Иные песни Дукай Яцек

Иероним снова потянулся пальцами к стилету.

— Ой, у тебя упал апельсин.

Чуть ли не насильно она сунула ему плод в руку. Ее лицо находилось столь близко — ему не нужно было даже наклоняться, не нужно было даже выпрямлять руку, вонзил бы огненное лезвие ей в глаз еще до того, как она успела бы мигнуть. Но вот только этот апельсин, апельсин из преисподней, что ему делать с этим апельсином?

Шулима иронично усмехнулась, ножки мигают в тени.

— Приятель сообщил, что какие-то люди выпытывают о моих давних сделках, что я покупала и за сколько, откуда взялись деньги и тому подобное. Оказалось, что все это компаньоны некого господина Панатакиса. Который ведет в Африке интересы твоей компании. Ведь отпираться, наверное, не станешь, как, Иероним?

Тот выбросил апельсин за борт, вытер ладони полой черной накидки.

— Кто ты такая? — прохрипел он в ответ.

Женщина рассмеялась.

— Как же, как же, неужели ты считаешь, будто бы в ночь Изиды я выдам тебе все свои секреты?

— Помет Чернокнижника!

— Не верь ты этому Панатакису, ведь он величайший мошенник в Александрии. Он сильнее, чем кажется; не мог бы он столь разбогатеть, обладая морфой раба, так что не дай себя обмануть внешностью.

— Ты сидела у его трона во время Крымской Дани!

Амитасе надула губы.

— Ой, ой, ну вот Шулиме и конец!

Она еще издевается над ним! Кровь зашумела в ушах.

Снова он потянулся за стилетом.

Но почему он до сих пор медлит? Рука должна опередить любую мысль. Тем временем, не успел он вытащить клинок из ножен, Шулима уже сидела у него на коленях, опирая ноги о левый борт лодки, обняв Иеронима за шею, пленив его ладонь, стиснувшуюся на стальной рукоятке между их телами, и шептала ему на ухо на аристократическом греческом слова — словно капли горячего меда:

— Иероним, Иероним, Иероним. Послушай мое сердце, испей мое дыхание, увидь мою роскошь. Ведь я не запятнаю твою морфу. Неужто я прихожу от Рога? Есть ли во мне хотя бы след Формы Максима Вдовца? Кто здесь больше похож на бога черного траура и трагической любви? Ну как бы могла я служить Чернокнижнику? Ты не должен так думать.

— Ты была там.

— Да, я была там, сидела рядом с ним. Каким образом кратистосы общаются друг с другом, каким образом ведут переговоры, заключают перемирия, устанавливают границу собственного влияния, как делят керос? Царя, повелителя, вождя они могут вызвать к себе, посетить его дом, выяснить, станет тот данником или нет, поддастся или сбежит — но сама встреча кратистосов лицом к лицу должна означать войну, столкновение Форм настолько могучих, что керос превращается в прах и ломается: каждое слово — это вызов, каждый жест — это принуждение, само присутствие — это уже вызов. Так что лично встречаться они не могут. Высылают посредников. Людей, о которых обе стороны знают, что те не поддадутся, что их Форма достаточно сильна; если они не сломлены, то принесут правду. Они не могут оставаться зависимыми от кого-либо. Они не являются данниками. Они никогда не селятся постоянно в чьей-либо ауре. Они приходят снаружи. Они сами являются гарантией истины собственных слов: то, что они такие, какими являются. Они никогда не лгут, не могут солгать. Ляг, Изида смотрит на нас.

Ах, этот запах, этот запах, что это были за духи: нарцисс, ашуха, фул — эгипетский жасмин? Левая рука расстегивала его кируффу, правая стянула с его головы капюшон. Амитасе наваливалась на Иеронима всем своим весом, нужно было подпереться или упасть на подушки. Когда она стянет с него кируффу — что со стилетом? Иероним развернулся передом к левому борту, делая вид, будто запутался в обширном одеянии, что дало ему пару секунд на то, чтобы сорвать ремни и забросить ножны с оружием в собственную лодку, после этого он сразу же вытянулся навзничь под шатром, захватив с собой и Шулиму. Лодки раскачались. Женщина сунула ему в рот два пальца, после чего слизала с них слюну. — Я сдаюсь, — шепнула она, раскрывая его кируффу. По контрасту с черной тканью его тело было практически белым; ее же тело, загорелое, гладкое, под руками опытных текнитесов сомы очищенное от каких-либо недостатков, морщин, животной поросли, казалось раза в два более живым, гораздо более здоровым, сильным, переполненным жаркой энергией, vis vitae. Амитасе ногтями черкнула вниз по его животу, приветственно стиснула начавший набухать член, потом провела пальцами по внутренней поверхности бедер. Иероним обнял женщину, прижал тело к телу, мягкие груди к твердому торсу, дыхание к дыханию. Она глядела ему прямо в глаза, взгляд был ясным, радостным, спокойным. Семь, восемь, девять; нет, нету в ней ни малейшего следа Чернокнижника. — Я не сражаюсь, — шепнул он, — и оружие уже выбросил. — Она раскрыла бедра, Иероним почувствовал на коже теплую влагу. — Склонив голову, она водила пальцем по морщинкам его лица. Он не мог не улыбнуться, морфа ее беззаботности расслабляла его мышцы и выпрямляла мысли. Так кем, кем же была эта женщина?

Иероним обмотал на своей ладони ее сколотые над шеей волосы, сжав пальцы в кулак, дернул, откидвая ее голову. Амитасе застонала.

— Значит, сражаемся, — прошипел он. — Магдалена Леезе, библиотекарша воденбургской академеи. Твоя Зуэя выбросила ее с «Аль-Хавиджи»; в антосе подобного ей ареса я перерезал бы ликот даже самым тупым ножом. Она же открыла там Форму уничтожения настолько сильную, что и до нынешнего времени у меня из-под ногтя не сошла кровь, а этот шрам на лбу видишь?

— Могу порекомендовать тебе хорошего текнитеса сомы.

Иероним дернул резце. Амитасе не сопротивлялась.

— В одной из своих книжек Леезе узнала этот твой лунный ритуал, — продолжал говорить он. — Или, возможно, сама принадлежала к секте?

— Неудача, шанс один на миллиард.

— Неужели тебя не учили: «Не существует никакой неудачи или везения, имеются только слабые и сильные морфы»?

Шулима продолжала улыбаться.

— Моя была сильнее, — ответила она.

— Ты и обо мне так думаешь? Будто бы твоя морфа сильнее? Будто я готов сделать все, чего только захочешь? Так? Скажи тогда, зачем я тебе нужен? Зачем ты тянешь меня на эту джурджу?

— Ты сюда приехал и не знаешь, зачем? Тогда это отвечает на все вопросы о силе.

Она почувствовала, как уходит его эрекция, сморщила брови. Иероним отпустил ей волосы, закрыл глаза.

Тогда она охватила его голову теплыми руками, поцеловала в лоб, в веки, в уста. Он раскрыл губы. Она куснула его за язык.

— Ты приехал сюда, потому что я попросила. Ты желаешь меня, поскольку я хотела, чтобы ты меня желал. Зачем ты мне нужен? Ты — незачем. Мне нужен Иероним Бербелек. И ты приведешь меня к нему. Я хочу того человека, который может плюнуть в лицо Чернокнижнику.

Он был быстрее ее вскрика, повернув ее на подушках и зажимая руки над головой. Полы их кируфф окончательно спутались — дикая смесь черного и белого: как в шелках, так и в телах. Коленом он развел ей ноги, всунул в нее пальцы, Амитасе вскрикнула во второй раз. Сейчас женщина видела над собой хищную птицу, зависшую в воздухе за мгновение перед атакой. Сузившиеся глаза, расширившиеся зрачки, трепещущие ноздри, жилы под кожей. Иероним раздавливал пальцами ее запястья. Он не отводил взгляда от лица Шулимы и когда заметил первый проблеск откровенного страха, хищно оскалился.

Она облизала губы.

— Одним ударом.

Раз.

* * *

Копия самой подробной из всех известных карт Африки, составленной в 1178 году Мазером ибн Кешла по прозвищу Каламус[7], писцом и картографом при дворе Хуратов, после того, как ее развернули, заняла весь хиексовый стол в библиотеке дворца Лотте, свисая с обеих его сторон на мраморный пол. Мазер бен Кешла был первым из земных картографов, открыто пользовавшихся при вычерчивании карт картинками с орбиты. Как и большинство, он подчинялся традиции описания земного шара, введенной еще в Александрийской Эре Филогеном из Гадеса, развившего на практике расчеты из Географики Эратосфена Киренеянина: деление шара на двадцать горизонтальных, параллельных кругов, десять южных и десять северных, отмеряемых от экватора одинаковой угловой величиной. Круги разделялись на десять подкругов каждый, сами они тоже делились на десять, и так далее. Сконструированные вавилонскими астрологами уранометры и постоянно совершенствуемые со времен Гиппарха диоптрии позволяли очень точно определять географическую сумму. Географические разности отмеряли в двадцати листах — десять восточных и десять западных, которые тоже делились затем по десятичной системе. Запад и восток соединялись на линии, пересекающей Гадес. Эратосфен, сравнивая углы падения тени в Александрии и Сиене, вычислил длину окружности Земли: четверть миллиона стадионов. Несмотря на применение самых дорогих цыганских часов, все равно оставались сложности определения географической разности во время путешествий — антосы различных кратистосов по-разному влияли на работу хронометров — потому-то Хураты (явно получив вначале совет от своего кратистоса, Иосифа Справедливого), в конце концов разрешили пользоваться помощью Лунян. Кроме того, Каламус был автором канонических карт Европы и Малой Азии. Он умер, работая с наемным текнитесом над проектом самокопирующегося глобуса; софисты и философы постоянно утверждали, что меканизм такой представляет собой сказочную невозможность.

Пан Бербелек прижал края карты к матовому хиексу пустыми подсвечниками. Высокие окна библиотеки были широко открыты (окна во дворце Летте оставались открытыми из принципа, у большинства из них не было ни стекол, ни ставень), а поскольку они выходили на восток, утреннее солнце вливалось в средину ослепительными каскадами. В саду пели птицы. В какой-то момент через центральное окно влетела желтоперая птаха и присела на старинной фигурке Манат. Пан Бербелек помигнул ей. Птица склонила головку, открыла клюв.

— Семьдесят восемь… пять и пять… по двадцать четыре… — бормотал под нос Ихмет Зайдар, подсчитывая что-то на абаке. Стоявшие у него по бокам Зенон с Абелем, лежа на черной столешнице, водили пальцами по цветастой Африке.

Пан Бербелек обошел стол с другой стороны. Доулос принес поднос со свежими афрагами. Иероним бросил ребятам по одной, а сам разбил скорлупу собственной, ударив по основанию подсвечника.

Александрия — третий северный круг, второй восточный лист — блестела на пергалоне золотым полумесяцем, вонзавшимся вдоль берега Средиземного Моря в западную часть дельты Нила. Синий Нил уходил на юг через желтые пустыни и зеленые джунгли, добираясь чуть ли не до края стола. На старательном греческом языке были описаны очередные катаракты[8] и линия башен гелиографов, что шла вдоль реки и через Великий Аксум, вплоть до располагавшегося чуть ли не на самом экваторе Агоратеума, куда прибывали все корабли из Индии и Джунго. Вторая, перпендикулярная линия гелиографов вела из Нового Вавилона, через Александрию и вдоль всего северного побережья Африки, до города Сали в первом западном листе.

Но чем дальше от изведанных трасс, чем глубже на юг и на запад, тем карта становилась более общей; описания становились более скупыми; первый и второй северный круг к западу от Нила и на юг от Золотых Царств оставались практически пустыми, если не считать нескольких крупных возвышений, наверняка локализованных Мазером на основании орбитальных карт, а так же выполненных мельчайшим каллиграфическим шрифтом указаний, взятых из легенд и рассказов путешественников.

— Есть! — воскликнула Шулима, появившись в комнате с громадным атласом под мышкой. Она бросила томище на стол и придвинула себе высокий табурет.

Пан Бербелек встал за ней с надколотой арфагой в левой руке, правой же рукой провел вдоль позвоночника Амитасе, по теплой, гладкой коже, под распущенные волосы. Шулима послала ему через плечо предупреждающий взгляд, но и не отодвинулась. Сейчас она перелистывала громадные страницы.

— Вот: второй полет «Пакса», тысяча сто восемьдесят восьмой год. Мы пользовались их набросками для планирования предыдущих джурдж. Вот, гляньте, тут у них кусочек Черепашьей Реки, вот здесь должна быть Сухая, а вот эти холмы — это уже Кривые Страны, Сколиодои.

Она повернула атлас, чтобы все могли посмотреть. Ихмет отложил свой абак.

— Нам еще нужно решить, как мы пойдем. Насколько я ориентируюсь, имеются три трассы. По Нилу до Пахорас и прямо на юго-запад. По Нилу до Форта Стервятников и на запад. До Царств и на юг. Правда, можно и напрямик, через восточную Садару…

Шулима подняла голову.

— Когда ты дал объявление?

— Двенадцатого, эстле. Первая неделя Квинтилиуса в качестве предварительного срока выхода. Планируемый срок: три месяца. Финансирование проводится из разных взносов.

— И?

— Если придерживаться первоначального предела количества участников, то список нужно закрывать. Я, ты, эстле, эстлос Бербелек с сыном и дочкой, эстлос Лотте — это уже полдюжины. Предполагая десять невольников на человека…

— Положи пятнадцать.

— С этой армией из двух сотен человек мы попросту застрянем.

— Половина сбежит уже от самого смрада Искривления, — буркнула Шулима.

— Опять же, животные, — продолжал Зайдар, почесывая свой горбатый нос. — Позавчера я разговаривал с нимродом Даниилом Армянином. Он говорит, что в следующий раз попробует подойти с неба, если только найдет кого-то, кто обеспечит ему воздушную свинью. Нужно нанять не менее двух демиургов фауны. Кроме того, нужно найти какого-нибудь достойного доверия метиса для переговоров с местными дикарями…

— Об этом можешь не беспокоиться, я знаю очень хорошего. Что же касается трассы… — Амитасе склонилась над столом, придвигая открытый атлас к соответствующему фрагменту карты.

Иероним не мог сопротивляться геометрической дуге ее спины. Подняв арфагу, он выпустил на бронзовую кожу струйку холодного сока, та быстро стекла к поясу легкой юбки. Шулима вздрогнула. Ругнувшись, она повернулась к пану Бербелеку. Тот шельмовски усмехнулся и пожал плечами. Тогда она пнула его в голень — хотела пнуть, тот вовремя отодвинулся. Амитасе показала ему Повернутые Рожки[9]. Иероним поклонился.

Абель с Зеноном глядели на все это, с трудом сдерживая смех. Когда Шулима снова повернулась к карте с атласом, Абель понимающе покачал головой. Женщина метнула в него испепеляющий взгляд.

— Что касается трассы… Золотые Царства. Почему? Четыре причины. Первое, Нил забит. Два, сезон дождей в Аксуме. Три, в Царства свинья доставит нас без всяких проблем, пара дней и мы преодолеваем половину пути. Четыре, наиболее широкий подход. То есть, о конкретном маршруте мы можем решать уже в Царствах, на основании наиболее последней информации; идя же с севера, мы получаем доступ практически ко всем Кривым Странам: нет причин открывать уже открытое, девяносто процентов всех этих земель еще не исследовано. Здесь я говорю о восточной половине первого листа и западной второго, во втором круге. — Она обвела ногтем место на карте. — Как у нас с деньгами? — обратилась она к Ихмету.

— Калькуляцию я рассчитал с запасом. Понятное дело, что частное снаряжение в учет не входит. В последнее время цены на кераунеты поднялись. Надеюсь, что закупки уже проведены.

— Мы как раз собираемся к оружейнику, — ответил Абель, значаще поглядывая на отца.

— У меня сегодня еще три встречи, — разложил руки тот.

Пан Бербелек и вправду не располагал в те дни избытком свободного времени. С момента раскрытия договоренности между НИБ и Африканской Компанией (а Анеис Панатакис раструбил о ней по всей Александрии, видимо, в тот же самый вечер), к Иерониму, как уполномоченному и совладельцу «Ньюте, Икита те Бербелек», заявлялись десятки купцов и предпринимателей с предложениями различных сделок, на которых обе стороны обязательно заработают, если только эстлос Бербелек пожелает посвятить часик, полчасика, буквально несколько минут на ознакомление с этой вот гениальной идеей, вот, пожалуйста, и ведь нужна совершенная мелочевка, чтобы ее реализовать, вот, глядите сами, сумма такая, что нечего и упоминать, но раз ты, эстлос, спрашиваешь… Часть из них появлялась у Панатакиса, но другая часть нападала сразу же на Иеронима, нередко под тем или иным предлогом проникая во дворец Лотте, либо же ожидая под воротами и вскакивая в выезжающую с паном Бербелеком виктику. Иероним даже пугался, какие же сплетни распустил о нем Анеис; глядишь, кто-нибудь еще пожелает его похитить ради выкупа! Или же Абеля, либо Алитею! Именно такими были александрийские обычаи, именно так велись здесь дела: из принуждения, насильно, на грани мошенничества. Равноправные общества были редкостью. Богатство было связано с кровью и морфой сильнее даже, чем на севере, в Европе. Как будто бы и вправду южная аристократия сохранила в собственной Форме больше той самой первобытной хищности, которая возвела их предков на вершину общественной пирамиды.

Тем не менее, среди этой массы финансовых обманщиков попадались люди с задумками, достойными внимания. Наткнувшись на дело, обещающее прибыль, его необходимо было перехватить без каких-либо угрызений совести и вести самостоятельно. Потому-то, к примеру, пан Бербелек закупил для НИБ экспериментальную ювелирную мастерскую (где пробовали шлифовать драгоценные камни с острыми углами и ровными плоскостями), цыганский завод рубии, выплавляющий в огромных количествах трансмутированный металл рубина, а так же производство алкимических ядов, которые должны были значительно повысить урожайность во время очередных разливов Нила. В этот же полдень он договорился встретиться, среди многих других, с изобретателем пироматона, позволявшего получить в плавильных печах до сих пор недостижимые температуры, благодаря чему, наконец, появлялась возможность пурификации Материи до чистейшего ге, само-стихии Земли. Если бы теории софистов подтвердились, это бы открыло дорогу к массовому производству само-стихийных материалов: бесконечных, неразрывных нитей, стали, которая была бы тоньше шелка, но тверже алмаза; мягкого мрамора с тысячелетней памятью формы — причем, без какого-либо участия текнитеса или демиурга. Пан Бербелек даже верил в откровенность изобретателя. Но как можно было узнать заранее, какие из гипотез последователей Аристотеля окажутся верными, а какие — нет?

Он подловил себя на том, что весьма обширно рассказывает обо всех этих проблемах сыну, когда стояли в тени под навесом тира мастерской демиурга Яна Ормаса, ожидая невольников с очередной парой кераунетов.

— Ммм, если бы это было правдой, тогда можно было бы делать легкие доспехи, настолько стойкие, чтобы удерживать пули, — сказал Абель, взвешивая в руках замечательный, весь разрисованный кераунет с резьбой и дулом длиной в три пуса. — И тогда Хоррор со своим гидоровым графитом может идти к черту!

— Заметь, что из само-стихийной, воистину чистой стали можно было бы изготовлять более легкие и более мощные кераунеты. И подумай только о периседерах! — Пан Бербелек поднял кераунет к глазу и быстро выстрелил, пока тяжесть оружие не сделает прицеливание невозможным. Грохот ударил в уши, приклад в форме морды бегемота ударил в плечо с силой, достойной этого морфезоона. В тире имелись подпорки под стволы с регулируемой высотой, но ведь на джурдже они будут стрелять не так — нужно подбирать оружие к возможным условиям. Опуская бегемотовый кераунет, Иероним громко застонал. Раб Ормаса забрал тяжелое оружие.

— Завтра приведу Алитею, ей нужно подобрать что-нибудь под свои силы, — сообщил Абель.

Пан Бербелек невольно скривился.

— Что? — отшатнулся Абель. — Думаешь, она не справится?

— А она хоть когда-нибудь держала кераунет в руках?

— Нет. Как и я. Я ее научу. Тут ничего сложного нет.

— Охотнее всего, я бы оставил ее в Александрии.

— Смеешься? Эстле Амитасе едет — так как ты желаешь удержать Алитею?

— Эстле Амитасе. Ну да…

— Так почему бы Алитее и не справиться? Потому что она самая младшая? Так ведь племянница Верониев ненамного старше, а ведь ее ты берешь, правда?

— Да пускай Веронии скорпионов и кормят, какое мне до них дело. Я беспокоюсь про Алитею. Одно дело салоны Александрии, и совсем другое дело — дикие джунгли какоморфной Африки. Давай предположим, что в какой-то неприятный момент она запаникует… Так что, держать ее все время в лагере?

— Знаешь, иногда нужно рискнуть, чтобы Форма могла определиться, направиться в ту или иную сторону.

— О-го-го! Пан Лятек прочитал книжечку!

Абель широко усмехнулся, в тени блеснули его белые зубы.

— Ты про Алитею не беспокойся, еще может оказаться, что она и вправду остается в Александрии, и тогда будешь жалеть, что она не едет с нами.

— Погоди, погоди, о чем это ты… Тот самый арес Моншебе, так?

— Ой, я там знаю! Лучше спроси у своей Шулимы.

— Клянусь яйцами Дзеуса, если внезапно я сделаюсь дедом…!

— Что нет, то нет, черные травки она пьет каждый месяц.

— Вообще не желаю этого слушать!

Абель рассмеялся, подкинул кераунет, прицелился и нажал на курок. Загрохотало. Кажется, он даже попал в мишень.

* * *

«Через час после заката, буду ждать у задних ворот. Пока ты не уехал, эстлос. Пожалуйста. Анеис.» Почерк был тот же самый, что и всегда, но с чего-то пану Бербелеку в голову пришла мысль о засаде. Вот только кто должен был устраивать на него засаду, выдавая себя за Панатакиса? Этого он представить не мог.

И чего это я сделался таким пугливым? — ворчал он про себя, идя через дворцовый сад, погруженный в теплой, сырой темноте. Мимо него прошел молодой гампарт, зеленые глазища в мгновение просверлили душу насквозь. Пан Бербелек проверил стилет в левом рукаве.

Но это и на самом деле был Анеис Панатакис — в своей собственной, неповторимой особе.

— Поклоны, поклоны, тысяча благословений эстлосу Бербелеку, прощения молю, что в такую пору и в таких обстоятельствах, честное слово, сгораю от стыда, но боги бы меня покарали, если бы я не попытался тебя отговорить, эстлос, за твою жизнь беспокоюсь, нельзя тебе сейчас погибнуть, у меня просто сердце лопнет, нельзя тебе!

Как же, сердце, скорее уже: банковский счет, подумал пан Бербелек.

Он оттащил фактора подальше от ворот, чтобы их не услыхали охранники-мамелюки.

— Что тебе нужно, Анеис? Только говори по-человечески.

— Не едь.

— Что?

— Завтра ты выезжаешь на джурджу, ты же сам мне говорил, эстлос. Не нужно ехать.

— Успокойся. Все ездят.

Панатакис дернул себя за бороду, сплюнул, осенил себя знаком креста, левой рукой отогнал биотанатои[10], правую открыл Аказы, затопал, нервно оглянулся по сторонам, после чего начал шепотом:

— Я разговаривал с Изидором. Так, так, в конце концов Вул принял Панатакиса. Изидор почти сломлен. Перепуган… Говорит, что все это именно по причине Кривых Стран. Как только начали ходить слухи, и потом, после первых трофеев, привезенных из за Черепашьей а особенно в последние годы… Он пишет хронику, софиста нанял, мне показал документы. С тысяча сто восемьдесят шестого года, когда придворный медик Хуратов подтвердил первую какоморфию. Они высылают своих шпионов, послов, агентов, крыс. Караваны нанимают в качестве прикрытия. Целые компании выкупают. Он первый на очереди, у него самые лучшие подходы. В Александрии он был крут, никто не мог ему угрожать! Но сейчас он получает такие предложения, что не может ни принять их, ни отказать: его взяли в клещи. Эстлос, он говорил о царях, о кратистосах! Да тут настоящая подпольная война, не видимая ни на шахматной доске политики, ни на шахматной доске денег. Джурджи — это наверняка их задумка, навязанная аристократии мода, чтобы можно было туда ездить, не возбуждая ничьих подозрений. Да покарают меня боги, если я знаю, зачем. У софиста Вула тоже одни только подозрения. Он говорит о топоморфе, второй Аль-Каабе, месте самостоятельного выпячивания кероса. Вот только, какое все это имеет значение — они желают попросту наложить на эту штуку лапу, гарантируя себе прибыли и исключительность. Возьмем, к примеру, пажубу. Софист утверждает, будто бы люди Аксумских Кушихадов провели там эксперименты, посеяли за Сухой Рекой коноплю, и уже из нее, вместо смолы гашиша. Выжимают пажубовый сок. И вот теперь эта пажуба расходится по всему свету; но, чем дальше от Сколиодои — тем сила меньше. Другие, опять же, считают, что туда сбежал кто-то из изгнанных кратистосов, что он там сошел с ума, умирает, поддался джунглям, а все происходящее — это антос его смертельного безумия. Или же родился новый кратистос, из нечеловеческих дикарей, из варваров-негров, и он настолько могущественный, что уже молокососом отпечатал на всей территории эту неслыханную морфу…

— Анеис, да послушай себя самого: Вул заразился собственным испугом, ты же разносишь его теперь словно трупный яд. Ведь ты пришел прямо от него, правда? Так что иди, проспись и забудь обо всем.

— Эстлос!

— Иди, иди, — пан Бербелек повернулся к воротам.

— Гауэр Шебрек из Вавилона, не едь с ним, эстлос. Вул клянется, что это шпион Семипалого; если он подумает, что ты хочешь…

Пан Бербелек раздраженно прибавил шагу. Он не знал, что из горячечной болтовни было правдой (наверняка, ничего), зато он знал что дальнейшее выслушивание этой ночной литании страха и вправду может оставить в нем постоянный осадок изидоровой трусости. Нет, не в такой форме отправляются на джурджу.

Возвращаясь во дворец через темный сад, задумавшись, он зашел в лабиринт узких аллеек над берегом озера. Такая топография соответствовала состоянию его души. Куда ни сверни, одни только тени, тени, очень редко — поляна лунного блеска, да и тот какой-то подозрительный. Свет Госпожи нашей. Если Шулима и вправду имеет что-то общее с данным культом и ради него желает использовать какоморфию Сколиодои… А как она желает использовать меня? Нескоро может случиться ситуация с такой Формой, как тогда на озере, чтобы можно было бы спросить у Шулимы откровенно; пока же что остаюсь на милости аллюзий и домыслов. И ее планы, вероятно, включают еще и Алитею; ведь не ошибаюсь я, предполагая, что это именно Амитасе подтолкнула ее к молодому аресу из Фив. А может, это просто каприз, не следует приписывать женщинам слишком больших предварительных планов, а то потом оказываемся глупыми маньяками. Во всяком случае, арес возвращается в Верхний Эгипет, Алитея едет со мной; в конце концов, это может стать и не самой даже паршивой идеей — сколько раз появлялась у меня возможность поговорить с ней один на один, поработать над Формой отца и дочери? Собственно говоря, ни разу. Я передам им документы доверительных фондов; это будет хорошая оказия. Опять же, неплохо было бы и завещание составить. Правильно говорил Ануджабар: если не ради детей и посмертной жизни, тогда зачем вообще мы стараемся, зачем копим богатства и преходящее добро? Ибо такова наша натура, только лишь затем. А поскольку человек может меняться по своей воле…

Кто-то пробирался по темным аллеям, тень среди теней, хрустнула ветка, взлетела птица, зашелестели листья акации — пан Бербелек остановился, осмотрелся по сторонам, отступил и выглянул из-за дерева — щуплая фигурка вступила на поляну серебристого сияния, подвернув юбку повыше — да это женщина — опустилась на колени, несколькими быстрыми движениями раскопала землю, вынула из-за пояса длинный свиток и сунула его в ямку. Присыпав сухую почву, склонившись — волосы у нее были длинные, распущенные, груди маленькие — она что-то бормотала про себя, не поднимая головы, то громче, то тише. Пан Бербелек сделал пару шагов вперед; пальцы инстинктивно нашли рукоять стилета. Слова были греческими, акцент жесткий; да и сам голос показался ему знакомым — в шепоте, пении и крике узнать сложнее всего.

Женщина начала повторять свои слова.

— Приди ко мне, Господин Тот, как зародыши входят в лона к женщинам; Господин Тот, что собираешь пищу для богов и людей; войди в меня, Чернодеревый Ибис, и морфой своей свяжи — Давида из семьи Моншебов, сына Малите: его глаза, руки, пальцы, плечи, ногти, волосы, голову, стопы, бедра, желудок, ягодицы, пупок, груд, сосцы, шею, уста, губы, подбородок, глаза, лоб, брови, лопатки, нервы, кости, мозг в костях, желудок, член, ноги, здоровье, доходы, прибыли, славу, имя, морфу — свяжи в этом пергаменте! Чтобы с этих пор всегда: когда он бы ни ел или пил, работал, сражался, отдыхал, беседовал, лежал во сне, на солнце и в тени, в одиночестве или же среди людей, чтобы всегда — он думал обо мне, тосковал по мне, желал только меня, никого другого, только меня; а если какая женщина пожелает к нему приблизиться, тогда пускай Давид, сын Малите из Моншебов, отвернется от нее, от ее рук, глаз, груди, живота, срама, губ, внутренностей, тела и тени, имени и морфы, и сбежит из всякого места, всякого дома, всякого города, прочь, прочь, думая только обо мне. Ибо ты — это я, я — это ты, твое имя — мое, твоя морфа — моя, моя морфа — твоя, ведь я твое зеркало. Знаю тебя, Тот, и ты меня знаешь. Я — это ты, ты — это я. Так что сделай все это, Господин — сейчас же, немедленно, и быстро, в этот же миг!

Пан Бербелек медленно отступил, следя за тем, чтобы никаким резким движением или неожиданным звуком не обратить на себя внимание Алитеи.

I

ДЖУРДЖА

Садара, Ассадра Аль-Кубра: рай, пустыня, рай бесконечный. На борту «Встающего», во время двухдневного полета в Ам-Шасу, пан Бербелек начал вести дневник джурджи. Писал он на всистульском языке. В полдень 10 квинтилиуса, когда воздушная свинья уже приближалась к восточным склонам Тибецких Гор, Иероним записал: Если какая заслуга Иллеи Жестокой и должна быть не забытой, то это именно создание Золотых Царств. Весь предыдущий день они летели над садарскими плоскогорьями, в двухстах-трехстах пусах над полями желтой травы, знаменитой «пшеницы бедняков»; тень воздушной свиньи мчалась по полям словно ладонь бога, нежно ласкающего блестящую шерсть. От горизонта до горизонта, куда не брось взгляд, одни только волнующиеся на горячем ветру золотые нивы. Никто этого уже даже не разводит, это сорняк, так его сморфировали текнитесы флоры Иллеи: чтобы он выжил даже в пустыне, чтобы каменистые пустоши превратились в цветущие луга.

Гауэр Шебрек, который утверждал, что в академеи города Кум получил образование софиста, не мешкая похвалился своими знаниями:

— Еще перед временами Эгипта и фараонов здесь существовали царства и большие города, теперь же уничтоженные песком и ветром. Это был рай землепашцев и скотоводов: самые плодородные земли, самый лучший климат; можно сказать — первые сады человечества. Но форма мира изменилась, и вся эта часть Африки превратилась в бесплодную пустыню. Люди сбежали на восток, к Нилу, и так появилась Первая Империя. Кратиста Иллея посвятила три сотни лет, чтобы обратить этот процесс и придать этой земле дарящую жизнь морфу. Быть может, если бы ей было дано еще триста лет, мы увидели бы истинный возврат Рая.

Шулима, с иронией в голосе, посоветовала ему:

— Эмигрируй на Луну; для ее морфинга у нее было целых пятьсот лет.

Гауэр Шебрек пожал плечами:

— Может я бы и решился, если бы это было возможно. Пока же что я читаю на сон грядущий Элкинга.

После полудня 10 квинтилиуса, а был это День Меркурия, пан Бербелек зашел в кабину эстле Амитасе, чтобы оговорить перед прибытием в Ам-Шасу вопрос найма метиса и дикарей; Амитасе с самого начала утверждала, что будет луше оставить это ей, что когда-то их уже нанимала. Говоря по правде, она была здесь единственной, обладающей хоть каким-то опытом джурджи. На самом же деле Иероним надеялся в вынужденной интимности тесной кабины аэростата воспроизвести Форму ночи Изиды.

Шулима лишила его каких бы то ни было иллюзий: она игнорировала любые намеки, не возвращала улыбок, не позволяла того, чтобы морфа хоть чуточку расслабилась; к тому же, в средине беседы она вызвала Зуэю и уже не отсылала. Пан Бербелек должен был испытывать злость отторжения (злость и гнев с его стороны приветствовались бы), но от Амитасе он вышел в настроении всего лишь слегка меланхолическом. Этого следовало ожидать, сказал он сам себе; богиня дает, богиня же и отбирает. В конце концов, я же полетел на эту джурджу — так что нет никакой необходимости меня искушать и подкупать.

На балконе свиньи он застал Алитею и эстле Клавдию Верону, дочь эстлоса Марка и эстле Юстины из клана Веронов, которые первыми обратились к Ихмету Зайдару; с ними же отправился и сводный брат эстле Юстины, молодой эстлос Тобиас Ливий. Вероны проживали в Александрии всего лишь полгода, переехав из Рима, и в них еще явно была видна морфа кратистоса Сикстуса, Ливий же, только гостивший в Александрии, остался римлянином до мозга костей.

Алитея с Клавдией сидели на краю палубы, высунув ноги сквозь ячейки предохранительной сетки. Склонившись вперед, чуть ли не вися на сетке, они глядели вниз, между босыми ногами, которыми все время болтали вперед и назад, в идеально совместном ритме. Опять же, обе были в похожих свободных шальварах, с белыми шляпами, сдвинутыми назад, поэтому пан Бербелек яснее увидал делящую их разницу формы. Алитея, уже наполовину эгиптянка, с кожей цвета темного меда, с длинными черными волосами, узкими бедрами, высокими грудями и узким носом. Клавдия Верона держится крепче своей родной морфы: кожа светлая, фигура более полная, плечи пошире, лицо более округлое. Опять же, Клавдия наверняка не ходила через день к самому дорогому текнитесу сомы, чтобы поддаться морфингу, укрепляющему антос Навуходоносора, как делала это Алитея — явно по рекомендации Шулимы. В глазах Иеронима все это было элементом хитроумного плана Шулимы, цель которого состояла в том, чтобы связать Алитею с аресом Моншебе. Мотива ему обнаружить не удавалось, но в данный момент он был готов поверить в величайшее коварство эстле Амитасе. С Марией тоже все так же начиналось…

Пан Бербелек уселся слева от Алитеи, просунув ноги сквозь сплетения сетки. Он тут же почувствовал, как сапоги сползают с ног. Впечатление было совершенно абсурдным, сапоги — прекрасно подогнанные воденбургские сапожки из мягкой кожи с высокими голенищами — не имели никакого права сползать; тем не менее, он чуть ли не повис на ликотовой сетке, поверил только собственным глазам.

Африка проплывала под ними с громадной скоростью, ветер трепал волосы, пытался сорвать шляпы с девушек, свистел в такелаже «Встающего»; шальвары и полы кируффы Иеронима трепетали… Сейчас они летели исключительно благодаря пневматону и громадным лопастям аэростата, вопреки сопротивлявшимся, недвижным массам жаркого воздуха; не было ни малейшего ветерка, который бы нес их с собой. Земля находилась буквально в сотне пусов под товарными мачтами «Встающего». Если бы на их маршруте появилась какая-нибудь возвышенность или исключительно высокое дерево, рассчитывать можно было только на быструю реакцию капитана свиньи. Но земля была плоской, будто стол: тот же самый морфинг Иллеи Жестокой, который оживил и заставил извергаться вулканы, нивелировал почву вокруг гор на расстоянии в тысячи стадионов. Даже в частоте появления акациевых, каобловых и пальмовых рощ, не говоря уже о расположении речек и ручьев, проявлялась какая-то неестественная регулярность, зафиксированное в керосе стремление к порядку — кратиста Иллея должна быть чрезвычайно методичной, прекрасно организованной особой.

Под свиньей промелькнуло несколько деревушек: сборища круглых хижин, чаще всего, спрятавшихся среди деревьев, с несколькими тощими струйками дыма, поднимавшимися прямиком в ослепительно-синее небо. Дикари поднимали черные лица, провожая взглядом мчащийся аэростат. Алитея с Клавдией махали им, но те, скорее всего, ничего не видели по причине яркого солнца.

«Встающий» вполошил несколько стад диких животных: антилоп, газелей, даже небольшую группу элефантов и одичавших огляков. Но чаще всего встречались стада домашнего скота, за которыми следили пастухи негры, сотни, тысячи голов: ховолы, тапалопы, мамули, акапаси, хумие, трисле — все это было морфой Иллеи и ее текнитесов. Вот эти на пролетавшую воздушную свинью практически не реагировали.

Пан Бербелек втянул поглубже в легкие воздух золотой саванны, смакуя запахом дикого антоса. С седьмого века ПУР, с момента изгнания Иллеи, Золотые Царства не имели кратистоса настолько могущественного, чтобы тот охватил их все собственной аурой. По большей части, они все так же оставались под влиянием неосознанных кратистосов, нередко — племенных шаманов, живущих где-то на самой окраине Царств — именно в таких деревушках, над которыми сейчас пролетал «Встающий». Тем не менее, это была уже дикая Африка, оторванная от форм цивилизации. Здесь люди пили кровь, спаривались с дикими животными, живьем сжигали детей, в приступах необъяснимой ярости вырезали целые города, поддавались морфе безымянных божеств, живших до начала времен; люди и не люди — существа, еще более далекие от совершенства.

— Там! — закричала Клавдия, указывая на точку перед носом свиньи, на самой линии горизонта, под разлившимся на половину небосклона Солнцем, на фоне монументальных гор. Оттуда били яркие рефлексы: из-за горизонта восходила жарко блиставшая звезда.

— Ам-Шаса, — заявила Алитея. — Уже подлетаем. Как вы считаете, она и вправду из золота?

— Нужно было слушать господина Шебрека, кладезь всяческой мудрости, — сказал Иероним, невольно поднимая голос, чтобы его услышали за свистом ветра. — Это иллеум, глина, образовавшаяся после смешения пыли, выброшенной здешними вулканами. Из нее выжигают очень стойкую керамику, применяют и при производстве черепицы. Вполне возможно, что и кирпичей… Не знаю, поглядим. Но на солнце, и вправду, блестит как золото.

— Мы же там ненадолго задержимся? Раз уже едем через Золотые Царства…

— Ну, несколько дней, пока всего не организуем и не выберем маршрут. В Садаре имеется шесть или семь подобных городов, возможно, мы заскочим в Ам-Туур, если отправимся прямо на запад. Все зависит от того, какой путь окажется наиболее обещающим: нужно порасспрашивать, собрать сведения у здешних охотников, подкупить шаманов… Может нам удастся зайти в Солиодои поглубже.

— Знакомый моего отца, — вмешалась Клавдия, — застрелил за Сухой летучего змея.

— Змея, — нахмурила брови Алитея. — Это что же? У него были крылья? Как он тогда летал?

— Длиной, как эта вот свинья. Он показывал мне снятую шкуру, она висит у него на стене в зале, вся скрученная спиралями. Пришлось ее прибивать гвоздями, в противном случае, она поднималась в воздух, сама по себе.

— Надеюсь, мне удастся подстрелить что-то подобное. Змея, дракона или гидру… ведь там может быть все, что угодно, так? И привезу домой такой вот трофей…

— Не беспокойся, в Воденбурге любой какоморф произведет впечатление, — сказал пан Бербелек.

— Воденбурге? — Алитея, явно сконфуженная, оглянулась на отца. — После джурджи мы возвращаемся в Неургию?

— Планы были именно такие, — осторожно подбирал слова пан Бербелек. — Александрия, Иберия, а зимой — в Воденбург. А ты какой дом имела в виду? Дворец эстле Лотте?

— Ты мог бы купить какое-нибудь имение. Я же знаю. Ты там ведешь дела — большие деньги, все об этом говорят — с тем эстлосом Ануджабаром, тебе нет смысла возвращаться в Воденбург, эстлос Ньюте наверняка… Что? Почему нет?

— Ты и вправду хотела бы поселиться в Александрии?

— Абель тоже. Можешь сам у него спросить.

— Какая-то конкретная причина?

Та надула губы.

— Воденбург… ужасный…

Клавдия хихикнула.

Пан Бербелек печально покивал головой.

— А на самом деле?

Алитея пожала плечами. Иероним видел, как очередные настроения перемещаются по лицу дочери, словно тучи по небу, одна темнее другой. Надувшаяся, сгорбившаяся, с прикушенной нижней губой Алитея сбегала в детские формы — она ребенком и была.

Пан Бербелек натянул ей шляпу на голову, пригладив перед тем волосы.

— Подумаем, подумаем.

Дочка тут же развеселилась; ну ничего он поделать не мог — должен был улыбнуться, он и хотел улыбнуться. Он обнял ее правой рукой.

— Но если скажешь мне правду, — продолжил Иероним, продолжая улыбаться.

Дочь мгновенно нахмурилась. Клавдия же расхохоталась. Алитея показала ей язык.

Деланно отвернувшись от них двоих, она оперлась лбом о жесткий канат, перевесила руки через сетку и всматривалась в землю далеко под ногами.

Иероним поднялся, отрепал шальвары и кируффу.

— Если Шулима останется, ты останешься тоже.

Пан Бербелек резко остановился. Схватившись за ликотовую сетку, он склонился над дочерью.

— Что ты сказала?

Та лишь болтала ногами над мерцающим серебром озером, с которого поднялись всполошенные птицы: целая метель алых, желтых и синих перьев.

— Ничего.

* * *

— Что это такое? Повтори.

— Зевра. Ну не строй такой мины. На ней ездят точно так же, как на лошади или зебре. Впрочем, морфировали ее именно из зебры. Весьма популярна во втором и в первом кругах. Предлагаю взять три десятка.

Животное в крупе имело высоту шесть пусов, мощные, массивные ноги, шея чуточку подлиннее и более выгнутая, чем у лошади (но вот голова без всякого сомнения лошадиная) и длинный, густой хвост. Короткая шерсть складывалась симметрично на боках зевры в многоцветные узоры, не черно-белые полосы, но в какие-то бабочки, сложные орнаменты: желтые, пурпурные, даже зеленые. Каприз текнитеса, предположил пан Бербелек; точно так же и Абраксас Гекун, которому тысячу лет назад удалось вывести зебру, которую можно было объездить, без всякой рациональной причины привел ее к форме с огненно-красными глазами — ну вот захотелось так Великому Абраксасу!

— Все остальное и багаж, если не на телегах, будет перевозиться на верблюдах и хумиях, но нам нужны будут верховые животные для охоты, — заявила Шулима, одной рукой похлопывая зевру по шее, а второй отгоняя от лица жирных зарж. — Кстати, они очень хорошо выносят какоморфию.

— Раз ты так утверждаешь, эстле, — кивнул эстлос Ап Рек. В отличие от Иеронима, на базар Ам-Шассы он отправился в эгипетских сандалиях и теперь всякую минуту останавливался, чтобы оттереть подметки от очередной кучи навоза, в которую обязательно вступал. Но при этом он сохранял стоическое спокойствие, приличествующее старому дворянину.

Когда Зуэя расплачивалась, а Шулима договаривалась с седым негром, пан Бербелек разглядывался по забитому людбми базару, выискивая Алитею и Клавдию, которые отошли несколько минут назад в компании пары доулосов Веронов. Зайдар, Зенон, Абель и Тобиас Ливий вообще не пошли с остальными охотниками на торговище, выбрав вместо этого завтрак у римского посла, как оказалось, старинного приятеля Ливиев. Вероны отправились посетить развалины Лабиринта Иллеи, а Гауэр Шебрек исчез из постоялого двора еще перед рассветом.

Когда с другой стороны загородки с зеврами, прямо за местом торговца рабами, вспыхнуло громкое замешательство, пан Бербелек тут же подумал про Алитею — и он не ошибся. Иероним побежал прямо через толпу, распихивая и колотя людей по ногам и спинам длинной палкой, его волнение подпитывалось охватившей всю толпу морфой возбуждения.

Алитею и Клавдию он нашел целыми и здоровыми, громко дискутирующими с негром — шорником, племенной морфинг которого растянул его уши и губы до чудовищных размеров; по этой причине же понять его было весьма нелегко. Сам он говорил на каком-то местном диалекте, девушки — по-гречески, зевака перекрикивали их на пахлави и дюжине иных наречий, а бедный Папугец пытался все это перевести. Каждый при этом пытался представить собственную правоту, энергично размахивая руками.

Пан Бербелек трижды ударил своей палкой по одному из выложенных на коврике седел: тррах, тррах, тарарраххх!

— Тихо!

Понятное дело, негры слов не поняли, но тут же замолчали.

Иероним провел своей палкой широкий полукруг в воздухе. Зеваки отступили на пару шагов. Он повернулся к ним спиной.

— В чем дело? — спросил пан Бербелек Алитею.

Та перепугано глядела на него. Только через какое-то время до него дошло, что палку он держит готовой к удару. Пришлось опустить руку.

— Так в чем дело? — повторил он.

— Кто-то хотел нас обокрасть, — быстро ответила Клавдия.

— Кто?

— Он сбежал. Невольники побежали за ним.

— Надеюсь, деньги, по крайней мере, они оставили.

Алитея показала кошель. Платят всегда слуги и доулосы, аристократия не марает рук мамоной. Обычай, пригодный и для подобной ситуации: если разбойник кого-то и потревожит, пускай тревожит рабов.

— Я уви-видел эстле Лятек, — вмешался Папугец, сгибаясь в поклоне перед Иеронимом, — и при-пришел спросить, где мне найти эстле Ами-митасе. Эстле Лятек по-по-попросила меня, чтобы я переводил при по-покупке. И тут я за-заметил того мужчину, он стоял во-он там, за те-телегой и сле-следил за на-нами. Я по-пока-казал его купцу, чтобы тот подтвердил, его ли это че-человек. Н-но тот сра-сразу натянул ка-капюшон и у-ушел. Я крикнул: «Вор!», и он по-побежал. Не-не-неввольники побежали за ним.

Папугец и был тем наполовину диким переводчиком Шулимы. Заикался он только тогда, когда разговаривал на цивилизованных языках; вторая, дикая половина его морфы была посильнее.

— Если он понял, что ты кричишь, то нет ничего удивительного, что сбежал, — буркнул про себя пан Бербелек. — А что говорит он? — указал он на шорника. — Может, это и вправду был его человек?

— Го-говорит, что нет.

— Понятно, сейчас он не будет признаваться, даже если бы то был его сын. — Пан Бербелек повернулся к девушкам. — А что вы, собственно, хотели купить? Берите быстро, возьмете сейчас за полцены. Седла у нас уже есть.

— Вон те бичи, — показала Алитея.

— Рукаты, — поправила ее Клавдия.

— Вон те рукаты.

— Но ведь это для погонщиков скота, на джурдже они никак не пригодятся.

— А что, мне уже нельзя себе купить? — надулась Алитея. — Я видела, как ними стреляют, громче кераунета. Я научусь.

Пан Бербелек только махнул рукой.

— Эстле! Э-эстле! — Папугец подскочил к Шулиме, которая как раз появилась вместе с Зуэей. — Я их уго-говорил, уже ждут! Во-возле во-водопоя. Поййдемте! Э-эстле!

На всякий случай, Антона оставили возле лавки шорника, пока доулосы Веронов не возвратятся из погони, скорее всего, бесплодной; все остальные направились к южным воротам базара. Вышли они на широкий, песчаный Скотный тракт. Городской водопой находился чуть пониже Ам-Шасы, где стекавшая с гор река делалась медленной в течении и широко разливалась по золотистым пастбищам Садары. К счастью, сейчас по Тракту никаких стад не перегоняли, всего лишь с десяток мамулей лениво тащился по склону, подгоняемый замурзаным негритенком.

Чем ближе к водопою, тем большая концентрация зарж в воздухе. Эти насекомые, сморфированные в незапамятные времена из навозных мух, неизвестно кем и ради какой цели, представляли собой истинную казнь Африки. Даже антос Иллеи не смог их выгнать; а может, сразу же после ее изгнания они попросту вернулись, распространившись перед тем по всей Земле. Пан Бербелек отгонял их руками и риктой; в конце концов, просто зашнуровал кируффу, натянул капюшон на голову и сжал левой рукой белую ткань, оставляя единственное отверстие для глаз. Другие поступали точно так же, если одежда им позволяла. Женщины отгоняли насекомых, обмахиваясь шляпами. Заржи были черные, жирные, раза в три больше мух. По легенде они родились из яиц, отложенных в трупе убитого в Первой Войне Кратистов кратистоса Верцинготерикса Глиноеда. Сейчас пан Бербелек был способен уверовать в эту сказочную некроморфию. Они прошли мимо дохлой туши ховола, полностью покрытой заржами — смрад и глухое жужжание насекомых вызывали головную боль.

Страницы: «« « 23456789 » ... »»