Краем глаза Кунц Дин

Чен кивнул.

— Учитывая прогрессирующую стадию опухолей Бартоломью, он должен был пожаловаться раньше.

— Симптомы появляются и исчезают. Сегодня он может читать.

— Это тоже необычно, и мне бы хотелось, чтобы этиология этой болезни, которая достаточно понятна, вселяла в нас надежду, основанную на временности симптомов… но мне нечем вас порадовать.

«Услышь, господи, молитву мою, и внемли гласу моления моего».

Редкий человек соглашается провести большую часть своей юности в школе, получая образование, необходимое для получения медицинского диплома, если только его не обуревает стремление лечить людей. Франклин Чен был настоящим целителем, который изо всех сил старался сохранить людям зрение, и Агнес видела душевную боль, стоявшую в его глазах.

— Величина опухолей указывает, что они скоро распространятся, а может, и уже распространились, из самого глаза на глазную впадину. Надежды на то, что радиационная Терапия поможет, нет, и нет времени на попытки её использования, даже если бы и была хоть малая толика этой надежды. Времени нет вообще. Просто нет. Доктор Скарр и я считаем, что для спасения жизни Бартоломью мы должны немедленно удалить оба глаза.

Наконец-то, через четыре дня после Рождества, через два дня тревог, Агнес узнала худшее: её бесценный сын должен остаться без глаз или умереть, должен выбирать между слепотой или раком мозга.

Она ожидала чего-то ужасного, пусть, возможно, и не такого кошмара, она ожидала, что ужас этот сокрушит её, раздавит, уничтожит, потому что такой беды не смогла бы пережить ни одна мать. Вот и она думала, что у неё не хватит сил вынести такого удара, страданий, на которые судьба обрекала её невинное дитя. Однако она выслушала врача, приняла на свои плечи тяжеленную ношу и не согнулась под ней, кости её не обратились в пыль, хотя она и предпочла бы стать пылью, не чувствовать боли, которая сейчас разрывала её сердце.

— Немедленно, — повторила она. — И что это значит?

— Завтра утром.

Она посмотрела на свои переплетённые пальцы. Они не боялись никакой работы. Сильные, крепкие, надёжные руки, но сейчас они ничем не могли ей помочь, не годились для совершения чуда, о котором она мечтала.

— У Барти через восемь дней день рождения. Я надеялась… Голос Чена ещё больше смягчился.

— Болезнь зашла слишком далеко. До операции мы даже не можем сказать, поражена ли глазная впадина. Возможно, мы уже опоздали. А если нет, запас времени у нас минимальный. Отложить операцию на восемь дней — слишком большой риск.

Она кивнула, не в силах оторвать глаз от своих рук. Не в силах встретиться с ним взглядом, боясь, что его боль подпитает её, и она не выдержит, боясь, что его сочувствие станет причиной её слез.

— Вы хотите, чтобы я был с вами, когда вы скажете ему?

— Я думаю… нам лучше поговорить вдвоём.

— Здесь, в моём кабинете?

— Хорошо.

— Хотите побыть одной, прежде чем я приведу его? Она кивнула.

Он поднялся, шагнул к двери.

— Миссис Лампион…

— Что? — Она по-прежнему не поднимала головы.

— Он — прекрасный мальчик, очень умный, очень жизнелюбивый. Слепота — это беда, но ещё не конец. Он сможет обходиться без света. Сначала будет трудно… но этот мальчик… у него все получится.

Она прикусила нижнюю губу, задержала дыхание, не позволив рыданиям вырваться из груди.

— Я знаю.

Доктор Чен вышел из кабинета, закрыл за собой дверь. Агнес наклонилась вперёд, упёрлась лбом в лежащие на коленях руки.

Она думала, что уже знала все о смирении, о его необходимости, о том, что оно умиротворяет душу и излечивает душевные раны, но в последующие несколько минут она поняла, что её знания далеко не полны.

Её вновь затрясло, сильнее, чем раньше, и опять она сумела справиться с собой.

Какое-то время ей не хватало воздуха. Она задыхалась, жадно и часто раскрывала рот, думала, что уже не сможет нормализовать дыхание, но смогла.

Опасаясь, что слезы испугают Барти, что несколько слезинок превратятся в поток, она сдержала солёный прилив. Материнский долг стал тем материалом, из которого она возвела несокрушимую дамбу.

Она поднялась. Подошла к окну, подняла венецианские жалюзи, вместо того чтобы раздвинуть пластины.

Ночь, звезды.

Вселенная безгранична, а Барти мал, но благодаря бессмертной душе значимостью своей он не уступал целым галактикам, и Творец знал и помнил о нём. Агнес в это верила. Она бы не вынесла жизни без убеждённости в том, что для всего есть замысел и предназначение, хотя иной раз чувствовала себя воробышком, падение которого осталось бы незамеченным.

* * *

Барти сидел на краю стола доктора Чена, болтая ногами, зажав пальцем страницу «Красной планеты», на которой остановился.

Агнес усадила его на этот шесток. Пригладила волосы, одёрнула рубашку, завязала шнурки, никак не решаясь начать этот тяжёлый разговор. Даже подумала, что, возможно, без доктора Чена не обойтись.

А потом, внезапно, нашла нужные слова. Точнее, они, казалось, лишь передавались через неё, ибо она лишь произносила, но не формулировала предложения. Смысл сказанного, выбранный ею тон столь идеально вписывались в ситуацию, что ей уже казалось, будто ангел вселился в её тело и взял на себя тяжкий труд помочь её сыну понять, что должно случиться и почему.

Барти считал и читал лучше большинства восемнадцатилетних, но, несмотря на незаурядные умственные способности, ему ещё не исполнилось и трёх лет. Вундеркиндам далеко не всегда свойственно и эмоциональное взросление, но Барти слушал внимательно, задавал вопросы, потом посидел молча, глядя на книгу в своих руках, без слез и видимых признаков страха.

— Ты думаешь, врачи знают, что говорят? — наконец спросил он.

— Да, сладенький. Думаю, знают.

— Хорошо.

Он отложил книгу и потянулся к ней. Агнес взяла его на руки, крепко прижала к себе, он положил голову ей на плечо, уткнулся носом в шею, и она покачивала его, как младенца.

— Можем мы подождать до понедельника? — спросил он.

Она сказала ему не все. Умолчала о том, что раковая опухоль, возможно, уже распространилась на глазную впадину и тогда его ждала скорая смерть, несмотря на удаление глаз. А если ещё не распространилась, то произойти это могло в любой момент.

— Почему до понедельника? — спросила она.

— Сейчас я могу читать. Зигзагов больше нет.

— Они вернутся.

— Но за уик-энд я, возможно, смогу прочитать ещё несколько книг.

— Хайнлайна?

Он знал названия книг, которые хотелось прочесть: «Тоннель в небе», «Между планетами», «Астронавт Джонс».

С Барти на руках Агнес подошла к окну, посмотрела на звёзды, луну.

— Я всегда смогу почитать тебе, Барти.

— Это другое.

— Да. Да, другое.

Хайнлайн грезил о путешествиях к далёким мирам. Незадолго до своей гибели Джон Кеннеди пообещал, что ещё до конца десятилетия человек ступит на поверхность Луны. Барти хотелось самой малости — прочитать несколько сказок, раствориться в страницах книг, потому что в самом скором будущем ему придётся только слушать, то есть он не сможет отправиться в эти удивительные приключения в одиночку.

Его дыхание грело шею.

— И я хочу вернуться, чтобы увидеть лица.

— Лица?

— Дяди Эдома. Дяди Джейкоба. Тёти Марии. Чтобы я мог помнить их лица после того… ты знаешь.

Холодные звезды смотрели на неё из глубин бездонного неба.

Луна замерцала, звезды расплылись, но лишь на мгновение, ибо любовь к сыну стала тем яростным огнём, в котором выковывалась сталь её позвоночника и высыхали слезы.

* * *

Франклин Чен не одобрил принятого решения, но согласился с ним, и Агнес повезла Барти домой, чтобы в понедельник вернуться в больницу Хога. Операцию наметили на вторник.

По пятницам библиотека в Брайт-Бич работала до девяти вечера. Приехав за час до закрытия, они вернули уже прочитанные романы Хайнлайна и взяли те три, которые хотел прочитать Барти. А потом прихватили и четвёртый, «Марсианку Подкейн».

— Может, нам ничего не говорить дяде Эдому и дяде Джейкобу до воскресного вечера? — предложил Барти, когда они сели в машину. — Для них это будет очень тяжело. Ты знаешь.

Агнес кивнула:

— Знаю.

— Если сказать им сразу, счастливого уик-энда нам не видать.

Счастливый уик-энд. Его отношение к происходящему поражало, его стойкость придавала ей мужества.

Дома Агнес, есть ей совершенно не хотелось, наскоро соорудила Барти ужин: сандвич с сыром, картофельный салат, кукурузные чипсы, стакан коки — и на подносе отнесла в комнату сына. Тот уже улёгся в постель и читал «Тоннель в небе».

Эдом и Джейкоб пришли в дом, спросили, что сказал доктор Чен, и Агнес им солгала:

— Результаты некоторых анализов будут готовы только в понедельник, но он думает, что с Барти все в порядке.

Если кто и заподозрил, что она лжёт, так это Эдом. На его лице отразилось недоумение, однако новых вопросов Агнес от него не услышала.

Она попросила Эдома побыть в доме, чтобы Барти не оставался один, пока она будет у Марии Гонзалез. Эдом, конечно же, не отказал, тем более что по телевизору показывали документальный фильм о вулканах, в котором обещали сообщить интересные подробности об извержении Монтань-Пеле на Мартинике в 1902 году, в течение нескольких минут унёсшем жизни 28 тысяч человек, и о других, не менее чудовищных катастрофах.

Она знала, что Мария дома, ждёт её телефонного звонка.

В квартиру над магазином «Мода от Елены» вела наружная лестница. Подъем никогда не вызывал у Агнес никаких затруднений, но тут, когда она поднялась на верхнюю площадку, ноги дрожали от усталости, а рот жадно хватал воздух.

Мария, открыв дверь, побледнела, как полотно: без единого слова поняла, что приход Агнес, а не звонок, означает что-то ужасное.

На кухне Марии, всего через четыре дня после Рождества, Агнес позволила себе сбросить маску стоика и наконец-то разрыдалась.

* * *

Потом, уже дома, отправив Эдома в его квартиру над гаражом, Агнес откупорила бутылку водки, которую купила, возвращаясь от Марии. Плеснула в стакан для воды, добавила апельсинового сока.

Села за кухонный стол, уставившись на стакан. Какое-то время спустя вылила содержимое в раковину, не пригубив.

Налила холодного молока, быстро выпила. Когда мыла стакан, вдруг почувствовала, что её сейчас вырвет, но приступ тошноты тут же прошёл.

Долго сидела в тёмной гостиной, в любимом кресле Джоя, думая о многом, но чаще всего о том, как Барти оставался сухим под дождём.

Поднялась наверх в десять минут третьего, увидела, что мальчик спит при зажжённой лампе. Рядом лежала раскрытая книга, «Тоннель в небе».

Она устроилась в кресле, не сводя глаз с Барти. Не могла на него наглядеться. Подумала, что не заснёт, так и будет смотреть на него до утра, но усталость победила.

В начале седьмого она резко раскрыла глаза, вырвавшись из беспокойного сна, увидела, что Барти читает.

Ночью он просыпался, обнаружил её в кресле и укрыл одеялом.

Агнес улыбнулась:

— Заботишься о своей старой мамочке, а?

— Ты печёшь очень вкусные пироги.

Она рассмеялась, вдруг забыв про свои горести.

— Приятно слышать, что я хоть на что-то гожусь. И какой пирог мне сегодня испечь?

— Со взбитым ореховым маслом. С кокосовым кремом. И с шоколадным кремом.

— Три пирога? Ты превратишься в маленького толстого поросёнка.

— Я поделюсь, — заверил её Барти.

Так начался первый день последнего уик-энда их прежней жизни.

* * *

Мария пришла в субботу, сидела на кухне, расшивая воротник и рукава блузки, пока Агнес пекла пироги.

Барти за кухонным столом читал «Между планетами». Время от времени Агнес замечала, что он смотрит, как работает она, или изучает лицо и ловкие руки Марии.

На закате мальчик постоял во дворе, глядя сквозь ветви гигантского дуба, как темнеет оранжевое небо, становясь коралловым, красным, пурпурным, синим.

На заре он и Агнес прогулялись к океану, наблюдали, как пенистые волны накатывали на песок, вызолоченный утренним солнцем, смотрели на парящих в небе чаек, разбрасывали крошки, заманивавшие птиц на землю.

В воскресенье к обеду пришли Эдом и Джейкоб. После десерта, когда Барти поднялся в свою комнату, чтобы почитать «Астронавта Джонса», за эту книгу он принялся во второй половине дня, Агнес сказала братьям правду.

Их попытки выразить свою печаль глубоко тронули Агнес. Не столько из-за их переживаний, как потому, что они просто лишились способности связно выражать свои мысли. И душевная боль разъедала их изнутри. Интроверты, они не обладали способностью снять тяжесть с собственной души или утешить другого человека. Хуже того, поскольку смерть, во всех её проявлениях, превратилась для них в навязчивую идею, они нисколько не удивились тому, что у Барти обнаружен рак, известие это не шокировало их, они разве что смирились с неизбежным. Они бормотали что-то бессвязное, махали руками, по их щекам текли слезы, в общем, Агнес пришлось их утешать.

Они хотели подняться в комнату к Барти, но в этом она им отказала, потому что помочь мальчику они не могли, только бы расстроили.

— Он хочет дочитать «Астронавта Джонса», и не надо ему мешать. Мы выезжаем в Ньюпорт-Бич в семь утра, тогда вы с ним и повидаетесь.

В начале десятого, через час после ухода Эдома и Джейкоба, Барти спустился вниз с книгой в руке.

— Зигзаги вернулись.

Для себя и для сына Агнес бросила по шарику ванильного мороженого в высокий стакан с рутбиром, потом они переоделись в пижамы, устроились на кровати Барти и лакомились угощением, пока она прочитала вслух последние шестьдесят страниц «Астронавта Джонса».

Ни один уик-энд не проходил так быстро, и ни одна полночь не приносила такого ужаса.

В ту ночь Барти спал в кровати матери.

— Сынок, — заговорила Агнес, погасив свет, — прошла неделя с того дня, как ты ходил там, где нет дождя, и я много об этом думала.

— Это не страшно, — вновь заверил её Барти.

— Мне страшно. Но вот о чём я подумала… когда ты говоришь о том, как все устроено… есть место, где у тебя нет этой болезни глаз?

— Конечно. Именно так все и устроено. Всё, что может случиться, случается, но каждый вариант случившегося создаёт новое место целиком.

— Этого я понять не могу. Барти вздохнул:

— Я знаю.

— И ты видишь все эти места?

— Только чувствую.

— Даже если ты можешь там ходить?

— В действительности я там не хожу. Я вроде бы хожу… в идее этих мест.

— Не думаю, что ты смог хоть что-то прояснить для своего старого мамика.

— Может, когда-нибудь. Не сейчас.

— Тогда… как далеко находятся эти места?

— Они все здесь.

— Другие Барти и другие Агнес в других домах, как этот… и они все здесь.

— Да.

— И в некоторых из них твой отец жив.

— Да.

— И в некоторых я умерла в ночь твоего рождения, и ты живёшь со своим отцом.

— В некоторых местах должно быть так.

— И есть места, где глаза у тебя в полном порядке?

— Есть множество мест, где у меня нет проблем с глазами. И множество мест, где все обстоит гораздо хуже, или не так плохо, как здесь.

Агнес так ничего и не смогла понять, но, как и неделю тому назад, на залитом дождём кладбище, почувствовала, что это не пустые слова.

— Сладенький, я вот подумала… можешь ты ходить там, где у тебя нет больных глаз, как ты ходил в местах, где нет дождя… и оставить опухоли в каком-то другом месте? Можешь ты пойти туда, где у тебя здоровые глаза, и вернуться с ними сюда?

— Так не получается.

— Почему?

Он задумался над её вопросом.

— Не знаю.

— Но ты об этом подумаешь?

— Конечно. Это хороший вопрос.

Агнес улыбнулась:

— Вот и славно. Я люблю тебя, сладенький.

— Я тоже люблю тебя.

— Ты уже помолился на ночь?

— Сейчас помолюсь.

Помолилась и Агнес.

Лежала в темноте рядом со своим мальчиком, смотрела на окно, на лунный свет, прорывающийся в щёлки жалюзи, думала о тех странных мирах, которые существуют наравне с её миром.

Засыпая, Барти шепнул отцу, в тех местах, где Джой оставался в живых: «Спокойной ночи, папочка».

Вера Агнес подсказывала ей, что мир бесконечно сложен и полон тайн, и, так уж вышло, слова Барти о многовариантности исхода любого события поддержали её веру и позволили уснуть.

* * *

В понедельник утром Агнес вынесла два чемодана через дверь чёрного хода, поставила на крыльцо и изумлённо моргнула, увидев стоящий на подъездной дорожке жёлто-белый «Кантри Сквайр» Эдома. Он и Джейкоб укладывали в автомобиль свои чемоданы.

Они поднялись на крыльцо, взяли чемоданы, которые она поставила на пол.

— Я поведу машину, — сказал ей Эдом.

— Я сяду рядом с Эдомом, — добавил Джейкоб. — А ты поедешь с Барти, на заднем сиденье.

За прожитые годы братья ни разу не покидали пределов Брайт-Бич. Они нервничали, но не теряли решимости.

Барти вышел из дома с библиотечным экземпляром «Марсианки Подкейн». Агнес обещала, что прочитает ему этот роман в больнице.

— Мы едем все? — спросил он.

— Похоже на то, — ответила Агнес.

— Bay!

— Полностью с тобой согласна.

Несмотря на грозящие землетрясения, взрывы на автострадах грузовиков, набитых динамитом, торнадо, который мог в любую минуту обрушиться на побережье, дамбы, находящиеся на грани прорыва, ледяные ливни, которые могли пролиться с непредсказуемых небес, высокий процент вероятности резкого изменения наклона земной оси, они рискнули пересечь границы Брайт-Бич и отправиться в чужие и опасные края.

Когда они выехали на Прибрежную автостраду, Агнес начала читать Барти «Марсианку Подкейн»: «Всю жизнь мне хотелось побывать на Земле. Не для того, чтобы поселиться там — просто увидеть. Все знают: Терра — удивительное место для экскурсий, но не для жизни. Она абсолютно не подходит для человека».

На переднем сиденье Эдом и Джейкоб согласно кивнули: автор выражал их мысли.

* * *

В понедельник вечером Эдом и Джейкоб сняли две смежных комнаты в мотеле неподалёку от больницы. Они позвонили в палату Барти, чтобы сообщить Агнес номер телефона и доложить, что они побывали в восемнадцати отелях и мотелях, прежде чем нашли сравнительно безопасный.

Учитывая возраст Барти, доктор Франклин Чен договорился о том, чтобы Агнес могла провести ночь на второй кровати.

Впервые за много месяцев Барти не хотел спать в темноте. Они оставили дверь приоткрытой, и из коридора в палату падала полоска дневного света.

Ночь тянулась дольше марсианского месяца. Агнес то засыпала, то просыпалась от кошмара: её сына отнимали у неё по частям: сначала глаза, потом руки, уши, ноги…

В больнице стояла тишина, изредка нарушаемая поскрипыванием туфель медсестёр на резиновой подошве по виниловым плиткам пола.

На рассвете пришла медсестра, чтобы подготовить Барти к операции. Зачесала волосы назад и упрятала их под шапочку. Потом, воспользовавшись кремом для бритья и безопасной бритвой, сбрила брови.

После ухода сестры, когда они дожидались появления санитара с каталкой, Барти попросил:

— Подойди ближе.

Агнес и так стояла у кровати. Она наклонилась.

— Ближе.

Она склонилась к самому его лицу.

Барти приподнял голову и потёрся носом о её нос.

— Эскимо.

— Эскимо, — повторила Агнес.

— Заседание «Общества весёлых приключений Северного полюса» открыто.

— Все члены в сборе, — согласилась она.

— У меня есть секрет.

— Ни один член общества никогда не разбалтывает чужие секреты, — заверила его Агнес.

— Я боюсь.

За свои тридцать три года Агнес часто доводилось собирать волю в кулак, но никогда раньше ей не приходилось прилагать столько усилий, чтобы остаться опорой для Барти и не дать слабину.

— Не бойся, сладенький. Я с тобой, — она взяла его крошечную ручку в свои. — Я буду тебя ждать. И всегда буду рядом.

— Ты не боишься?

Любому трёхлетке она, наверное, солгала бы. Но её чудесный ребёнок, её вундеркинд, сразу бы это понял.

— Боюсь, — призналась Агнес. — Но доктор Чен — прекрасный хирург, и больница эта очень хорошая.

— Долго продлится операция?

— Нет.

— Я что-нибудь почувствую?

— Ты будешь спать, сладенький.

— Бог наблюдает?

— Да. Как всегда.

— Кажется, он не наблюдает.

— Он здесь, так же, как я, Барти. Он очень занят, на нём целая Вселенная, за столькими людьми надо приглядывать, и не только здесь, но и на других планетах, вроде тех, о которых ты читал.

— Я не думаю о других планетах.

— Ну, слишком тяжёлая ноша лежит на его плечах, ты понимаешь, он постоянно занят, но он всегда наблюдает за каждым из нас, пусть и уголком глаза. С тобой всё будет в порядке. Я знаю.

Санитар, весь в белом, вкатил в палату каталку. Одно колесо дребезжало. За санитаром вошла медсестра.

— Эскимо, — прошептал Барти.

— Эскимо, — откликнулась Агнес.

— Это заседание «Общества весёлых приключений Северного полюса» официально закрывается.

Она сжала ладонями его лицо, поцеловала каждый из прекрасных глаз.

— Ты готов?

Он чуть улыбнулся: