про эти вонючие мазанки феллахов из тростника и нильской грязи…

— Может ты бы уже успокоился? Софисты годами ломают над этим головы. Чего ты хочешь — шантажом выдавить из них то, чего они и сами не знают?

Пан Бербелек сунул пальцы в ее волосы, распрямил между ними ее светлые локоны.

— У меня умирает сын, а я должен — что? — вернуться к сделкам? К приемам и оргиям в солнечной Александрии? Забыть?

Женщина раздраженно фыркнула.

— Странные у тебя траурные ритуалы. Могу подсказать тебе несколько гораздо более лучших способов для того, чтобы выровнять счета со своей совестью. Например, посвяти это время Алитее. Или мне. Ну, или хотя бы деньгам: если это твое сражение, именно в нем ты восстановишь свои силы. В самом крайнем случае, я могу тебя хорошенько отметелить, может в этом ты найдешь облегчение. Знаешь, что ты стонешь во сне?

— Что я делаю?

— Стонешь, бормочешь, плачешь, стиснув зубы. Мне приходится тебя будить, чтобы потом заснуть самой. Советую тебе успокоиться, чем дольше будешь копаться в этой своей ране, тем сильнее она воспалится.

— А мне казалось, будто ты меня поддержишь. Сама — сколько лет ты посвятила исследованиям тайны Сколиодои? Двенадцать? Так что не ревнуй к чужим наваждениям. Да я и не поверю, будто ты уже ею не интересуешься. Зачем ты тогда читаешь все эти древности?

Шулима отложила свиток. Перебросив подушку на другую сторону ложа, она налегла на лежащего ничком Бербелека, выпрямила свои ноги вдоль его ног, предплечьями оперлась о его грудь — горячее тело на теле прохладном и влажном. Он отвел рукой ее волосы, чтобы те не падали ему на лицо.

Женщина глядела серьезно, отдаленная всего лишь на два-три дыхания; он знал эту серьезность.

— Значит, ты не бросишь? — спросила она.

— Нет, — ответил ей Иероним, приспосабливаясь к ее тону. Он искал в ее лице какие-нибудь знаки, выдающие чувства, мысли, настроение, но — как обычно, когда она надела на себя алебастровую маску эстле Амитасе — не мог прочитать ничего.

— И ты действительно хочешь знать, — прикусила она нижнюю губу.

Только тогда до него дошло.

— Ты знаешь, — прошептал он.

— Знаю.

— Ты все знала, знала.

— Знала.

— И забрала меня туда — зачем?

— Погоди, погоди. Сначала — ой, больно, отпусти! — сначала мое слово: мне не хотелось, чтобы с вами случилось хоть что-то плохое, Абель мог вообще не ехать, для меня было главным лишь то, чтобы ты перешел Черепаховую, мне хотелось увидеть тебя в Искривлении. Веришь мне, Иероним?

— Ты же знаешь, что я тебе всегда верю. — Пан Бербелек обхватил голову Шулимы обеими ладонями, придвинул к своей, половина, четверть дыхания, антосы сливаются в один, сейчас даже их сердца станут биться в одном и том же ритме. — На озере, в ночь Изиды. Что ты мне тогда сказала. Ты вовсе не гонец кратистосов. Так что я никогда не смог быть способным солгать.

— А я не говорила, что я гонец. Вспомни. Я не говорила.

— Зачем отпираешься. Раз ты не гонец, лги, сколько влезет.

Шулима хрипло рассмеялась. Положив жаркую ладонь на щеке Иеронима, она провела ногтем по изгибу его носа, над губами, вокруг глаза. Она выскальзывала из его Формы, но тут он ничего не мог поделать, сейчас она и его заставит рассмеяться.

— А если я сама говорю, что лгу. Это будет правдой или ложью?

— Правдой будет то, что ты говоришь, что лжешь.

— Не шути, Иероним.

— Когда ты начинаешь это говорить, это еще правда; а вот когда заканчиваешь — уже ложь.

— А если бы ты получил такое письмо: Все, что здесь написано, это ложь.

— Не имеет значения, что бы там было написано. Допустим, я держу в руке яйцо, из которого проклевывается цыпленок. Окажется он петушком или курицей? Этого еще нельзя утверждать. Но я решительно заявляю: «Это петух». И пускай это и вправду будет петух. Тем не менее — я лгал.

— Следовательно, решающим является намерение.

— Всегда. Да и что такое ложь без лжеца? Просто словесный пример.

— А правда?

— Тоже.

— То есть, даже если потом удостоверишься, что слова совпадают с действительностью…

— Раз они были произнесены с намерением солгать…

— Ну а неправда, высказанная с полнейшей уверенностью?

— Откуда ты знаешь, что это неправда, раз считаешь ее правдой?

— Узнаю потом.

— Но потом ведь не заявляешь, что это правда.

— Так как же это получается? Один раз утверждение правдиво, а другой — ложно?

— Знаю, знаю, сторонники Аристотеля забили бы меня камнями. Никакой из меня софист. Но ложь и правда всегда зависят от того, кто говорит и кто слушает. Вот ты, к примеру. Кто ты на самом деле? Что бы ты мне сейчас не сказала — я знаю, что поверю, и это будет правдой.

Шулима дернула головой и вырвалась из объятий Иеронима. Энергично подтянув ноги, она села у него на груди, раздвинув ему плечи коленями. Сейчас Шулима сидела выпрямившись, уложив руки симметрично на бедрах, отбросив волосы на спину, голова поднята — она глядела сверху, без улыбки, правый профиль освещенный, левый в тени, правый браслет блестит, левая змея затененная — поза царя или жреца, даже груди практически не поднимаются в спокойном дыхании; почему она такая спокойная, когда глядит вниз, на него, словно на гадину, на которую только что наступила, на то, что ползает в пыли и не стоит какого-либо проявления чувств, даже презрения или отвращения; в этот момент до пана Бербелека наконец дошло, почему тот гамантроп без колебаний пошел под нож эстле Амитасе, в ту майскую ночь приветственного приема у Лаэтетии, почему он безвольно улегся у ног Шулимы, красивой, прекраснейшей, и ждал прихода смерти.

— Я родилась в семьсот тринадцатом году После Упадка Рима, — начала она на классическом, аттическом греческом языке, наполовину шепот, наполовину пение. — В стране пира и гармонии. Первые двести лет я не ступила на поверхность Земли. Я жила в огне; жила под зеленым глазом Земли, под ее черным зрачком, полумесячный день и полумесячная ночь, все было большим, практически бесконечным — время, мир, счастье, молодость, мать. Четыре века в короне моей матери, рядом с ней — да, дорогой мой, ты видишь и эйдолос богини; куда бы я не пошла, сколько не пройдет лет, ее морфа останется во мне, останется мной. Леезе увидела и узнала. Она пришла сложить присягу на верность — но ее верность была такой: хранить молчание; так что она должна была умереть. Ведь за меня до сих пор карают смертью. Я присвоила себе другую внешность, хотя и знаю, что она менее всего важна; если бы могла, то маскировалась бы лучше. Но не могу — мать слишком сильна. Она самый сильный человек, который когда-либо родился. Перед тем, как против нее объединились и изгнали, она распространила свой порядок на большую часть Европы, на половину Африки, часть Азии. Да, она охватила бы всю Землю, и это было бы хорошо, вы благословили бы ее за это. Ты прав, я не могу говорить иначе, не могу иначе мыслить, но — ты веришь мне, Иероним?

Тот взял ее руку, придвинул запястье к своим губам.

— Я не могу думать иначе.

Шулима вырвала ладонь.

— Смотри мне прямо в глаза. Я дочь кратисты Иллеи Коллотропийской, Иллеи Потнии, Иллеи Жестокой, Лунной Ведьмы. Шулимой Амитасе я зовусь по отцу, эстлосу Адаму Амитасе, текнитесу психе. Я спустилась на Землю, чтобы положить конец Искривлению мира.

Семь, восемь, девять — считал Иероним удары собственного сердца; паршиво.