Цветочный крест Колядина Елена
— На Бога надейся, а сам не плошай, — деловито сообщила Матрена. — Давай резак-то, а то уколешься, так у чадца родимое пятно в том месте выскочит.
Отдав повитухе нож, Феодосья перекрестилась и принялась сворачивать до вечера свое постное ложе, дабы не искуситься на грех ленивого и праздного дневного сна. Вот уже девять месяцев, с тех пор, как посетила Феодосья соляной промысел, после чего дала обет богоугодного житья, почивала она на лавке, устланной одним лишь тонким полавочником, сотканным из полосок изношенных портищ, укрывалась старой суконкой, а под голову клала мешок из рогозы с толикой сена. В полночь и три часа ночи по крику петеля Феодосья поднималась для короткой молитвы. А в пять утра вставала окончательно. Одеяния Феодосьи становились все темнее, пока совершенно не сделались черными. Волосы она уж не учесывала с елеем и вынула из ушесов серьги. Все ее движения стали мелкими, ибо она старалась избежать упреков Божьих в грехе величия. Даже вкушать пищное Феодосья стала щепотью да по крошкам. И, глядя, как отщипывает сродственница кусочки хлеба или мелко прикусывает холодной вчерашней каши с деревянной ложки, Матрена не могла поверить, что перед ней — та самая Феодосья, что еще недавно бойко стучала серебряной ложкой по миске баранины с капустой, весело объедалась блинами, норовя выхватить у Матрены из-под руки последний, сходу опустошала чару сбитня да наверхосытку надкусывала медовый пряник. Самой Матрене постничать хотелось не так, чтоб очень сильно, а вернее, тосковала она по обильному столу, но твердость Феодосии усмиряла ея ненасытную утробу. Более того, опасаясь не выдержать в глазах Господа сравнения с Феодосьей, за одним столом с ней повитуха старалась есть меньше сродственницы, или уж, во всяком случае, усиленно отказываться. Время от времени Матрена ездила к Строгоновым, как бы за нуждой — проведать Зотеюшку и Любима. Там повитуха наедалась до икоты, с жаром каялась в грехе чревоугодия и возвращалась в дом Юды Ларионова, готовая продолжить подвиг постничества.
— Уж пожрать-то любят, — усевшись за скромный стол Феодосьи, весьма краснословно осуждала Матрена неведомых прожорливых тотьмичей. — Нажрутся гороха, аж, жопа трещит.
— Прости ея Господи за срамословие, — шептала Феодосья.
— Или осердье лошье с огубьем в капусте наварят и вот наминают конину, будто последний раз. Куда столько? Добро на говно переводить? А потрох гусиный? С желудков кожу снимут, порубят, печенки с сердечками нарубят горшок, головы нарежут, глаза выковырявши, шеи гусиные накромсают намелко, с лап чешую содравши, те лапы нарежут, да уж варят с луком, уж варят-томят, пока в вареве ложка не встанет…
Богомолицы и странницы, коих теперь бессчетно гнездилось в доме Юды Ларионова, мучительно урчали желудками.
Голос Матрены становился все более живописным.
— Да как примутся то варево метать в хайло, аж рожи сальные, — мечтательно сглатывая, укоряла повитуха. — И то сказать, от счастья и кулик пердит.
В себя она обычно приходила от того, что в горнице наступала тишина, а Феодосья, опустив глаза в миску с капустой, тихо семенила головой.
— Прости, Господи! — опамятовывалась Матрена. И принималась воинственно оправдываться. — А я чего? Я ничего. Гороху сейчас на один зубок положу, водицей ключевой запью, да и за молитву.
Впрочем, удержаться, чтоб не закончить свою мысль, повитуха не могла и, уже осуждая самое себя, вослед тараторила:
— А жареные кишки бараньи, налитые яйцом да пшенной кашей?.. Вот как чреву своему иные угождают!
Только зря серчала Феодосья на повитуху. И то сказать, Матрена-то чем перед Богом провинилась, чтоб эдак — горохом да редькой, плоть истязать? Она, Матрена, со скоморохом не грешила, в грехе не очадевала, обманом замуж не выходила и Божьего прощения за сие не получала. А Феодосья — да, вымолила прощение за грехи: Господь прибрал Истому, чем спас ее от дальнейшего грехоблудия. Да закрыл глаза на растленное девство, позволив венчаться с Юдой. Все это разъяснил Феодосье отец Логгин, к которому Феодосья теперь зачастила на исповеди и беседы. Когда батюшка впервые услышал о любострастном грехе Феодосьи с государственным преступником, он аж икотой охватился. Аж, кадило из рук выронил, вспомнив вечером об исповедальном признании Феодосии. О, отец Логгин хорошо помнил скомороха, его наглые синие зенки и бессовестные скоморошины. И то, что именно лицедей оказался еще и преступником, отца Логгина нисколько не удивило. Диво, что вообще не самим сатаной оказался сей поганый говняной вор, не стоящий плевка отца Логгина! Батюшка ворочался всю ночь, размышляя над новиной. Правду говоря, это терзание происходило от ревности юного отца Логгина, чего уж скрывать — вожделевшего — мысленно! токмо мысленно и весьма мимолетно! — тела Феодосьи. Конечно, сам отец Логгин никогда не признался бы себе в сем факте. Но, отчего тогда так ворочался он на своем ложе? Аж, супругу свою, матушку Олегию разсонмил.
— Что ты крутишься, отец родной, как шило у тебя в жопе? — смиренно вопросила матушка.
— Спи-спи, душа моя. Это я об Божественном размышляю, — заверил отец Логгин.
Лишь к утру он с Божьей помощью разгадал подоплеку событий, имевших место в регионе — отец Логгин очень любил употреблять сей термин взамен слова «приход» — регионе его духовного надзора. Во-первых, Феодосья растлила девство именно с чернью поганой Божьим промыслом: таким хитрым ходом Господь спас от греха некую особу духовного звания (имени особы отец Логгин упомянуть избегал), возжелавшую тела Феодосьи. Во-вторых, масштаб фигуры растлителя был неслучаен: ну, что за диво, коли согрешила бы Феодосья с рыбарем каким-нибудь Олиферкой? Тьфу, а не масштаб! Это было бы даже смешно: отцу Логгину бороться с Олиферкой… Нет, ему, отцу Логгину, был предназначен в противники едва ли не сам дьявол! Да, именно дьявол! А иначе, чем объяснить гигантские размеры грехов казненного любодея: государственный преступник, замахнувшийся на самого Государя, властью от Бога, лицедей языческий, вор и разбойник, бийца, торговец табачным зельем. Ох, хоть что говорите, но это был сам царь тьмы в человечьей шкуре! Вот кого победил отец Логгин! Вот из чьих когтистых лап, из чьей зловонной пасти вырвал он дар аквамариновый — Феодосью, дабы преподнести отвоеванную в битве душу Богу! А то, что душа Феодосьи уже отвоевана, отец Логгин не сомневался. Достаточно было взглянуть на вид ее. Где греховный блеск глаз? Где похотствующий запах меда от заушин? Где трепетанье узорных ресницы и глупые бисерные смешинки? Расшитые шубы и жемчуга? Глупые пререкания с отцом Логгином? Ничего сего нет. Один приятный постный вид, богоугодно впалые щеки, черные одежды, печальные глаза и бескровные губы. Сразу видно — живет Феодосья святым духом, а не глупыми бабьими радостями. Глупых баб в Тотьме и без Феодосьи хватает, этого добра в сем регионе навалом.
Впрочем, это мы отвлеклись. Потому что Феодосья с Матреной и тихими богомолицами отзавтракали и принялись трудиться: Матрена командовала холопами на дворе, богомолицы шелестели молитвами, а Феодосья ткала на кроснах. К семи утра, заслышав колокол, призывающий к заутрене, жены пошли в церковь Соляного Посада, где и отстояли на коленях службу.
Каким-то неведомым образом, невзирая на весьма затворнический образ жизни Феодосьи, слава об ее небесной любви к Богу быстро облетела Тотьму и окрестности. Особой загадочной иконности придавал ей в глазах тотьмичей факт брюхатости. Шепотом передавалась даже догадка, что очадела Феодосья Изваровна не иначе, как святым духом! Сия мысль была подброшена Матреной, ни с того ни с сего намекнувшей об сем женам Песьих Денег. Черт ли попутал Матрену на эдакую кривду, али мечталось ей приобрести славу повивальщицы святых младенцев, только сболтнув сие, Матрена и сама, почти что, поверила в таковую подоплеку событий. Тотемские жены тут же возвели Феодосью в ранг покровительствующей беременным и валом повалили к дому Юды Ларионова. Когда Юдашка впервой выехал за ворота и увидал, что подле стоят три либо четыре брюхатых бабы, он от неожиданности так натянул поводья, что конь заржал и вздыбился. «Али моих грехов результат?» — принялся лихорадочно размышлять Юда. Меж тем, громоподобное ржание коня так напугало одну из жен, что она тут же родила — едва успели завести на крыльцо хоромов. И в тот же день Феодосья приобрела славу облегчающей роды! По возвращении с варниц, Юда Ларионов с ужасом увидел возле ворот еще большее количество брюхатых жен. Феодосья стояла среди них и осеняла каждую крестным знамением:
— Молись, сестра моя, и разродишься с Божьей помощью в срок и легко…
— Пошли в дом, — приказал Юда жене. А войдя в хоромы, грозно вопросил: — Это что за зрелище?
— Жены приходят получить облегчение от моей молитвы. Разве сие плохо?
— Ты меня, мужа своего, должна облегчать, за меня молиться, а не за весь белый свет. Сегодня рожать у меня на крыльце повадились, а завтра хоронить на моем дворе станут?
— Юда Ларионович, ведь жены за верой идут, как же я могу их оттолкнуть?
— Веровать пускай в церковь ходят. А у меня тут не Спасо-Суморин монастырь. Нашли подворье! Еще раз увижу — всех в шею! Пошла прочь!
Последние слова были предназначены ветхой богомолице, прибившейся к Феодосье уж с месяц назад и, как на грех, случившейся возле кадки с редькой.
— Прости его, Господи, — произнесла Феодосья. — Не ведает, что говорит. Бери, Варвара, редьку, ешь и насыщайся. Бо от редьки нас не убудет, бо посылает нам ея Господь, а не Юда Ларионов.
Юдашка вскипел и огрел жену кнутом. Не сильно, а так, для острастки. Но радостная Варвара по стеночке выбралась на двор, помчалась к воротам и, закатывая глаза, ярко и образно рассказала о побоях, перенесенных Феодосьей за веру и редьку. Образ страдалицы, мучимой мужем за грехи всех тотьмичей, зело возбудил жен. Тотьма загудела:
— Великомученица! Убежала богатства мужа и отца ради веры!
Матрена бегала от двора ко двору и под страшным секретом баяла о жизни Феодосьи в хоромах мужа:
— Ест одну сухую корку в день, запивает колодезной водицей и все молится, все молится!
— Говорят, муж-то, изверг, бьет ея день и ночь за крепость веры?
— Мало ли чего между мужем и женой бывает, — уклончиво ответствовала повитуха, которой не с руки было представлять сродственника злодеем, но и опровергать свои собственные басни не хотелось.
— Юдашка, змей, Феодосьюшку на цепи за веру держит, из одной миски с дворовой собакой кормит! — горящими угольями выщелкивала молва.
Явились, напужавшись, родители Феодосьи. Но обнаружили, что ест дочь не из собачьей миски, хотя и не серебра. Но, творится сие по ее воле. А, Юда Ларионов, наоборот, всячески стремится сократить размах постничества жены, но справиться с верой Феодосьи ему не удается.
— Матрена, чего же это? — пристали Строгоновы с вопросами к повитухе.
— Языки худые! — гневалась Матрена. — Уж я от двора ко двору бегаю, все ноги стоптала, рассказываю дуракам, что живет Феодосья за мужем, как сыр в масле. Всего и мучений, что посты твердо соблюдает. Так ведь, нет, вывернут любые словеса!
Родители уехали, несколько успокоенными. Юда же решил положить конец домыслам. И утром другого дня решительно направил поводья в церковь отца Логгина, коего имя не переставало звучать в доме: «Отец Логгин сказали, отец Логгин велели, отец Логгин присоветовали…»
— Я гляжу, тихо отец Логгин бздит, да вонью несет, — бросал Юда себе в бороду, нахлестывая коня.
Довольно скоро показалась церковь Крестовоздвиженья. Юда привязал коня и, мрачно оглядев ворота и с неохотой перекрестившись, вошел внутрь.
Возможно, отец Логгин и Юда нашли бы общий язык, ежели Юда Ларионович не надел бы новые сапоги. Олей! О! Что это были за сапоги! Эдакие сапоги и в красном углу держать, так не зазорно: червленые, расшитые по голенищу, с загнутыми, горящими, как жар, носками! Юный отец Логгин, завидя сии сапоги (а сам он зимой и летом летал по улицам Тотьмы в стоптанных каликах али валенках, бо под рясой не видать), сразу охватился ревнивой злобой. Конечно, он бы не признался в сем и на духу, но факт все-таки имел место…
— Али исповедоваться хочешь? — постным голосом вопросил отец Логгин Юду. — Так сейчас аз занят. Приходи завтра.
— Нахрен мне твое исповедание? — мрачно ответил Юда Ларионович.
— Свинья во что ни оденется, а все хвост к гузну завернет, — пробормотал отец Логин, вроде как самому себе. И весьма высокомерно промолвил: — Чего тогда надо?
— Пришел сказать, чтоб оставил ты, отец родной, в покое мою жену, Феодосью. Не надобно ее учить, как с мужем жить, по каким дням давать, а по каким отказывать. Сами разберемся, без советчиков.
— Аз дочери моей, Феодосье, не советываю, а волей, данной от Бога, разъясняю, как надобно жить богобоязненной жене… — витиевато начал отец Логгин.
— Каждому указчику чирей за щеку, — весьма невежливо перебил Юда. — Отвяжись добром от жены!
— Теперь мне окончательно ясно, отчего так мучителен Феодосье брак с тобой. При ее-то, выпестованной мною, святости, ее возвышенной душе — и с эдаким мужем…
— Святости!.. — возмутился Юда. — Мы святых едим, да чертями серем!
По сим словесам отец Логгин отпрянул и принялся громко читать молитву.
— Нам по кельям бдеть некогда. Солевары мы! Соль земли выкачиваем у бесов-то из-под носа.
Отец Логгин принялся со страстью отчитывать некий псалом. На самом деле, он просто тянул время, дабы собраться с мыслями и достойно, не роняя сана, осадить мерзкого Юдашку.
— Ты мне тут молитвы-то не шелести, рожу-то не отворачивай, — нападал Юда. — Феодосья была баба, как баба — веселая, красивая, а ты погляди, во что превратилась твоими стараниями — черная, как щепка. В чем душа держится!
— В вере! — высоким голосом выкрикнул отец Логгин. — Верой живет человек, а не…
Он чуть было не выкрикнул: «…а не сапогами червлеными!», но вовремя поправился:
— …а не любострастием!
Отец Логгин даже сделал порыв замахнуться на поганого Юдашку крестом, но вовремя пресек свой порыв, опасаясь, что ему не достанет сил повергнуть противника десницами. Бо кулаки у Юды были не в пример весомее батюшкиных.
Юда Ларионов узрел порыв попа и зловеще предупредил:
— Не горячись, а то яйца в жопе испечешь!
— Да я тебя… да я тебе… Авдотья, зови отца Нифонта! — тонко возопил батюшка.
Но напрасно, ибо Авдотьи поблизости не было, и спасения в лице могучего коллеги отца Нифонта не подоспело.
— Господи, прости этого хама, — громко попросил отец Логгин. — А я с хамством бороться не в силах.
— А ты молитвой, отец родной, молитвой, — посоветовал Юдашка. — Мол, разрази его гром на этом самом месте! Покарай Юду!
— Покарает, покарает, — пообщал отец Логгин. — Только не так мы тебя покараем, как ты ожидаешь, не громом небесным. А вымолю я у Бога, чтоб Феодосья целиком отдалась вере, покинув смрадное твое жилище.
Найдя сей ответ, отец Логгин приосанился и смело поглядел в глаза Юды. «И как она его полюбила? Рожа, ровно миска киселя. А зенки рыжие, как толокно», — ревниво отметил батюшка.
— От Тотьмы до Кинешмы мудями докинешь ли? — произнес Юда, который сегодня был необычайно, на редкость, красноречив. — Широко шагаешь, порты бы не порвать.
— Изыди, мерзость, из святых стен, — не нашедшись, что ответить, взмахнул батюшка рукавами. — Авдотья же!
Проскурница, наконец отозвалась, резво подошедши в батюшке.
— Проводи кающегося, — приказал отец Логгин и, развернувшись, торопливо скрылся в служебной каморке.
Юда Ларионов постоял еще немного, перекрестился на алтарь и вышел вон.
Отец Логгин, с пылающим лицом достигнув кельи, нервно налил себе холодного кваса, бо стояла августовская жара, отщипнул хлеба и принялся жевать, измысливая способы мщения. Термин «мщение», конечно, не произносился, а подавался как «наказание Божье».
— Так подавись же, Юдашка поганый! — пробормотал, наконец, отец Логгин. — Бросит Феодосья вовсе мирскую жизнь, став Божьей угодницей. А ты будешь бобылем при живой жене. Вспомянешь тогда отца Логгина! Неповадно будет тебе щеголять передо мной своими сраными сапогами, прости меня, Господи! Сегодня же вызову Феодосью на беседу и посоветую сделать семейную жизнь еще более постной в угоду Богу.
И действительно, сей же вечер отец Логгин строго посоветовал Феодосье совершенно отказаться от смешений с мужем, дабы находящийся во чреве младенец не зрил с младых ногтей похотствующей елды (батюшка выразился «похотствующего педагогена») и не слыхал любострастных стонов.
Феодосья последовала совету и вовсе отлучила Юду от визитов в ея горницу, замкнув изнутри дверь на кочергу. Подергав скобу и выслушав отлуп, Юда пнул притвор, сощурил рыжие глаза, двоекратно облевал имя отца Логгина срамной хулой на букву «е» и пошел к холопке. «Ладно, пусть до родов живет отшельницей, — подумал он. — Это Феодосья, видно, от тяжести умовредилась, за чадо боится. Авось родит, так бросит дурить».
А родила Феодосья в начале августа. Бабы, дружно жавшие жнивье, внезапно увидали, что небо прохладно посвежело, словно плеснули на него ушат колодезной воды, а солнце, только что бывшее потным и жарким, как пляски под гусли, излило свежий свет.
— Ишь, ты! — удивленно промолвили бабы. И перекрестились.
Их вера была проста.
— Господи, помоги, — тихо сказала Феодосья. И перекрестилась тоже.
Ей вера была мучительной.
Она стала на колени перед киотом, поклонилась лику Матери Божьей, начала читать молитву и, не прерывая ее, разродилась — только баба Матрена подхватить чадце успела.
— Парень, — гаркнула повитуха.
Но Феодосья продолжала молиться, и лишь слезы, скатившиеся по щекам, выдали ее чувства.
Глава семнадцатая
ИСПЫТАТЕЛЬНАЯ
— Любишь ли? — грудным голосом спросил отец Логгин.
— Люблю! — со страстью ответила Феодосья.
Криком чайки билось в груди сердце её.
— А колико сильна любовь твоя?
Отец Логгин с наслаждением вопросил Феодосью. Так охваченный сладострастьем муж с умелой настойчивостью шарит в одеждах девицы, возбуждая ее телесный жар до того, что она не только не противится, но и сама жаждет обнажить потаенное, не в силах снести любовных мук. Отец Логгин действовал так же, с той лишь разницей, что демон похоти его был душевный и обращен был на срывание покровов с души Феодосьи. Ах, как алкалось ему добраться до самых лядвий духовных, ввергнуть уд и истицать любострастием, глядя, как содрогается чрево наивной души от сладких мук любви к Богу! В своей жажде сподвигнуть паствуемую жену на самые немыслимые жертвы любви к Господу, отец Логгин действовал растленно. Его вера была корыстной. Стать наместником Бога на самом высоком православном троне, — вот о чем грезилось амбициозному батюшке. Вот от чего блуждала на его тонких губах улыбка, когда сиживал он в служебной келье, задумчиво отщипывая крохи от ржаного ломтя и не чувствуя вкуса пищи. Хлеб насущный, состоящий из репы и холодной каши, вполне удовлетворял отца Логгина. Вернее, он даже не замечал, что вкушал — квас ли с луком или редьку? И тем более, упаси вас Боже, заподозрить отца Логгина в зависти к вещному богатству Юды Ларионова! Ни-ни! Жене своей, матушке Олегии, отец Логгин непременно давал отлуп в вопросе новой шубы али шапки. «Молчи, несчастная! — восклицал отец Логгин и даже слегка замахивался дланью. — Самый великий человек был самым бедным! Что, как Он стал бы помышлять об тулупах и кафтанах? А?!» То — правда, что вершин духовенства отец Логгин жаждал не ради того, чтоб сменить ржаной кусок на пшеничный, а из желания стать авторитетом, иерархом, или, как шептал он сам, лидерусом. Вот отчего брала его обида при взирании чужих червленых сапог: како можешь ты в парче красоваться, коли Бога не чтишь? Отобрать у глупого самоуверенного мужа жену его, дабы сменила она ложе греха на ниву веры, разве сие мщение? Злобны наветы того, кто углядел бы в намерениях отца Логгина хоть толику мстительности. Нет, только желание преподнести Богу ценный дар двигало отцом Логгином! Но, отчего тогда все более мучительными становились поучения его? Иной палач не так тверд в правеже вора, как тверд и изощренен был отец Логгин в наставлении Феодосии. И тем сильнее были удары его вопросов и поучений, чем греховнее казались ему свои собственные мысли о Феодосии, посетившие его год назад, на исповеди при первой встрече. Не признаваясь себе в том, отец Логгин повергал Феодосью в мучительную веру за его же собственную случайную слабость. Так застигнутый врасплох любодей наслаждается расплатой, постигшей очевидца его греха. Обнажить, разоблачить душу Феодосьи так, чтоб не было уж у нее пути назад…
— Како люблю я Бога? — трепетным голосом повторила Феоосья.
И отвела от лица ручонку сына Агеюшки, сидевшего у нее на руках.
Отец Логгин поглядел на чадце, удивленно таращившее огромные синие глаза на огоньки свечей. Агейке минуло уж десять месяцев. И чадо было на диво прелепо! Крепкий, как репка, веселый, не плаксивый, Агейка уж резво ползал, переступал вдоль лавок и лепетал «анясь», что означало — «отче наш». Шапку Агейка, как и полагается прихожанину мужеского полу, держал в руках, правда, то и дело таща ее в рот, или укладывая матери на грудь.
— Так люблю, что ненавистны мне любые искушения! — сжав ручку сына, промолвила Феодосья. — В погреб бы мне упасть лицом, когда искушает меня мысль согреться в луче солнца! В гноище бы навозное низвергнуться, когда подступает искушение вдохнуть сладковоние луга али сада! Коли можно было бы вымолить, что не нежили тело мое ни летний ветер, ни водные струи, ни запах хлеба, ни красивые виды леса и облаков! Грызть бы мне железный хлеб али корье ольховое, носить лубяные портища, платок тростяной, спать в крапиве, чтоб хотя бы толику перенести тех мучений, какие выпали на долю Его!
— Сие — благолепные желания, — похвалил отец Логгин. — Господь с радостию внимает сейчас тебе. Да только не забывай, что и на гноище, и в крапиве, ты все равно наслаждаешься Божественным даром жизни, а Он принял мученическую смерть!
— День и ночь об сем помню, — с болезненным жаром сказала Феодосья.
— Добро, — строгим тоном, как если промолвил бы: «Ну, так уж и быть!», ответил батюшка.
И, словно ушам и глазам своим не веря, исподволь взглянул на Феодосью. Неужели это та жена, что еще недавно сбивала ход исповеди глупыми пререканиями и бессмысленными вопросами? Отец Логгин вспомнил, как донимала однажды Феодосья его, батюшку, нелепыми домыслами о сути лечения телесных недугов освященным мирро. А началось все с четкого и внятного разъяснения отцом Логгином вопроса о недопустимости совершения супружеского соития в присутствии икон, крестов, свечей, ладанок и прочих святых вещей.
— Только на радость дьяволу может возлежать муж на жене в перспективе киота! Иконы следует закрыть либо исполнять супружеский долг в ином помещении.
— Верно, батюшка. А то взяли моду: тут тебе ноги вверх, тут и красный угол. Любуйся, Господь вседержитель!
— Истинно, — кивнул отец Логгин.
Но Феодосья вдруг задумалась.
— А крест нательный? — спросила она. — Можно ли в нем любы творить? Куда его девать? В пазуху засунуть?
— Снять! — строго сказал батюшка.
Он был сторонником ортодоксальных мер.
— Но ведь без креста животворящего окажутся супруги беззащитными? Сатана легко овладеет ими…
— А для защиты от дьявольских козней супругам надлежит в момент соития читать молитву, — нашелся отец Логгин.
— Какую же, отче? — удивленно спросила Феодосья.
— А хотя бы «Богородица, Дева, радуйся!»
— Ой, батюшка, смогу ли я два дела сразу делать? — с сомнением сказала Феодосия. — Как бы не сбиться?
— А коли и собьешься в скокотании, через раз подмахнешься, так не велика беда. Главное, молитву тверди без запинок. Тогда соитие будет не для любострастия, а для деторождения. Не столь сильно оно будет греховно.
— Погоди, отец родной! Но, ежели во время етьбы нельзя крест нательный надевать, то как же разрешается молитву читать? Ведь молитва суть священная вещь? Значит, крест в етении — грех, а молитва — не грех?
Отец Логгин прокашлялся. Оправил рясу, выгадывая время для раздумий.
— Икона али ладан освящены в церкви. А промолвленная молитва вовсе не освящена в церкви, али это не понятно? Потому что каждую молитву нельзя взять в руки, окропить святой водой, окурить ладаном.
— Ах, да! — согласилась Феодосья.
— Только мерзкий богохульник станет обнажать телесный уд в присутствии лика Божьего, — ободренный найденным аргументом, возвысил голос батюшка. — Лжедмитрий, пес самозванный, ложился с Маринкой на одр, не вынеся прочь иконы Псковской Божьей Матери.
— Ох, лиходей! — ужаснулась Феодосья. — Спаси и сохрани!
Некоторое время она обдумывала услышанное.
— А как же тогда к киле прикладывать мирро? Вы, батюшка, сами заклинали лечиться не зелейными взварами, а святым мирро? Как его класть на муде, уд и килу?
— В темноте! — твердо произнес отец Логгин.
— А разве Господь не видит в потемках? — живо заинтересовалась Феодосия. — Разве он не разглядит блуд, коли погасить в горнице свечи?
— Конечно, разглядит! — возмущенно воскликнул батюшка. — Что за ересь, что Бог не бдит во мраке? Он — Сам отделил тьму от света! Так неужели не увидит, что грех творится в темноте?
— Вот и я думаю, что Господь не хуже кошки в потьмах зрит. Так какой смысл гасить свечу, прикладывая мирро к уду? Может лучше просто предупредить перед тем Господа, дескать, то, что он сейчас узрит, не насмешка над святыми причиндалами, а врачевание?
Отец Логгин в изнеможении прикрыл глаза. И тоскливо предложил:
— Об сем казусе хотелось бы мне справиться у Иоанна Постника.
— Добро, — согласилась Феодосья. — Справься, отец родной. Отчего не справиться? Одна голова хорошо, а две лучше.
Отец Логгин верил и не верил, что стоящая перед ним сейчас жена, суть та же самая Феодосия. И это постное тело, равнодушное к усладам любого толка, суть его, отца Логгина, рук дело. Олей! Был в руках его налитой колос, тугой да масляный, на одне лишь чревоугодные блины годный. Но тщением отца Логгина осыпались зерна на ниву души, оставив пустой жухлую ость тела, ненадобного в вечной жизни.
«И телом очистилась, и душой, — констатировал отец Логгин. — Глупостей не речет, вопросов не вопросит, а, как и полагается, принимает все на веру и жаждет одного лишь — возлюбить Господа сильнее всего на свете! Сильнее мужа, отца с матерью, себя и чада своего». Мысль о чадце заинтересовала отца Логгина. Так палач невинно радуется, придумав еще одну богоугодную пытку: выдержит ли раб Божий? Будет ли от пытания сего польза?
— А так ли любишь ты Господа, как любил его Авраам? — глядя на Агеюшку, вопросил отец Логгин.
— Это который же Авраам? — тревожно спросила Феодосья и прижала сына к груди, вдохнув прелепый запах его золотящейся в огне свечей макушки.
Батюшка принялся водить веками и раздувать ноздри.
— Авраам, чья жена Сара родила ему сына…
— Агеюшку? — пугливо пролепетала Феодосья.
— Почти что, — взвыл отец Логгин. — Только звали его Исааком.
— Слава тебе Господи, — прошептала Феодосья, у которой немного отлегло от сердца.
— И когда Исаак подрос, — батюшка вновь вперился в Агейку, — Бог решил испытать его…
— Чадце испытать?! — испуганно спросила Феодосья.
— Да не чадо, а отца его, Авраама.
— А-а… Авраама… Ну что ж, коли надо, и аз за чадо свое жизнь отдам, — согласилась Феодосья.
— Бог явился к Аврааму и сказал: «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака, и пойди в землю Мориа и принеси его во сожжение на одной из гор…»
— Помню, отче, не надо более… Исаак вопросил отца, где же агнец для сожжения? И Авраам возложил дрова и взял нож… Не надо более, отче…
— Авраам не пожалел для Бога сына единственного своего, столь велика была его вера. А твоя вера столь же сильна?
— Но зачем Ему мое чадце? — испуганно спросила Феодосья.
— Господу не дитя нужно, а ты…
— Так пусть меня возьмет…
— Это было бы слишком легкая жертва… Значит, любовь твоя к Богу не так велика, как ты об том говоришь? Ему в жертву ты принесла шубу с серьгами и решила, что этого достаточно?
Ужас и смятение охватили Феодосью. Сказать сейчас, перед Богом в святых стенах, что готова она отдать Ему сына? А что, как заберет, обрадовавшись? Сказать, что не столь сильна ее любовь к Нему, чтобы пожертвовать сыночком? Не разгневается ли тогда Господь и, от обиды за безверие, не покарает ли, разразив громом небесным Агеюшку, наслав на него напасти? О, Господи!
— Кого Господь сильнее всего любит, того Он сильнее всего испытывает, — грозно напомнил отец Логгин. — Он отдал своего сына на смерть на кресте, потому что любит тебя, Феодосья. А ты?.. Отдашь ли ты Ему своего сына?
— Анясь… — пролепетал Агеюшка. — Анясь…
— Отдам… — мертвым голосом произнесла Феодосья.
— Добро, — благосклонно сказал отец Логгин.
Но ретивое в его душе не унималось. Он вдруг вновь встрепенулся:
— Что, терзает тебя еще демон похоти?
— Терзает, отче, — едва слышно призналась Феодосья. — Во сне. Уж аз на постном ложе сплю, под голову вместо взголовья солому кладу, чтоб тело не нежить, молитву читаю трижды за ночь. Но иной раз присонмятся ласки… Грешна, батюшка!
— Во сне истицаешь похотью?! — гневно вскрикнул батюшка. — Так это сам дьявол совокупляется с тобой!
— Что же мне делать, отец мой? Как унять сей телесный недуг?
— Вырвать саму похоть из лядвий своих! — возопил отец Логгин. И испуганно ощупал через рясу свой собственный уд: на месте ли?
— Вырвать?! — дрожащим голосом промолвила Феодосья.
Она лихорадочно сжала сына. Жертвы во имя любви не миновать: Он должен взять дар ценный. Но, что есть у нее, Феодосии, кроме сына и своего тела, что принял бы Господь жертвенным агнецом? И вдруг, словно открылась перед ней суть веры, Феодосья вскричала:
— Господи, поверишь ли в любовь мою, коли очищу тело свое от мерзости, что стала оружием сатаны? Будет ли Тебе облегчение?
— Истинно, будет, — подхлестывая устремление Феодосии, подтвердил отец Логгин. — Коли все жены избавились бы от источника похоти в своем теле, насколько легче Ему стало бы бороться с Сатаной!
— Исполню сие! — твердо сказала Феодосия. — Благословите, отче.
Из церкви Феодосия вышла в беспамятной отчаянной готовности к жертве. Она быстро шла напрямик к дому, не ощущая тяжести Агейки на руках, не чувствуя в босых ногах уколов сжатой стерни. Воздух дрожал и толокся бесцветной крупой, горький пот застилал глаза, и благовестом колотилось сердце, мучимое любовью.
— Феодосьюшка, пришла, — встретила сродственницу в воротах Матрена. — Давай-ка чадо-то. Феодосья, да ты чего вцепилась в парня-то? Ишь, вцепилась, как рак. Да чего с тобой?
— Не по грехам нашим Господь милостив… — глядя сквозь повитуху, как заговоренная, произнесла Феодосья. — Он грех мой великий простил, чаду безбрачному жизнь оставил в великой доброте своей. А я чем его возрадовала? Чем отплатила? Тем, что вместо пестрых одежд темные надела? Ах, неблагодарная аз…
— Да что ты сына-то жмешь, как в ступе? — силилась Матрена вырвать из рук сродственницы Агея. — Али бредишь? Дома ты, а не в церкви. Вот Бог, а вот — порог. Уймись! И так Бог тебя поберег вдоль и поперек. Чего еще тебе от Него надо?
Матрена пыхтела, как конь в стойле. Её вера была удобной. Бог требовался повитухе, чтоб вымолить нужное. И ей непонятно было, чего еще недостает Феодосье во взаимоотношениях с Ним?!
Жили теперь Феодосья с Матреной не в самих хоромах Юды Ларионова, а в небольшой ладной избе возле задних ворот, ибо много очадевших и бесплодных жен приходило в Соляной Посад, и Юдашке сии паломничества в его виталище надоели. Матрена переселилась в тесаный домик с удовольствием: брюхатые жены, прибывавшие в дорогих повозках, чтоб дотронуться до одежд Феодосьи, тут же обнаруживали повитуху. Клиентура сама шла в ловкие руки Матрены. Безденежные жены, приложившись к подолу али рукаву Феодосии, радостные возвращались домой и легко разрешались от бремени. Богатых же Матрена сопровождала и повивала чад лично, за скромную плату, коей набралось у нее уж две мошны, упрятанные под сорочку. Нет, ей, Матрене, от Бога уж более желать было нечего. Куда уж больше? Ведь надо и совесть иметь! Богу молись, а к берегу гребись. А Феодосья все не унимается. Чего она теперь надумала?
— Баба Матрена, подержи сыночка, — наконец опомнилась Феодосья. — Крепко держи, не урони.
— Да чего аз его ронять стану? Али руки у меня отвалятся чадо подержать?
— В жизни, в жизни его не урони… — бессвязно бормотала Феодосья. — Давно сие надо было содеять…
— Да что содеять? Толком скажи?
— Дьявольскую похоть из тела своего вырвать.
— Да что за баба без похотника? — здраво воскликнула повитуха. — Коли бабушке мудюшки, был бы дедушка.
Феодосья огляделась, вдруг замерла, узрев на полке нож, схватила его и, уронив табурет, пала на колени перед киотом. Пробормотав молитву, словеса которой Матрена не разобрала, Феодосья дико вскричала: «Да святится имя твое!», приподняла платье и, не примеряясь, не дрожа рукой, сверху вниз вонзила нож в естество.
Кровь сперва засочилась, а потом хлынула, как крик журавля.
В первый миг Феодосья ничего не почувствовала и с горечью решила, что не принял Господь жертвы её. Но через мгновенье сокрушительная боль, от которой помрачнело в глазах, пронзила все ее тело. Казалось, между ног льет ей дьвол кипяток. Закричать бы ей ради облегчения муки! Но убоялась Феодосья напугать Агеюшку, напугалась, что плачем своим напомнит он о своем, грешном безбрачном присутствии на земле, и сжала зубы, повалившись на пол.
Странницы-богомолицы, случившиеся у ворот, помогли Матрене уложить страдалицу на лавку. Повитуха рысью сбегала в лес и изладила на коровьем масле целебной мази, приложив тряпицу между ног сродственницы. Но всего этого Феодосья не знала. Ибо лежала в бреду целую седьмицу. За это время Матрена только что белорыбицам в Сухоне да медведям в лесу не сообщила, закатывая глаза о подвиге Феодосьи:
— Вырвала похотник дьявольский с молитвою! Дабы не искушал Сатана на любострастие даже во сне! Вот сколь сильна любовь ласточки моей к Господу нашему!
Последние слова неизменно сопровождались утиранием повитухиных слез.
Известие о деянии Феодосии произвело на тотьмичей столь сильное впечатление, что многие жены, даже самые хотейки, на время уняли блуд. А две продажные блудницы вовсе бросили свое ремесло и ушли в Спасо-Суморин монастырь.
Гордый отец Логгин посвятил событию целую проповедь. Но, вознося должное деянию Феодосьи, батюшка отчасти ревновал, что сей подвиг совершен не им, не он — отец Логгин — мученик, и усмирял благоговейный восторг паствы многочисленными примерами богоугодного членовредительства.
— Святой великомученик Савостьян Пучеглазый, обитавший на греческой горе Метеоре, жаждал бдить в молитвах не только дни, но и ночи, и вырвал себе веки. Святая угодница Феодора отрезала себе груди, дабы не выкармливать млеком чадо, зачатое дьявольскими кознями.
Рассказы оказали изрядное впечатление.
— Ишь, ты, — охали тотьмичи и крестились.
— Эко диво — груди вырвала, — обиженная за Феодосью, ревниво молвила на паперти Матрена. — Слыхивала аз про деву, что по своей воле отрезала себе косы! Сделалсь ради Бога плешивой.
— Ну, это ты, Матрена, кривду лжешь, — не верили бабы.
Через неделю Феодосия очнулась. Она лежала еще с закрытыми глазами, но уже почувствовала вдруг запах августовского утра, сена и яблок и услыхала лепет Агеюшки и тихий стеклянный звон его любимой игрушки — хрустальной скляницы с вложенным внутрь высушенным мандарином, утыканным крошечными гвоздиками.
От нежных звуков, умиротворяющих запахов, от того, что исчезла боль в лядвиях, Феодосия ощутила блаженство. Она лежала, не размеживая зениц, наслаждаясь новой жизнью, каковую Господь подарил ей, несомненно, приняв ее жертву, и прелепые видения проплывали в голове ее. И даже не открывая глаз, видала она единственное окно избушки, открытое во двор, к задним воротам, и сами распахнутые ворота, за которыми проходила широкая дорога, уходившая в солнечную сосновую рощу, и играющего на лавке возле окна Агеюшку, и тотьмичей, с оживленными беседами шедших с огородов, спускавшихся к Сухоне, и пажити. И пышные золотистые облака плыли у Феодосьи перед глазами, и смиренные полевые цветы доносили свои вони.
Долго лежала так Феодосия, безотчетно внимая благодати Господней, мягкими волнами набегавшей на нее. Наконец она открыла глаза. Повела главой к окну. Ветер качал лубяную корзинку, в которой лежала чудная скляница с мандарином и издавала редкий звон. Лавка подле окна была пуста. Пуста была и избушка.
— Агеюшка! — задыхаясь, закричала Феодосья.
Ветер налетел сквозняком, опрокинул плетенку, скляница выпала на пол и прокатилась дугой, замерев под иконами.
Глава восемнадцатая
ЮРОДИВАЯ
— Феодосьюшка, люльку-то оставь, куда ты с люлькой пойдешь таскаться? — Матрена вцепилась в край выдолбленной из липы резной колыбельки, в которой сонмился когда-то Агеюшка, пытаясь вытянуть ея из рук Феодосьи.
— Куда же я положу маленького Христа, когда разрешусь от бремени? В чем буду его колыбать?
— Феодосьюшка-а, — зашмыгала носом Матрена. — Ты уж разродилась. Али забыла?
Феодосья недоуменно поднесла руку к животу, бросила взгляд в набитую соломой люльку, привязанную к плечу толстой веревкой, потом растерянно коснулась перстом нижней губы…
— А где же он, баба Матрена? Где чадце Иисус? Пусть его принесут. Надо его покормить.
— Батюшки святы! — перекрестилась повитуха. — Час от часу не легче! Феодосья, доченька, Иисуса Мария родила. А ты разродилась Агеем.
— Я знаю, баба Матрена, — с тихой росной улыбкой промолвила Феодосья. — Агеюшку Господь вознес на небеса. Аз лежала вот здесь, на лавке. Окно было открыто. И вдруг расстилаются чудные вони… Медовый ветер влетает в избу. И раздается благостный звон, будто серебряные гвоздики стучат по хрустальной склянице. И на душе у меня такое разлилось благолепие… «Что сие значит?» — подумала аз. Повернула главу к окну. И вижу ангеловзрачную картину: вплывает золотое с розовым опушьем облако, подхватывает моего Агеюшку и выносит на волю. Я подбежала к окну, гляжу, а Агеюшка уж на облаке. И так оттуда мне смеется, так лепечет, рученьками сучит… Аз кричу радостно: «Господи, зачем ты забрал моего Агеюшку? Али он богоизбран?» А Господь мне отвечает с небес, лия золотым светом, золотым, как сноп пшеничный: «Нужны мне здесь, на небесах, прелепые ангелы. Такие, как твой Агеюшка»,
Феодосья замолчала. Матрена утробно вздохнула, издала звук, каковой происходит при протыкании кадки с квашеной капустой деревянным пестом, и опять перекрестилась.
Читать бесплатно другие книги:
