Краем глаза Кунц Дин
— И, слушай, не вздумай уходить сразу за мной. За тобой следит мой человек, он влепит тебе пулю в задницу.
— Дело в том, что меня тошнит от этого фильма.
— Ты чокнутый. Это же классика. Слушай, печенье есть будешь?
— Я же по телефону сказал вам, что не люблю изюм.
— Давай сюда.
Младший отдал коробку с печеньем, и Гугли покинул зал, унося и сладкое, и деньги.
Замедленный балет смерти, когда Бонни и Клайда нашпиговывали пулями, стал самым мерзким эпизодом фильма, который слышал Младший. Не увидел ни кадра, потому что плотно закрыл глаза.
* * *
Девятью днями раньше, следуя указаниям Гугли, Младший арендовал абонентные ящики в двух компаниях по получению почты, один для Джона Пинчбека, второй — для Ричарда Гаммонера, потом сообщил эти имена и фамилии Гугли. Для них последний и подготовил пакет документов.
В четверг, 28 декабря, используя поддельные водительские удостоверения и карточки социального обеспечения, Младший открыл сберегательные счета и арендовал две банковские ячейки для Пинчбека и Гаммонера в разных банках, с которыми ранее не имел дела. В качестве адресов он указал арендованные абонентные ящики.
На каждый из счетов Младший положил по пятьсот долларов. По двадцать тысяч, новенькими хрустящими банкнотами, легли в банковские ячейки.
Для Гаммонера, так же как и для Пинчбека, Младший получил от Гугли следующие документы: водительское удостоверение, действительно зарегистрированное в Калифорнийском отделе транспортных средств, а потому к нему не смог бы придраться ни один коп, оформленную по всем правилам карточку социального обеспечения, свидетельство о рождении, запись о выдаче которого имелась в архиве отдела регистрации соответствующего округа, и настоящий, действующий паспорт.
Поддельные водительские удостоверения Младший носил в бумажнике вместе с настоящим, выданным на его имя. Все.остальные документы положил к двадцати тысячам долларов в банковские ячейки, арендованные, соответственно, Пинчбеком и Гаммонером.
Он также открыл Гаммонеру счёт в банке Большого Кайманового острова, а Пинчбеку — в швейцарском банке.
В тот вечер он чувствовал себя настоящим искателем приключений. И отпраздновал это событие тремя бокалами превосходного «Бордо» и телячьей вырезкой в элегантном баре отеля, в котором обедал по приезде в Сан-Франциско три года тому назад.
Зал ничуточки не изменился. Даже пианист остался прежний, разве что сменил смокинг и цветок в петлице.
Несколько красивых женщин сидели в баре в одиночестве, что указывало на разительные подвижки, происшедшие в обществе за последние три года. Младший чувствовал на себе их горячие взгляды, знал, чего им хочется, понимал, что любая с радостью ляжет под него.
Но теперь в нём нарастало напряжение иного рода, отличное от того, которое он снимал с помощью женщин. Это напряжение придавало сил, приятно щекотало нервы, ему хотелось, чтобы оно копилось и копилось, чтобы разрядиться вечером того дня, когда откроется выставка Целестины Уайт, 12 января. Это напряжение он мог снять не совокуплением с женщиной, но лишь убийством Бартоломью, и он рассчитывал, что острота ощущений даст оргазму сто очков вперёд.
Он думал о том, чтобы выследить Целестину и, соответственно, отродье Серафимы, до открытия выставки. Адрес могли дать в отделе выпускников колледжа. Наверняка он мог бы получить его от галерейщиков или других художников.
Однако после убийства Бартоломью кто-нибудь мог вспомнить о человеке, который интересовался его матерью, Целестиной. Младший не мог пожаловаться на внешность, он производил на людей, особенно на женщин, неотразимое впечатление. Следовательно, рано или поздно копы постучались бы в его дверь.
Разумеется, он имел наготове документы Пинчбека и Гаммонера, две запасные позиции. Но использовать их не хотелось. Младшему нравилось жить на Русском холме.
Он уже расплачивался за обед и обдумывал размер чаевых, когда пианист заиграл «Кто-то поглядывает на меня». И хотя он весь вечер ждал этой мелодии, с первых же нот его передёрнуло.
Как и в первый вечер в Сан-Франциско, и в два последующих, он вновь сказал себе, что эта мелодия входила в репертуар пианиста. Искать объяснение в сверхъестественном не имело смысла.
Однако, когда он подписывал чек, рука заметно дрожала.
Последний раз Младший сталкивался с паранормальным событием в предрассветные часы 18 октября, когда певунья-призрак выдернула его из кошмара, наполненного червями и тараканами. Тогда, криком требуя, чтобы она замолчала, он перебудил соседей.
Но и теперь ненавистная музыка нервировала его. Возникла и не отпускала мысль: приди он домой один, фантом, то ли призрак мстительной Виктории Бресслер, то ли кого-то ещё, обязательно навестит его. Так что ему требовалась компания.
Потрясающе красивая женщина, в одиночестве скучающая у стойки бара, пробудила в нём желание. Блестящие чёрные волосы, крылья ночи, слетевшие с неба. Смуглая, шелковистая кожа. Глаза как бездонные озёра, поблёскивающие отражением вечности и звёзд.
Bay. Она настраивала его на поэтический лад.
Завораживала и элегантность. Розовый костюм от Шанель, юбка до колена, нитка жемчуга на шее. Она даже носила бюстгальтер. В этот век эротического раскрепощения притворная скромность возбуждала намного сильнее.
Усевшись на свободный стул рядом с красоткой, Младший предложил угостить её выпивкой. Она согласилась.
Рене Виви говорила с мягким южным акцентом. Избегала откровенного кокетства, не навязывала своего мнения, хотя чувствовалось, что она образованна и начитана, не стремилась монополизировать разговор, короче, была отличной собеседницей.
Младший прикинул, что ей чуть больше тридцати, то есть она старше его лет на шесть, но его это нисколько не смущало. К более старшим по возрасту, как и к людям другого цвета кожи или национальности, он относился без предубеждения.
Если дело касалось любовных утех или убийства, он никогда не руководствовался расистскими принципами. Шутка, которой он ни с кем не мог поделиться. Но правда.
Младший задался вопросом, а каково будет трахнуть Рене, а потом убить её. Однажды он уже убил безо всякой на то причины. Одного из ненавистных ему Бартоломью. Проссера в Терра-Линде. Мужчину. В том случае эротический элемент отсутствовал напрочь. Его ожидали новые ощущения.
Каин Младший, конечно же, не был сексуальным маньяком, его не толкали на убийство бушующие в нём, не поддающиеся контролю страсти. Одна ночь секса и убийства, первая и последняя, не требовала серьёзного самоанализа и переоценки личностных особенностей.
Две указывали бы на опасную тенденцию. Три — не заслуживали оправдания. Но одна — не более чем эксперимент. Познавательный эксперимент.
Любой истинный искатель приключений его бы понял.
Когда Рене, не подозревая о грядущем, упомянула, что унаследовала приличное состояние, Младший решил, что выдуманным богатством она хочет крепче привязать его к себе. Но когда они поднялись к ней, роскошь обстановки подсказала, что он имеет дело не с продавщицей, воображающей себя богатой наследницей.
Чтобы попасть в её апартаменты, им не пришлось ни ехать на автомобиле, ни идти пешком, потому что жила она в отеле, где он обедал: три верхних этажа занимали квартиры.
Переступив порог, он словно перенёсся в другое столетие и на другой континент — в Европу времён Людовика Четырнадцатого. Огромные комнаты, высоченные потолки, царство барокко: золочёная лепнина, музейные шкафы, стулья, столы, массивные зеркала, комоды.
Младший понял, что убивать Рене в эту самую ночь, мягко говоря, непрактично. Сначала надо на ней жениться, какое-то время наслаждаться её компанией, а потом устроить несчастный случай или самоубийство и утешиться если не всем, то немалой долей её состояния.
Он убьёт не для того, чтобы пощекотать себе нервы, теперь, при здравом размышлении, Младший понимал, что уже перерос эти ребячества, пусть и приобрёл бы в процессе какой-никакой новый жизненный опыт. Для убийства у него будет веская причина.
За последние годы он убедился, что паршивые несколько миллионов могут купить куда больше свободы, чем он рассчитывал, сталкивая Наоми с пожарной вышки. Настоящее богатство, пятьдесят или сто миллионов, могло не только расширить горизонты свободы, не только придать новый импульс самосовершенствованию, но и принести власть.
Перспектива обретения власти интриговала Младшего.
Он нисколько не сомневался в том, что сможет убедить Рене выйти за него замуж, несмотря на все её богатства и утончённость. Он подчинял женщин своим желаниям с той же лёгкостью, с какой Склент переносил на холст своё видение мира, а Рот Грискин отливал из бронзы шедевры.
И действительно, ещё до того, как Рене опробовала машину любви Каина Младшего, до того, как испытала на себе, что в сравнении с ним остальные мужчины вовсе и не мужчины, она так разгорячилась, что Младшему хотелось вылить на неё бутылку шампанского, чтобы спонтанное самовозгорание не уничтожило костюмчик от Шанель.
В гостиной, у огромного центрального окна, из которого открывался великолепный вид на город, стоял большой золочёный диван, обитый дорогой декоративной тканью. Вот на этот диван и увлекла Младшего Рене, чтобы именно здесь он одержал над ней решительную победу.
Она с жадностью впилась в его губы, её гибкое тело излучало вулканический жар, и, когда рука Младшего скользнула ей под юбку, думал он исключительно о сексе, богатстве и власти. Пока не обнаружил, что имеет дело не с наследницей, а с наследником, чьи половые органы смотрелись бы куда уместнее в боксёрских трусах, чем в шёлковом женском белье.
В диком ужасе он отпрянул от Рене. Потрясённый, оскорблённый, униженный, вскочил с дивана, отплёвываясь, вытирая рот, матерясь.
К его полному изумлению, Рене потянулась к нему, томно и соблазнительно, пытаясь успокоить, вновь привлечь в объятия.
Младшему хотелось её убить. Убить его. Кем бы ни была эта тварь. Но он чувствовал, что Рене лучше его владеет приёмами рукопашного боя, и не мог заранее просчитать, чем закончится схватка.
Когда Рене поняла, что её отвергли окончательно и бесповоротно, она, он, оно… превратилась из воспитанной южной леди в злобную, брызжущую ядом рептилию. Глаза яростно заблестели, губы разошлись в зверином оскале, а поток ругательств, который обрушился на Младшего, расширил его лексикон лучше всех самоучителей.
— Слушай сюда, красавчик, ты знал, кто я, с того самого момента, как предложил мне выпить. Ты знал, ты меня хотел, а когда мы подошли к главному, струсил. Струсил, красавчик, а желание-то у тебя осталось.
Пятясь, стараясь поскорее добраться до прихожей и входной двери, боясь, что она, как коршун на мышь, набросится на него, если он споткнётся о стул и упадёт, Младший отрицал её обвинения.
— Ты чокнутая. Откуда я мог это знать? Посмотри на себя. Как я мог это узнать?
— У меня характерный мужской кадык, не так ли? — выкрикнула Рене.
Да, кадык у неё был, но не такой уж большой в сравнении, к примеру, с Гугли, да и кто, глядя на женщину, обращает внимание на кадык.
— А как насчёт моих рук, красавчик, как насчёт моих рук? — прорычала она.
Более женственных рук видеть ему не доводилось. Тонкие, изящные, красивые, куда лучше, чем у Наоми. Он просто не понимал, о чём она говорит.
Рискнув жизнью, он повернулся к ней спиной и побежал. А она, чего он совсем не ожидал, позволила ему беспрепятственно покинуть квартиру.
Дома он полоскал рот, пока не извёл половину флакона мятного зубного эликсира. Потом принял самый долгий душ в своей жизни и извёл вторую половину флакона.
Выбросил галстук, потому что в лифте, спускаясь из пент-хауза Рене, и по пути домой вытирал об него язык. А подумав, выбросил все, в чём был в этот день, включая туфли.
Поклялся себе, что напрочь забудет об этом инциденте. В бестселлере Цезаря Зедда «Как не позволить прошлому взять верх» автор предложил несколько способов, как полностью вытравить из памяти воспоминания о событиях, которые могут вызвать психологическую травму, боль или всего лишь раздражение. Младший улёгся в кровать с этой книгой и коньячным бокалом, наполненным чуть ли не до краёв.
Встреча с Рене Виви стала для него важным уроком. Он понял, что многое в этой жизни нельзя принимать за чистую монету. И то, что видишь, на поверку оказывается совсем иным. Младший, однако, с радостью обошёлся бы без этого урока. Он стоил ему самых унизительных воспоминаний, которые могли ещё долго преследовать его.
Но совместные усилия Цезаря Зедда и «Реми Мартина» привели к тому, что Младший таки погрузился в глубины сна, успокаивая себя мыслью о том, что день 29 декабря будет лучше, чем 28 декабря.
И ошибся.
* * *
В последнюю пятницу каждого месяца, в солнце и в дождь, Младший совершал обход шести галерей, своих любимых, заходил в каждую, беседовал с галерейщиками, в час дня прерываясь на ленч в отеле «Святой Франциск». Для него обход этот превратился в традицию, и всякий раз к концу дня он приходил в превосходнейшее настроение.
В пятницу 29 декабря погода выдалась как на заказ. Прохладный — не холодный воздух, редкие облачка, разбросанные по синему небу. И улицы не напоминали растревоженный улей, как частенько случалось. Жители Сан-Франциско, вообще по натуре приветливые, все ещё пребывали в праздничном настроении, а потому улыбались по поводу и без оного.
После отменного ленча Младший побывал в четвёртой по списку галерее и неспешным шагом направлялся к пятой. Поначалу он и не понял, откуда взялись четвертаки. Прежде чем он успел сообразить, что к чему, первые три монеты одна за другой ударили в щеку. Отпрянув, он посмотрел вниз и увидел, как они прыгают по тротуару.
Плюх, плюх, плюх! Ещё три четвертака отлетели от левой половины головы: виска, щеки, челюсти.
Когда и эти монеты запрыгали по тротуару, Младший наконец-то обнаружил их источник: монеты вылетали из вертикальной прорези автомата по продаже газет. Одна угодила Младшему в нос, вторая — в зубы.
Автомат, один из четырёх, стоявших рядком, продавал не обычные газеты, стоимостью в десять центов, а богато иллюстрированный таблоид, предназначенный для мужчин и женщин, отрицающих постоянство в сексе и часто меняющих партнёров.
Сердце в груди Младшего ухало, как выстрелы из миномёта. Он отступил назад и вбок, уходя с линии огня автомата.
Тут же, словно один из четвертаков угодил в ухо и включил запрятанный в голове магнитофон, в голове Младшего зазвучали слова Ванадия, произнесённые им в больничной палате в ночь после гибели Наоми: «Когда ты перерезал струну Наоми, ты положил конец воздействию её музыки на жизни остальных и на будущее…»
Второй автомат, продававший столь же иллюстрированный журнал для геев, выстрелил четвертаком, который угодил Младшему в лоб. Следующий отскочил от переносицы.
«…Ты внёс диссонанс, который будет слышен, пусть и слабо, во всех концах Вселенной…»
Если бы Младшего по грудь погрузили в бетонный раствор, он бы обладал куда большей мобильностью, чем в тот момент перед газетными автоматами. Ног он просто не чувствовал.
Не в силах бежать, он поднял руки, скрестив их перед лицом, хотя попадания монет практически не причиняли боли. Теперь четвертаки отлетали от пальцев, ладоней, запястий.
«…Этот диссонанс вызовет множество других вибраций, часть которых вернётся к тебе…»
Торговые автоматы конструировались с тем, чтобы принимать четвертаки, а не швыряться ими. Они не выдавали сдачу. Исходя из логики и здравого смысла, такого обстрела просто не могло быть.
«…Какие-то ты мог предугадать, какие-то — нет…»
Два подростка и пожилая женщина ползали по тротуару, подбирая сыплющиеся из автоматов монеты. Некоторые проскальзывали у них между пальцами и скатывались в ливневую канаву.
«…Я — самая худшая из тех вибраций, которые ты предугадать не мог…»
Помимо этих стервятников, рядом был кто-то ещё, невидимый глазу, но засекаемый другими органами чувств. Ледяной холод, которым веяло от этого монстра, пробирал Младшего до костей: упрямый, злобный, одержимый призрак Томаса Ванадия не пожелал оставаться в доме, где умер коп-маньяк, не пожелал вселяться в какой-нибудь эмбрион, чтобы начать новую жизнь. Нет, он преследовал своего подозреваемого даже после смерти, перефразируя Склента, прыгая, как невидимая, грязная, вонючая мартышка по залитой солнечным светом улице Сан-Франциско.
«…Я — самая худшая из тех вибраций, которые ты предугадать не мог…»
Один из сборщиков монет ткнулся в Младшего, выведя его из ступора, но, едва он вышел из-под прицела второго автомата, четвертаки полетели из третьего.
«…Я — самая худшая из тех вибраций, которые ты предугадать не мог… Я — худшая… Я — худшая…»
Под звон монет, вылетающих из бездонных призрачных карманов копа-маньяка, Младший позорно бежал.
Глава 60
В свете свечей глаза Кэтлин отливали янтарём. На столе стояли запотевшие стаканы с мартини. За окном лежала легендарная бухта, более тёмная и холодная, чем глаза Кэтлин, но не превосходящая их по глубине.
Нолли, рассказывавший о проделанной за день работе, подождал, пока официант поставит на стол тарелки с закуской: пирожки с мясом краба под горчичным соусом.
— Нолли, миссис Вульфстэн, приятного аппетита.
Нолли продолжил, лишь прожевав несколько кусочков мяса в тонкой корочке теста. Вкуснотища!
Кэтлин с улыбкой наблюдала за ним, понимая, что её очевидное нетерпение он смакует не меньше, чем пирожок.
Из примыкающего бара в ресторан залетала музыка, там играл пианист, мягко и ненавязчиво.
— Так он и стоял, закрыв лицо руками, четвертаки отскакивали от него, и их тут же подбирали эти парнишки и старуха.
Кэтлин широко улыбнулась:
— Значит, устройство сработало. Нолли кивнул:
— Джимми Механик отработал свои деньги сполна. Автоматы, которые выплёвывали монеты, вместо того чтобы глотать их, перенастроил Джимми Ганниколт, которого все называли не иначе как Джимми Механик. Специализировался он на электронном наблюдении, встраивал камеры и микрофоны в самые, казалось бы, неподходящие для этого предметы, но при необходимости мог решить практически любую задачу, связанную с модернизацией уже существующих или созданием новых механизмов.
— Пара четвертаков ударила ему по зубам.
— Я одобряю любые действия, прибавляющие работы дантистам, — с очень серьёзным видом изрекла Кэтлин.
— Если бы я смог описать его лицо! Снеговик никогда не был таким белым. Машина наблюдения стояла тут же, в двух шагах к югу от торговых автоматов…
— Вы сидели прямо на сцене.
— Зрелище было таким захватывающим, что за эти места следовало брать плату. Когда третий автомат начал швыряться четвертаками, он рванул как ошпаренный. — Нолли рассмеялся, вспомнив, как улепётывал Младший.
— Это тебе не слежка за неверным мужем, так?
— Ты бы это видела, Кэтлин. Он распихивал людей, отталкивал. Джимми и я наблюдали за ним, пока он не повернул за угол. В трёх длинных кварталах от нас, и все вверх по склону холма. Холм этот сбил бы дыхание даже у олимпийского чемпиона, но он так и не сбавил скорости.
— За ним же гнался призрак.
— Я думаю, он в этом не сомневался.
— Какая-то фантасмагория, — Кэтлин покачала головой.
— Как только Каин скрылся из виду, мы убрали модифицированные автоматы и поставили на их место настоящие. Люди ещё собирали четвертаки, когда мы с этим покончили. И, поверишь ли, они пожелали узнать, где находится камера.
— Они…
— Да, подумали, что мы из программы «Откровенная камера»[57]. Тогда Джимми указал на микроавтобус «Юнайтед парсел»[58], припаркованный на другой стороне улицы, и заверил их, что камера там.
Кэтлин даже захлопала в ладоши от удовольствия.
— Пока мы не отъехали, люди махали руками водителю микроавтобуса. Тот поначалу смутился, не понимая, с чего к нему такое внимание, потом замахал в ответ.
Нолли обожал её смех, такой музыкальный и очень женственный. Он зачастую дурачился только для того, чтобы услышать смех Кэтлин.
Тарелки из-под пирожков унесли, зато на столе появились салаты и полные стаканы мартини.
— Как по-твоему, почему он тратит деньги на все эти приколы? — спросила Кэтлин далеко не в первый раз.
— Он говорит, что несёт моральную ответственность.
— Да, я уже об этом думала. Но если он чувствует моральную ответственность… почему он представлял интересы Каина?
— Он — адвокат, а тут скорбящий муж приходит к нему с очень выгодным предложением. Деньги-то надо зарабатывать.
— Даже если знаешь, что жену столкнули с пожарной вышки?
Нолли пожал плечами:
— Тогда он этого не знал. И потом, мысль о том, что Каин — убийца, пришла ему в голову уже после того, как он взялся за дело.
— Каин получил миллионы. А Саймон?
— Его вознаграждение составило двадцать процентов. Восемьсот пятьдесят тысяч баксов.
— С учётом тех денег, которые он заплатил тебе, у него осталось почти восемьсот тысяч.
— Саймон — хороший человек. Теперь он практически уверен в том, что Каин убил её. И его гложет совесть за то, что он польстился на лёгкие деньги. Но в настоящее время он не является адвокатом Каина, так что конфликта интересов нет, этических проблем тоже, вот он и пытается хоть как-то загладить свою вину.
В январе 1965 года Мэгассон послал Каина к Нолли, не зная, для чего тому потребовался частный детектив. Как выяснилось, речь шла о ребёнке Серафимы Уайт. Предупреждение Саймона о том, что с Енохом Каином надо держать ухо востро, сыграло важную роль: Нолли решил придержать информацию о местонахождении младенца.
Двумя месяцами позже Саймон позвонил вновь, опять же по поводу Каина, только теперь клиентом Нолли стал адвокат, а Каин — объектом наблюдения. Следуя указаниям Саймона, своими действиями Нолли, мягко говоря, причинял беспокойство Младшему, балансируя на грани дозволенного. И эти два года, начиная с четвертака в чизбургере и заканчивая стрельбой из автоматов по продаже газет, изрядно повеселили и Нолли, и Кэтлин.
— Знаешь, я бы жалела о том, что это дело закончено, даже если бы тебе не платили такие хорошие деньги.
— Я тоже. Но оно не закончено. Пока мы не встретимся с этим человеком.
— Через две недели. Я не собираюсь пропустить этот исторический момент. Освободила себе весь день.
Нолли поднял стакан с мартини.
— За Кэтлин Клерке Вульфстэн, дантиста и сообщницу детектива.
Подняла стакан и Кэтлин:
— За моего Нолли, мужа и лучшего друга. Боже, как же он её любил!
— Телячье филе, достойное королей, — сообщил официант, ставя на стол тарелки, и не обманул.
Мерцающая за окном бухта, горящие свечи создали идеальную атмосферу для песни, мелодию которой заиграл пианист в баре.
Кэтлин узнала её сразу, пусть пианино находилось далеко от их столика и музыка растворялась в ресторанном шуме. Она оторвалась от тарелки, вскинула на Нолли смеющиеся глаза.
— Исполняется по заказу, — признал он. — Я надеялся, что ты споёшь.
Даже в полумраке Нолли увидел, что она залилась краской, как молоденькая девушка. Коротко глянула на соседние столики.
— Учитывая, что я — твой лучший друг и это наша песня… При словах «наша песня» брови Кэтлин взлетели вверх.
— У нас никогда не было своей песни, хотя мы давно танцуем вместе. Я думаю, она очень даже ничего. Но до сих пор ты пела её другому мужчине.
Кэтлин положила вилку, вновь оглядела ресторан, наклонилась к Нолли. Покраснев ещё сильнее, тихонько напела первые строчки «Кто-то поглядывает на меня».
— У вас прекрасный голос, дорогая, — прокомментировала пожилая женщина, сидевшая за соседним столиком.
Смутившись, Кэтлин замолчала, но Нолли не преминул сказать пожилой женщине:
— Прекрасный голос, не правда ли? Правда, несколько призрачный.
Глава 61
По Прибрежной автостраде они ехали на север, в Ньюпорт-Бич. И то и дело Агнес видела дурные предзнаменования.
Холмы на востоке напоминали спящих гигантов, укрывшихся одеялом из зимней травы, сверкающих в лучах утреннего солнца. Но с моря натянуло облака, склоны потемнели, стали зеленовато-чёрными, и создалось ощущение, что гиганты эти не спят, а давно уже превратились в хладные трупы.
Поначалу Тихий океан скрывала завеса тумана. Позднее туман рассеялся, открыв плоскую, бесцветную поверхность воды, напомнившую ей бездонные глаза слепых, ужасную, печальную пустоту, которая заменяла собой великолепие окружающего мира.
Барти вновь обрёл возможность читать. Строчки более не змеились перед глазами.
И хотя Агнес никогда не переставала надеяться на лучшее, она понимала, что эти надежды скорее всего ложные, и просто гнала от себя мысли о том, что проблема рассосётся сама собой. Другие симптомы, нимбы и радуги, тоже пропадали, чтобы потом вернуться.
Прошлым вечером Агнес дочитала Барти вторую половину «Красной планеты», но он взял книгу с собой, чтобы перечитать заново.
И хотя природа в это утро выглядела зловеще, Агнес не могла отрицать красоты, которая окружала её и Барти. Она хотела, чтобы Барти впитал в себя эти великолепные виды, запомнил их до мельчайших деталей.
Но мальчикам обычно не до земных красот, а уж тем более в тот момент, когда сердцем они на Марсе.
Барти читал Агнес вслух, потому что она подключилась к приключениям героев только на 104-й странице. А ему хотелось, чтобы она знала, что произошло с Джимом, Френком и их марсианским компаньоном, Уиллисом, на первой сотне страниц.
И хотя Агнес опасалась, что чтение не пойдёт ему на пользу, вызовет чрезмерное утомление глаз, она понимала нелогичность её страхов. Мышцы не атрофируются, если всё время в работе, глаза не устают от того, что видят.
Преодолев мили тревог, природных красот, воображаемых дурных предзнаменований и ржаво-красных песков Марса, они добрались до клиники Франклина Чена в Ньюпорт-Бич.
Невысокого росточка, хрупкий, доктор Чен непроницаемостью лица напоминал буддийского монаха, а уверенностью в себе и благородством движений — китайского императора. Одним своим видом он вселял в пациентов спокойствие.
Полчаса он исследовал глаза Барти на различных приборах. Потом, как и предполагал Джошуа Нанн, направил его к онкологу.
Когда Агнес пожелала знать диагноз, доктор Чен спокойно ответил, что необходимо проведение дополнительных исследований. Так что о диагнозе и лечении речь могла идти только во второй половине дня. После консультации у онколога и получения результатов анализов.
Агнес радовало отсутствие проволочек и одновременно пугало. Быстрое развитие событий, с одной стороны, объяснялось дружескими отношениями Чена и Джошуа, но с другой — она чувствовала, исходя из нежелания доктора поговорить с ней, что болезнь Барти очень серьёзна и требует принятия незамедлительных мер.
* * *
Офис доктора Морли Скарра, онколога, располагался неподалёку от больницы Хога. Если бы не высокий рост и внушительный живот, Морли Скарр являл бы собой копию Франклина Чена: те же доброта, спокойствие, уверенность.
Однако Агнес боялась его. По причинам, которые заставляют суеверного дикаря дрожать в присутствии колдуна. Пусть он и лечил людей, но знания тайн рака придавало ему божественную власть: его мнение определяло судьбу.
Осмотрев Барти, доктор Скарр отправил их в больницу на анализы. Там они провели весь день, прервавшись на час: перекусили в местном ресторанчике.
За ленчем, да и больнице Барти не подавал вида, что понимает серьёзность ситуации. Оставался весёлым, очаровывал врачей и техников общительностью и болтовнёй.
Во второй половине дня доктор Скарр пришёл в больницу, чтобы ознакомиться с результатами анализов и вновь осмотреть Барти. Когда ранние зимние сумерки уже готовились перейти в ночь, отправил их к доктору Чену. Агнес не стала докучать Скарру вопросами. Весь день ей не терпелось услышать диагноз, но внезапно её охватил страх: она уже не хотела знать правду.
И на коротком пути к офтальмологу Агнес так и подмывало не останавливаться у его клиники, а мчаться дальше, в декабрьскую ночь, не возвращаться в Брайт-Бич, где дурная весть могла настигнуть их по телефону, но уехать далеко-далеко, где они никогда не узнают диагноза, а потому болезнь останется неназванной и не сможет поразить Барти.
— Мамик, ты знаешь, что марсианский день на тридцать семь минут и двадцать семь секунд длиннее нашего?
— Странно, что никто из моих марсианских друзей об этом не упомянул.
— Как по-твоему, сколько дней в марсианском году?
— Ну… Марс расположен дальше от Солнца…
— На сто сорок миллионов миль!
— Тогда… четыреста?
— Гораздо больше. Шестьсот восемьдесят семь. Я бы хотел жить на Марсе. А ты?
— Дольше ждать Рождества. И дней рождения. Я бы сэкономила на подарках кучу денег.
— Меня ты не обманешь. Я тебя знаю. Мы бы праздновали Рождество дважды в год и отмечали каждые прожитые полгода.
— Ты думаешь, я так люблю праздники?
— Нет. Но ты очень хороший мамик.
Словно чувствуя её нежелание возвращаться к доктору Чену, Барти отвлекал её разговорами о Красной планете, когда они подъезжали к клинике, когда сворачивали на подъездную дорожку, когда парковались на автостоянке, и наконец она отказалась от мысли уехать в далёкое далеко.
* * *
Без четверти шесть, когда рабочий день давно закончился, в клинике доктора Чена царили тишина и покой.
Регистратор Ребекка задержалась в приёмной, чтобы составить компанию Барти. Когда она села в кресло рядом с мальчиком, тот спросил, знает ли она, какова сила тяжести на Марсе.
Ребекка созналась в собственном невежестве, и Барти её просветил:
— Всего тридцать семь процентов от земной. Вот где можно действительно попрыгать!
Доктор Чен пригласил Агнес в кабинет и плотно прикрыл дверь.
Руки Агнес тряслись, дрожало всё тело, она с трудом удерживала зубы от перестука.
Офтальмолог видел её страдания, его лицо стало ещё добрее, глаза переполнила жалость.
В этот момент она поняла: грядёт ужасное.
Вместо того чтобы сесть за стол, доктор Чен занял второе кресло для пациентов, рядом с тем, куда села Агнес. Это тоже свидетельствовало о том, что ничего хорошего ей не услышать.
— Миссис Лампион, в вашем случае я считаю себя обязанным говорить прямо и откровенно. У вашего сына ретинобластома. Злокачественная нейроэпителиома сетчатки.
Все три года, прошедшие после смерти Джоя, ей недоставало мужа, но особенно остро она почувствовала его отсутствие именно сейчас. Семья — это не только любовь, уважение, доверие, вера в будущее, но и союз мужа и жены, которые плечом к плечу противостоят вызовам судьбы и трагедиям жизни. Венчаясь, каждый обещает другому: я с тобой, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь и поддержку.
— Опасность заключается в том, — продолжил доктор Чен, — что рак может распространиться на глазную впадину, а потом, по зрительному нерву, и в мозг.
Не в силах лицезреть жалость Франклина Чена, указывающую на безнадёжность положения Барти, Агнес закрыла глаза. Но тут же открыла их, потому что избранная ею темнота напомнила ей о незваной темноте, которая могла стать судьбой Барти.
Дрожь била её все сильнее, а ведь она была матерью и отцом Барти, его единственной опорой. Агнес сжала зубы, напряглась и усилием воли подавила дрожь.
— Ретинобластома обычно односторонняя, то есть образуется только в одном глазу. Но у Бартоломью опухоли в обоих глазах.
Агнес это предчувствовала, потому что Барти видел зигзаги вместо ровных строк и правым, и левым глазом. Но легче от этого не стало.
— В таких случаях один глаз обычно поражён сильнее второго. Если есть такая возможность, мы удаляем глаз с большей опухолью, а второй лечим радиацией.
«Ибо ты, господи, благ и милосерд и многомилостив ко всем, призывающим тебя», — в отчаянии подумала она, ища утешения в псалме.
— Зачастую симптомы проявляются достаточно рано, и радиационная терапия одного, а то и обоих глаз даёт хорошие результаты. Иногда страбизм, когда глаза движутся не синхронно и один смещается относительно второго то ли к носу, то ли к виску, может служить ранним признаком наличия опухоли, но обычно нас настораживают возникающие у пациента проблемы со зрением.
— Зигзаги.
Читать бесплатно другие книги:
