Краем глаза Кунц Дин
Беззвучно, с неохотой, Агнес ещё сильнее прикрыла дверь, оставив крохотную щёлочку, спустилась вниз, посидела на кухне с чашкой кофе в руке, погрузившись в глубокие раздумья.
* * *
Из всех подарков, которые Барти получил в рождественское утро, больше всего ему понравился фантастический роман Роберта Хайнлайна «Звёздный зверь». Забавный инопланетянин, космические путешествия, удивительное будущее, множество приключений тут же захватили его внимание, и в этот суетливый день он улучал каждую свободную минутку, чтобы открыть книгу и перенестись из Брайт-Бич в куда более необычные края.
В отличие от дядьёв-интровертов, Барти нравились праздники. Агнес не приходилось напоминать ему, что семья и друзья важнее самого удивительного книжного персонажа, и радушие и доброжелательность, с которыми мальчик встречал гостей, очень радовали его мать.
С утра и до обеда люди приходили и уходили, поднимали тосты за весёлое Рождество, за мир на земле, за здоровье и счастье, вспоминали прошлые Рождества, изумлялись первой операции по пересадке сердца, проведённой в этом самом месяце в Южной Африке, молились за скорейшее возвращение солдат из Вьетнама, за то, чтобы ни одна семья из Брайт-Бич не потеряла в далёких джунглях своего сына.
Весёлые приливы друзей и соседей, повторяющиеся ежегодно, практически смыли все пятна тёмной ярости, которые оставил в этих комнатах отец Агнес. Она надеялась, что её братья в конце концов поймут, что ненависть и злость — всего лишь следы на песке, тогда как любовь — набегающая волна, которая без устали разглаживает песок.
Мария Елена Гонзалез, более не портниха в химчистке, а владелица «Моды от Елены», небольшого магазина-ателье, который располагался в квартале от городской площади, вечером присоединилась к Агнес, Барти, Эдому и Джейкобу за праздничным столом. Она привела своих дочерей, семилетнюю Бониту и шестилетнюю Франческу, которые принесли с собой новеньких Барби, её подружек Кейзи и Тутти, сестру Скиппер и приятеля Кена, и вскоре Барти увлекли в новый сказочный мир, столь непохожий на созданный Хайнлайном, где у подростка завёлся инопланетный домашний любимец, с восемью ногами, характером котёнка и отменным аппетитом, который мог слопать что угодно, от гризли до «Бьюика».
Позже, когда все семеро уселись за стол, взрослые подняли бокалы с «Шардоне», дети — стаканчики с пепси и Мария произнесла тост: «За Бартоломью, так похожего на своего отца, добрейшего человека из всех, кого я знала. За моих Бониту и Франческу, которые расцветают с каждым днём. За Эдома и Джейкоба, от которых… от кого я узнала так много, что задумалась о хрупкости человеческой жизни и научилась ценить каждый прожитый день. И за Агнес, мою самую близкую подругу, которая дала мне все, включая и эти слова. Пусть господь благословит нас всех и каждого из нас».
— Пусть господь благословит нас всех и каждого из нас, — повторила Агнес и, пригубив вино, под каким-то предлогом упорхнула на кухню, где чуть смоченным в холодной воде посудным полотенцем промокнула слезы.
В эти дни она частенько объясняла Барти различные аспекты жизни, о которых, как ей представлялось, речь должна зайти минимум через несколько лет. Не раз и не два она задавалась вопросом, а удастся ли ей показать ему главное: жизнь может быть такой хорошей, такой полной, что иногда сердце готово просто разорваться от счастья.
Вернувшись в гостиную и включившись в разговор за столом, какое-то время спустя Агнес тоже подняла бокал, предложив тост:
— За Марию, которая мне больше чем подруга. Сестра. Я не могу слышать о том, что я дала тебе, не сказав твоим девочкам, что получила от тебя гораздо больше. Ты показала мне, что мир так же прост, как шитье, и самые ужасные проблемы можно зашить, заштопать. — Она чуть выше подняла бокал. — Первая курица должна появиться с первым яйцом внутри её. Да благословит нас бог.
Мария после маленького глотка «Шардоне» упорхнула на кухню, вроде бы для того, чтобы тоже проверить пирог с артишоками, который она принесла, а на самом деле чтобы промокнуть глаза смоченным в холодной воде полотенцем.
Дети, конечно, пожелали узнать, что означает фраза о курице и яйце, все много смеялись, а потом, когда Бонита и Франческа помогали матери раскладывать по тарелкам куски пирога, Барти наклонился к матери и, указав на стол, восторженно прошептал:
— Посмотри, какие радуги!
Она проследила за его взглядом, но не заметила ничего необычного.
— Между свечами, — пояснил он.
Они обедали при свечах. Большой канделябр со свечами из ароматического воска стоял на комоде, но Барти говорил о пяти красных свечах, расставленных в центре стола, вкруг букета из еловых веток и белых гвоздик.
— Между язычками пламени, видишь, радуги.
Агнес не видела многоцветных дуг, переброшенных от одной свечи к другой, и подумала, что сын хочет, чтобы она смотрела на резной хрусталь бокалов, грани которых действительно переливались всеми цветами радуги.
Наконец каждый получил свой кусок пирога с артишоками, дочки Марии заняли свои места, и Барти, моргнув, вздохнул: «Радуги пропали», — хотя бокалы по-прежнему поблёскивали красным, оранжевым, жёлтым, зелёным, голубым, синим и фиолетовым. А потом Барти с таким аппетитом набросился на пирог, что Агнес тут же забыла про загадочные радуги.
После того, как Мария, Бонита и Франческа ушли, а Агнес и её братья принялись за уборку и мытье посуды, Барти пожелал им спокойной ночи, поцеловал и ретировался в свою комнату со «Звёздным зверем».
Ему уже два часа как полагалось спать. В последние месяцы режим у него определённо сбился. Иной раз он целыми днями ходил сонный, а вечером вдруг оживал, как совы и летучие мыши, и мог читать глубоко за полночь.
Агнес понимала, что в данном случае нельзя полностью полагаться на книги по воспитанию детей, имеющиеся в её библиотеке. Уникальные способности Барти требовали особого подхода. Поэтому, несмотря на поздний час, она разрешила ему почитать о Джоне Томасе Стюарте и Ламмоксе, зверушке Джона из другого мира.
Без четверти двенадцать, заглянув в комнату Барти по пути в спальню, она увидела, что он всё читает, подложив под спину подушки.
— Хорошая история? — спросила она. Он на мгновение поднял голову.
— Фантастическая!
И вновь уткнулся в книгу.
Без десяти два Агнес проснулась словно от толчка. Не отпускала смутная тревога, причину которой она не могла установить. В окно вливался лунный свет.
Огромный дуб во дворе спал, укутавшись безветрием ночи.
Тишина царила и в доме. Ни незваных гостей, ни призраков.
Агнес выбралась из постели, подошла к комнате сына. Он заснул сидя, с книгой в руках. Она осторожно высвободила «Звёздного зверя» из его ручонок и, прежде чем закрыть книгу и положить её на ночной столик, вложила клапан суперобложки между страницами, на которых он остановился.
Когда Агнес поправляла подушки и укрывала Барти одеялом, тот наполовину проснулся и забормотал о том, что полиция собирается застрелить бедного Ламмокса, который и не хотел причинять столько вреда, но его напугали выстрелы, а если ты весишь шесть тонн, у тебя восемь ног и вокруг мало свободного места, обязательно что-то да заденешь.
— Не волнуйся, — прошептала Агнес. — Ничего плохого с Ламмоксом не случится.
Он закрыл глаза и вроде бы заснул, но, когда она выключила свет, прошептал:
— У тебя опять нимб.
* * *
Утром, приняв душ и одевшись, Агнес спустилась вниз и нашла Барти за кухонным столом. Он ел овсяные хлопья, залитые молоком, не отрываясь от книги. Позавтракав, вернулся в свою комнату, читая на ходу.
К ленчу закончил книгу и, переполненный впечатлениями, всё время забывал о том, что надо есть. Когда мать напоминала ему о полной тарелке, он начинал рассказывать ей об удивительных приключениях Джона Томаса Стюарта с Ламмоксом. Она слушала его, и ей казалось, что написанное Хайнлайном не научная фантастика, а чистая правда.
Потом Барти устроился в одном из больших кресел в гостиной и принялся перечитывать книгу заново. Впервые в жизни он перечитывал роман… и к полуночи вновь перевернул последнюю страницу.
На следующий день, в среду, 27 декабря, Агнес отвезла его в библиотеку, где он взял две рекомендованные библиотекарем книги Хайнлайна: «Красную планету» и «Космическое семейство Стоунов». Судя по его энтузиазму по дороге домой, детективы оказались лёгким увлечением, тогда как фантастика стала истинной любовью.
Агнес с нескрываемым удовольствием наблюдала за сыном. Благодаря Барти она видела, каким могло бы быть её детство, если бы не отец. Иногда, слушая рассказы Барти о приключениях Стоунов или тайнах Марса, Агнес чувствовала: где-то, пусть на самую малость, она остаётся ребёнком и ни человеческая жестокость, ни время не в силах лишить её свойственного только детям чистого восхищения жизнью.
В четверг, в четвёртом часу дня, Барти в тревоге прибежал на кухню, где Агнес пекла пироги с пахтой и изюмом. Держа «Красную планету», открытую на страницах 104 и 105, Барти с горечью пожаловался на то, что в библиотеке оказался дефектный экземпляр.
— На странице какие-то зигзаги, буквы перекошены, совершенно невозможно разобрать слова. Можем мы купить такую же книгу? Поехать и купить прямо сейчас?
Вытерев вымазанные в муке руки, Агнес взяла книгу из рук мальчика, посмотрела и не нашла никаких дефектов. Пролистнула несколько страниц назад, потом вперёд, но везде увидела лишь чёткие, ровные строчки.
— Покажи мне эти зигзаги, сладенький.
Мальчик не ответил сразу, и Агнес, вскинув глаза с «Красной планеты» на сына, увидела, что он как-то странно смотрит на неё. Прищурился, словно в изумлении, потом выдавил из себя: «Эти зигзаги перепрыгнули со страницы на твоё лицо».
Смутная тревога, от которой она проснулась в ночь на вторник, время от времени возвращалась и в последующие два дня. И теперь у неё перехватило дыхание и сжало грудь: она поняла, что на то есть причина.
Барти отвернулся от неё, оглядел кухню.
— Ага. Зигзаги у меня в глазах.
Агнес вспомнились нимбы и радуги, от которых вдруг повеяло чем-то зловещим.
Она опустилась перед мальчиком на одно колено, положила руки ему на плечи.
— Дай-ка мне взглянуть. Он прищурился.
— Раскрой глаза пошире. Он раскрыл.
Те же сапфиры и изумруды, окружённые белоснежными белками, с чёрными зрачками посередине. Прекрасные своей загадочностью глаза, по её разумению, такие же, как прежде.
Она могла списать эти зигзаги на перенапряжение глаз: слишком уж много Барти прочитал за последние дни. Она могла закапать ему в глаза капли, могла попросить отложить книгу и поиграть во дворе. Могла напомнить себе, что не относится к тем матерям, которые каждый чих ребёнка принимают за пневмонию, а за каждой головной болью подозревают опухоль мозга.
Вместо этого, стараясь не показать Барти своей озабоченности, она велела ему взять из стенного шкафа пиджак, надела жакет и, оставив недоделанные пироги на столе, повезла его к врачу, потому что жила только ради него, потому что он был её радостью и надеждой, единственной ниточкой, связывающей с погибшим мужем.
* * *
Доктору Джошуа Нанну только исполнилось сорок восемь, но Агнес он показался стариком, когда она появилась у него в первый раз, более десяти лет тому назад, после смерти отца. Его волосы поседели ещё до того, как он разменял четвёртый десяток. Каждую свободную минутку он или собственноручно драил, красил, полировал, чинил свою двадцатифутовую яхту, «Лодка Гиппократа», или бороздил на ней воды Брайт-Бэй: ловил рыбу с таким азартом, словно от величины улова зависело спасение души. От ветра, солёного воздуха и солнца его кожа продубилась, лицо загорело дочерна, а в уголках глаз собрались морщинки, свойственные более пожилым людям. С тем же усердием Джошуа заботился о сохранении круглого животика и второго подбородка, а с учётом очков в тонкой металлической оправе, галстука-бабочки, подтяжек и нашлёпок на локтях пиджака он, похоже, сознательно создавал образ, внушающий пациенту максимум доверия. Той же цели служил и тщательно подбираемый гардероб.
Как обычно, с Барти у него сразу установился тесный контакт, разве что на этот раз Джошуа чуть больше шутил, то и дело вызывая у мальчика смех или улыбку, когда тот читал буквы таблицы Снеллена, предназначенной для определения остроты зрения. Потом он потушил свет в смотровой комнате, чтобы исследовать глаза на офтальмометре[54] и офтальмоскопе[55].
Агнес, устроившейся на стуле в углу, показалось, что на это достаточно быстрое исследование у Джошуа ушло очень уж много времени. Так что тревога, не отпускавшая её ни на секунду, только усилилась.
Закончив, Джошуа извинился и прошёл в свой кабинет, оставив их в смотровой комнате. Вернувшись через пять минут, отправил Барти в приёмную, где у регистратора всегда была наготове коробка с лимонными и апельсиновыми дольками.
— На некоторых выдавлена первая буква твоего имени, Бартоломью.
Искажения поля зрения, мешающие читать, в остальном не причиняли Барти никаких беспокойств. Так что дорогу в приёмную он нашёл без труда.
Как только за ним закрылась дверь, врач повернулся к Агнес.
— Я хочу, чтобы вы показали Барти специалисту в Ньюпорт-Бич. Франклину Чену. Он — прекрасный офтальмолог и офтальмологический хирург. В нашем городе с ним никто не сравнится.
Агнес сцепила пальцы с такой силой, что заболели мышцы предплечий.
— А в чём дело?
— Я не офтальмолог.
— Но вы что-то заподозрили.
— Я не хочу тревожить вас понапрасну…
— Пожалуйста, подготовьте меня. Джошуа кивнул.
— Пересядьте сюда.
Она села за столик, Джошуа опустился напротив. Прежде чем Агнес успела вновь переплести пальцы, взял её руки в свои, загорелые, мозолистые.
— В правом зрачке Барти есть белое пятнышко… которое, я думаю, указывает на появление новообразования. Искажения зрения остаются, даже когда он закрывает правый глаз. Это означает, что с левым тоже что-то не так, хотя я не нашёл в нём никаких отклонений от нормы. У доктора Чена завтрашний день полностью расписан, но он сделал мне одолжение, согласился принять Барти утром, до первого пациента. Так что выехать вам придётся рано.
Ньюпорт-Бич находился в часе езды к северу от Брайт-Бич.
— И приготовьтесь к тому, что день будет долгим. Я практически уверен, что доктор Чен направит вас на консультацию к онкологу.
— Рак, — прошептала Агнес и тут же мысленно отругала себя за то, что произнесла это страшное слово вслух и тем самым дала опухоли право на существование.
— Мы этого ещё не знаем, — покачал головой Джошуа. Но она знала.
* * *
Барти, весёлый, как всегда, нисколько не волновался из-за проблем со зрением. Он ожидал, что всё пройдёт само собой, как насморк при простуде.
Куда больше его занимала «Красная планета», очень хотелось знать, что произошло после 103-й страницы. Когда они поехали к врачу, он взял книгу с собой, а на обратном пути, в машине, то и дело открывал её, пытаясь читать, обходя «извилистые» места.
— Джим, Френк и Уиллис попали в беду.
Агнес приготовила ему вкусный обед: хот-доги с сыром, картофельные чипсы. Рутбир[56] вместо молока.
Она не собиралась откровенничать с Барти, говорить ему правду, которой добивалась от Джошуа Нанна, частично потому, что известие очень уж потрясло её.
Но и привычная лёгкость разговора ей не давалась. Она чувствовала напряжённость в собственном голосе и понимала, что рано или поздно мальчик догадается: что-то не так.
Она боялась, что её страх окажется заразительным и, поддавшись ему, Барти не сможет в полную силу бороться с той гадостью, что завелась в его правом глазу.
Спас её Роберт Хайнлайн. Пока Барти ел, она читала ему «Красную планету», начав со страницы 104. Ранее он поделился с Агнес самыми важными подробностями, так что она достаточно хорошо знала содержание предыдущих глав. И с головой ушла в роман, чтобы забыть свои тревоги.
Потом, бок о бок, они уселись в его комнате, с тарелкой шоколадных пирожных. И на весь вечер перенеслись с Земли в мир приключений, где дружба, верность, смелость и честь могли справиться с любой бедой.
После того как Агнес дочитала последние слова на последней странице, Барти, переполненный впечатлениями, принялся фантазировать о том, что ещё могло бы произойти с персонажами книги, которые стали его друзьями. Он говорил без остановки, пока надевал пижаму, справлял малую нужду, чистил зубы, и Агнес даже засомневалась, а сможет ли он успокоиться и уснуть.
Конечно же, он успокоился. И. уснул быстрее, чем она ожидала.
С огромным трудом она заставила себя уйти из комнаты, оставить его наедине с той мерзостью, что тихонько росла у него в глазу. Ей хотелось пододвинуть кресло к кровати и оберегать сына всю ночь напролёт.
Но она понимала, что Барти сразу поймёт, сколь серьёзна его болезнь, если утром, проснувшись, увидит её рядом с собой.
Поэтому Агнес прошла в свою спальню, где, как и в многие вечера, обратилась за помощью к тому, кого почитала своей опорой, своим пастырем. Она просила милосердия, а если в милосердии будет отказано — мудрости, чтобы понять смысл страданий её дорогого мальчика.
Глава 59
В канун Рождества, с буклетом грядущей выставки Целестины Уайт, Младший вернулся в свою квартиру, размышляя над таинствами, не имеющими никакого отношения к путеводным звёздам и роженицам-девственницам.
За окнами зимняя ночь накрыла поблёскивающий огнями город, а он сидел в гостиной со стаканом «Драй сэк» в одной руке и буклетом с фотографией Целестины Уайт в другой.
Он точно знал, что Серафима умерла в родах. Он видел негров, собравшихся на кладбище у её могилы, в день похорон Наоми. Он слышал послание Макса Беллини, зафиксированное «ансафоном».
Так или иначе, будь Серафима жива, ей было бы только девятнадцать, маловато для выпускницы Академии художественного колледжа.
Потрясающее сходство между художницей и Серафимой, как и биографические факты, приведённые в буклете, указывали на то, что эти женщины — сестры.
Вот это и ставило Младшего в тупик. Насколько он помнил, за две недели лечебной физкультуры Серафима ни разу не упомянула о сестре.
Более того, как Младший ни напрягал память, он вообще не мог вспомнить, о чём говорила ему Серафима во время занятий, словно в те дни оглох на оба уха. Сохранились только визуальные и чувственные ощущения: красота её лица, шелковистость кожи, упругость плоти под его умелыми руками.
Конечно, он пытался вспомнить и вечер страсти, который разделил с Серафимой почти четыре года тому назад в доме священника. Опять на ум не пришло ни единого сказанного ею слова, лишь совершенство её обнажённого чёрного тела.
В доме священника Младший не увидел доказательств существования сестры. Ни семейных фото, ни фотографии с выпускного вечера средней школы. Разумеется, семья Уайт нисколько его не интересовала, все его внимание поглощала Серафима.
Кроме того, он относил себя к тем, кто устремлён в будущее, от прошлого старался избавиться с максимально возможной быстротой, а потому не старался сохранять какие-либо воспоминания. В отличие от большинства людей, его не прельщало сентиментальное бултыхание в ностальгии.
«Драй сэк», должно быть, помог ему вызвать из памяти не только обнажённое тело Серафимы, но и голос её отца. С магнитофонной ленты. Под монотонный бубнеж преподобного Младший вжимал и вжимал в матрац его дочь.
Несмотря на необычную остроту ощущений, привносимую в любовные утехи черновым вариантом проповеди, который она распечатывала отцу, Младший не мог вспомнить ни одного слова преподобного, только тон и тембр голоса. Он не знал, кого надо винить за столь неприятную мысль, инстинкт, нервозность, а возможно, и просто херес, но теперь ему казалось, что из содержания проповеди он мог бы почерпнуть что-то крайне важное.
Он повертел буклет в руках, вновь взглянул на первую страницу. Заподозрил, что название выставки имеет какое-то отношение к ускользающей из памяти проповеди преподобного.
«Этот знаменательный день».
Младший произнёс эти три слова вслух и вдруг понял, что они определённо прозвучали с магнитофонной ленты в тот вечер. Однако эта ниточка не потянула за собой клубок воспоминаний.
Представленные в блокноте полотна Целестины Уайт Младший нашёл наивными, скучными, пресными до невозможности. Она уделяла особое внимание тому, что презирали настоящие художники: реалистичности деталей, красноречивости композиции, красоте, оптимизму, даже очарованию.
Искусством тут и не пахло. Потворство низким вкусам, какие-то иллюстрации, их бы вышивать на бархате, а не рисовать на холсте.
Проглядывая буклет, Младший чувствовал, что оптимальная реакция на «творения» этой художницы — пойти в ванную, сунуть два пальца в рот и блевануть. Но, учитывая некоторые особенности своего организма, понимал, что не может позволить себе столь выразительную критику.
Вернувшись на кухню, чтобы добавить в стакан хереса и льда, он поискал Уайт, Целестину в телефонном справочнике Сан-Франциско. Номер нашёл, адрес — нет.
Подумал, а не позвонить ли, но не знал, что сказать, если она снимет трубку.
Не веря ни в предопределённость, ни в судьбу, ни во что бы то ни было, кроме себя самого и способности формировать своё будущее, Младший не мог не признать, что появление на его жизненном пути этой женщины в тот самый момент, когда невозможность найти Бартоломью, певунья-призрак и другие сверхъестественные явления просто сводили с ума, — событие неординарное. Удача наконец-то улыбнулась ему. От неё тянулась ниточка к Серафиме, а через Серафиму — к Бартоломью.
Документы об усыновлении, наверное, держались в секрете и от Целестины. Но, возможно, она что-то знала о судьбе незаконнорождённого сына сестры, чего не знал Младший. Какую-нибудь мелкую подробность, несущественную для неё, которая, однако, могла вывести его на след Бартоломью.
И он понимал, что должен проявить предельную осторожность. Ни в коем случае не торопить события. Все обдумать. Разработать стратегию. Он не имел права не использовать представившийся ему шанс на все сто процентов.
Вновь наполнив бокал, глядя на фотографию Серафимы, Младший вернулся в гостиную. Такая же красивая, как сестра, но, в отличие от бедняжки, живая, а потому открытая для любви. Её знания могли помочь ему в розыске Бартоломью, но посвящать Целестину в свои планы он, естественно, не собирался. А параллельно у них мог завязаться лёгкий роман, даже более серьёзные отношения.
Почему бы иронии судьбы не проявиться в том, что Целестина, тётя незаконнорождённого сына Серафимы, окажется той самой единственной, способной заполнить пустоту в сердце Младшего, которую он безуспешно искал все эти годы, не получая никакого удовольствия от беспорядочных и случайных связей. Маловероятно, конечно, учитывая убогость её картин, но, возможно, с его помощью в её творчестве произойдут качественные сдвиги. Его отличал широкий кругозор, к людям с другим цветом кожи он относился без предубеждения, так что всё могло случиться после того, как он найдёт и убьёт ребёнка.
Сексуальные воспоминания о вечере с Серафимой возбудили Младшего. К сожалению, рядом находилась только «Индустриальная женщина», а до того, чтобы совокупляться с металлом, он ещё не дошёл.
На Рождество Младшего пригласили на сатанинскую вечеринку, но идти туда он не собирался. Устраивали её не настоящие сатанисты, это как раз было бы интересно, а молодые художники, сплошь атеисты, обожающие чёрный юмор.
Но теперь всё-таки решил пойти, его увлекла перспектива встретить там женщину, более приятную на ощупь, чем скульптура Бэрола Пориферана.
Уже уходя, он сунул в карман пиджака буклет выставки «Этот знаменательный день». Хотелось послушать, что скажут молодые художники при виде лубочных картинок Целестины. Кроме того, Академия художественного колледжа считалась на Западном побережье ведущей, так что на вечеринке он мог встретить людей, которые лично знали Целестину и могли сообщить ему какие-нибудь важные подробности её жизни.
* * *
Вечеринка ревела в просторном зале на третьем (и последнем) этаже реконструированного промышленного здания. Теперь в нём жила и работала группа художников, которые верили, что искусство, секс и политика — три составных части революции насилия.
Мощные динамики обрушивали на собравшихся музыку «Доре», «Джефферсон Эрплейн», «Мамас и папас», «Строуберри аларм клок», «Кантри Джо и фиш», «Лавинг спунфил», «Донован» (к сожалению), «Роллинг стоунз» (что раздражало) и «Битлз» (а вот это повергало в ярость). Мегатонны музыки отражались от кирпичных стен, металлические рамы вибрировали в такт барабанам, создавали ощущение обречённости, предрекали скорый Армагеддон, но обещали, что всё пройдёт очень даже весело.
Красное и белое вина показались Младшему дешёвкой, поэтому он отдал предпочтение мексиканскому пиву и едва не за-торчал, надышавшись дымом от сигарет с марихуаной, которого хватило бы для того, чтобы закоптить не один десяток тонн свинины. Среди двухсот или трёхсот участников вечеринки некоторые отдавали предпочтение ЛСД, другие героину, третьи ловили кайф от кокаина, но Младший не поддался ни одному из этих искушений. Самоконтроль и самосовершенствование играли в его жизни наиважнейшие роли. Саморазрушения он не признавал ни в каком виде.
Кроме того, он подметил, что многие наркоманы, словив кайф, становились больно уж говорливы, стремились рассказать о себе все, искали душевного успокоения через исповедь. Младший такого позволить себе не мог. Вызванные наркотиками откровения для него могли закончиться электрическим стулом или инъекцией яда, в зависимости от года и штата, где ему вдруг захотелось бы поплакаться у кого-либо на груди, поделиться сокровенным.
Мысли о груди пришли в голову Младшему не случайно: в зале тон задавали девушки, оставившие бюстгальтеры дома. Их наряд состоял из свитеров и мини-юбок, футболок и мини-юбок, обшитых шёлком кожаных жилеток и джинсов, топиков, отделённых от мини-юбок полоской голого живота. В толпе хватало и мужчин, но Младший их не замечал.
Собственно, заинтересовал его только один мужчина, очень заинтересовал. Речь шла о Скленте, художнике без имени, с одной лишь фамилией или прозвищем, три картины которого украшали стены квартиры Младшего.
Художник, ростом в шесть футов и четыре дюйма и весом в двести пятьдесят фунтов, в жизни выглядел ещё более опасным, чем на фотографиях. Младший решил, что ему чуть меньше тридцати лет. Прямые белые волосы, падающие на плечи. Мертвенно-бледная кожа. Глубоко посаженные глаза, серебряно-серые, как дождь, с чуть розоватым отливом, свойственным альбиносам, и холодным, будто у пантеры, хищным блеском. Жуткие шрамы на лице, ужасные красные рубцы на кистях, словно ему частенько приходилось голыми руками отбиваться от людей, вооружённых мечами.
Даже в самой удалённой от динамиков точке приходилось громко кричать, чтобы донести до собеседника что-либо глубоко интимное. Художник, который создал «В мозгу ребёнка таится паразит обречённости, версия 6», обладал мощным и резким, под стать своему таланту голосом.
Склент доказал, что он злобен, подозрителен, капризен, но при этом обладает незаурядным интеллектом. Прекрасный оратор, он насквозь видел человеческую сущность, потрясающе разбирался в искусстве, выдвигал революционные философские идеи. Позже, за исключением высказываний о призраках, Младший не мог вспомнить ни единого слова, произнесённого Склентом, но осталось ощущение, что каждое из них следовало высечь в камне в назидание потомкам.
Призраки. Склент был атеистом, однако верил в призраков. Вот как всё выходило: небес, ада, бога не существовало в природе, но человеческие существа накапливали в теле столько энергии, что она оставалась после того, как тело отживало своё. «Мы — самые упрямые, эгоистичные, жадные, злобные, жестокие, психопатизированные существа во Вселенной, — объяснял Склент, — и некоторые из нас просто отказываются умирать. Мы слишком уверены в себе, чтобы умереть. Призрак — это сгусток энергии, который частенько жмётся к знакомым ему когда-то местам и людям, отсюда привидения в домах, бедолаги, которых мучают их давно умершие жены, и все такое. А иногда сгусток энергии цепляется к эмбриону, в тот самый момент, когда накачивают какую-то шлюху, и мы имеем реинкарнацию. Для всего этого бог совершенно не нужен. Так уж все устроено. Жизнь и жизнь после смерти существуют одновременно, здесь и сейчас, и мы — всего лишь стадо грязных, паршивых мартышек, копошащихся в бесконечном нагромождении бочек».
За два года, прошедших после того, как в чизбургере обнаружился четвертак, Младший пытался найти философское обоснование случившемуся, не противоречащее истинам, которые он почерпнул из книг Цезаря Зедда, и не требующее наличия высшего существа. И теперь он его получил. Совершенно неожиданно. В завершённом виде. С мартышками и бочками он, конечно, чего-то и недопонял, зато остальное уяснил полностью, и спокойствие разлилось по его мятущейся душе.
Младший с удовольствием продолжил бы разговор о призраках, но и другим участникам вечеринки хотелось пообщаться с великим человеком. Расставаясь, Младший решил позабавить художника, вытащил из кармана буклет выставки «Этот знаменательный день» и игриво спросил, что тот думает о картинах Целестины Уайт.
Про Склента говорили, что он никогда не смеётся, какой бы хорошей ни была шутка. Вот и тут он нахмурился, вернул буклет Младшему и рыкнул: «Застрели суку!»
Полагая, что слова Склента — забавная гипербола, Младший рассмеялся, но практически бесцветные глаза художника превратились в щёлочки, и смех застрял в горле Младшего.
— Что ж, может, все так и обернётся, — сказал он, с тем чтобы Склент числил его на своей стороне, и тут же пожалел, поскольку произнёс эти слова при свидетелях.
Используя буклет как палочку-выручалочку, Младший кружил по залу, выискивая тех, кто учился в Академии художественного колледжа и знал Целестину Уайт. Её картины воспринимали негативно, часто поднимали на смех, но убивать её больше никто не предлагал.
В конце концов он наткнулся на блондинку без бюстгальтера, в блестящих белых пластиковых сапожках, мини-юбке и ярко-розовой футболке с портретом Альберта Эйнштейна на груди.
— Конечно, я её знаю, — прочирикала блондинка. — Учились вместе. Она девушка милая, но уж очень занудная, особенно для афроамериканки. Я хочу сказать, зануд среди них нет… я права?
— Да, может, за исключением Алфалфы.
— Кого? — прокричала она, хотя они сидели бок о бок на маленькой, обитой чёрной кожей банкетке.
— Из старого телесериала, — Младший ещё больше возвысил голос. — «Маленькие сорванцы».
— Я не люблю ничего старого. А вот Уайт старое обожала: людей, дома, все такое. Словно не понимала, что она — молодая. Её хочется схватить, тряхнуть, сказать: «Эй, давай шевелись, время не ждёт!»
— Прошлое — это прошлое.
— Это что? — прокричала блондинка.
— Прошлое!
— Истину глаголешь.
— Но моей жене нравился сериал «Маленькие сорванцы».
— Ты женат?
— Она умерла.
— Такая молодая?
— Рак, — ответил он, потому что такая смерть вызывала больше сочувствия и меньше подозрений по сравнению с падением с пожарной вышки.
В утешение она положила руку ему на бедро.
— Это были трудные годы. Потерять ее… потом выбраться из Вьетнама живым, — продолжал Младший.
У блондинки округлились глаза.
— Ты там был?
В глазах блондинки сверкнули слезы.
— Часть моей левой стопы осталась в тамошних горах, когда мы возвращались из рейда.
— О, бедный ты мой. Это ужасно. Как же я ненавижу войну.
Блондинка льнула к нему, как и десяток других женщин, положивших на него глаз на вечеринке, но Младший старался не только соблазнять, но и собирать информацию. Он накрыл своей руку блондинки, поглаживающей его бедро.
— В Наме я познакомился с её братом. Потом меня ранили, увезли в Америку, связь оборвалась. Хотелось бы его найти.
— С чьим братом? — в недоумении переспросила блондинка.
— Целестины Уайт.
— У неё есть брат?
— Отличный парень. У тебя есть её адрес? Может, она подскажет мне, где его найти.
— Я не очень хорошо её знала. На вечеринках она бывала редко… особенно после появления ребёнка.
— Так она замужем. — Младший решил, что, может, оно и к лучшему, если Целестина не заполнит пустоты в его сердце.
— Возможно. Я давно её не видела.
— Да нет, я про ребёнка.
— А, он не её — сестры. Но потом сестра умерла.
— Да, я знаю. Но…
— Вот Целестина его и взяла.
— Его?
— Младенца. Ребёнка.
О соблазнении Младший забыл напрочь.
— И она… что? Усыновила ребёнка сестры?
— Странно, не так ли?
— Маленького мальчика по имени Бартоломью?
— Я никогда его не видела.
— Но его звали Бартоломью?
— Насколько мне известно — Пупси-Тутси.
— Что?
— Я же говорю, понятия не имею. — Она убрала руку с его бедра. — И сколько можно говорить о Целестине?
— Извини. — Младший поднялся.
Ушёл с вечеринки, постоял на улице, медленно, глубоко вдыхая чистый ночной воздух, очищая лёгкие от дыма марихуаны, разом протрезвев от выпитого пива. Он весь заледенел, и отнюдь не из-за холодной ночи.
Он не мог поверить, чтобы документы об усыновлении хранились за семью печатями, если ребёнок оставался в семье, у родной сестры матери.
Объяснений напрашивалось два. Первое: бюрократы свято соблюдали правила, даже бессмысленные. Второе: Самый Уродливый Частный Детектив на Свете, Нолли Вульфстэн, проявил полную некомпетентность.
Какое из объяснений больше соответствовало действительности, Младшего не волновало. Главное заключалось в другом: охота на Бартоломью приближалась к логическому завершению.
* * *
В среду, 27 декабря, Младший встретился с Гугли, специалистом по поддельным документам, в кинотеатре, на дневном просмотре «Бонни и Клайда».
Следуя полученным по телефону инструкциям, Младший купил в буфете большую коробку печенья с изюмом и поменье-с шоколадными конфетами. Он бы предпочёл встретиться на «Докторе Дулитле» или «Выпускнике». Но Гугли, такой же параноик, как лабораторная крыса, на которой всю её жизнь проводили эксперименты с электрошоком, настоял на гангстерском фильме.
И хотя Младший исповедовал моральный релятивизм и автономию личности, с каждой новой сценой насилия отвращение к фильму нарастало, и он уже закрывал глаза, чтобы не видеть столько крови. Ему пришлось выдержать девяносто минут этого кошмара, прежде чем Гугли плюхнулся на соседнее сиденье.
Его скошенные к носу глаза поблёскивали отражённым светом экрана. Он облизал толстые губы, кадык заходил вверх-вниз.
— Неплохо кончить в эту Фэй Данауэй, а?
Младший посмотрел на него с нескрываемой неприязнью.
Гугли, однако, не расшифровал взгляда Младшего. Пошевелил бровями, показывая тем самым, что они по одну сторону баррикады, двинул Младшего локтем.
Дневной сеанс почтили своим вниманием лишь несколько зрителей. Все они сидели далеко от них, так что Гугли и Младший открыто обменялись конвертами из плотной бумаги: пять на шесть дюймов получил Гугли, девять на двенадцать — Младший.
Гугли вытащил из конверта толстую пачку сотенных, просмотрел купюры в мерцающем свете.
— Я ухожу сейчас, ты — когда закончится фильм.
— Почему бы не уйти мне, а вам — подождать?
— Потому что, если попытаешься уйти, я воткну тебе в глаз шило.
— Я только задал вопрос. — Младший отпрянул.
Читать бесплатно другие книги:
