Краем глаза Кунц Дин

Глава 64

Нолли сидел за столом, повесив пиджак на стул, но с кепкой-«пирожком» на голове. Снимал он его, лишь когда спал, принимал душ, ел в ресторане или занимался любовью.

Дымящаяся сигарета, свисающая из уголка жёсткого рта, скривившегося в циничной усмешке, являлась фирменным знаком частного детектива, но Нолли не курил. В результате, к некоторому удивлению клиентов, его кабинет не плавал в сизом тумане, как можно было того ожидать.

К счастью, стол не раз и не два прижигали сигаретами, потому что он достался Нолли вместе с кабинетом. Раньше тут восседал Отто Зелм, который занимался розыском угнанных автомобилей и неплохо на этом зарабатывал. Но однажды, выслеживая одного из угонщиков, заснул в машине с зажжённой сигаретой. В итоге жена получила страховку, а кабинет с обстановкой — нового арендатора.

Но даже без сигареты и циничной усмешки Нолли имел достаточно грозный вид, главным образом потому, что природа одарила его грубым лицом, превосходно скрывающим сентиментальность и мягкость характера. С бычьей шеей, могучими руками, торчащими из закатанных выше локтей рукавов, он производил на клиентов должное впечатление, словно Хэмпфри Богарта, Сидни Гринстрита и Питера Лорре смешали в шейкере и вылили в один костюм.

Кэтлин Клерке, миссис Вульфстэн, усевшись на краешке стола детектива, смотрела на гостя, расположившегося на стуле, предназначенном для клиентов. Вообще-то в кабинете Нолли было два таких стула, и Кэтлин могла сесть на второй, но она решила, что женщине детектива пристало находиться с ним рядом. Наверное, она казалась себе Мирной Лой, играющей роль Норы Чарлз в «Тонком человеке»: практичной, но элегантной, грубой, но забавной.

До появления Нолли романтика практически отсутствовала в жизни Кэтлин. Детство и школьные годы выдались настолько серыми, что она решила стать дантистом, полагая, что это экзотическая и чрезвычайно интересная профессия. Она встречалась с несколькими мужчинами, которых объединяло занудство и отсутствие доброты. Бальные танцы, как уроки, так и турниры, обещали ей романтику, которую не принесли ни стоматология, ни встречи с мужчинами, но даже танцы разочаровывали её, пока инструктор не познакомил Кэтлин с этим лысеющим, с бычьей шеей, некрасивым, но прекрасным душой Ромео.

Выпала ли романтика на долю гостя, сидящего на стуле для клиентов, Кэтлин не знала, но в том, что ему многое пришлось пережить, сомнений быть не могло. Лицо Томаса Ванадия напоминало территорию, покорёженную землетрясением. Белые шрамы выглядели как разломы, брови, щеки, челюсти неестественно перегибались. Гемангиома вокруг правого глаза досталась ему с рождения, но к переломам костей лица приложил руку не бог — человек.

И среди руин сверкали дымчато-серые глаза Ванадия, наполненные прекрасной… печалью. Не жалостью к себе. Он определённо не числил себя в жертвах. Кэтлин чувствовала — это была печаль человека, который видел страдания многих людей, который знал, сколь злобен окружающий его мир. Эти глаза сразу тебя просчитывали, загорались состраданием, если ты того заслуживал, или выносили приговор, если о сострадании речь не шла.

Ванадий не видел человека, который оглушил его, ударив сзади, а потом изуродовал лицо несколькими ударами оловянного подсвечника, но, когда он упоминал Еноха Каина, в глазах его сострадание отсутствовало напрочь. Ни в сгоревшем доме Виктории Бресслер, ни в «Студебекере», вытащенном из Куэрри-Лейк, полиция не нашла отпечатков пальцев Младшего или каких-либо других улик, свидетельствующих о его причастности к этим преступлениям.

— Но вы думаете, это был он. — В голосе Нолли не слышалось вопросительных интонаций.

— Я знаю.

Восемь месяцев, последовавших за той ночью, Ванадий пролежал в коме, и врачи уже потеряли надежду, что он очнётся. Проезжающий водитель обнаружил его на обочине автострады, рядом с озером, мокрого и грязного. Потом, придя в сознание после долгого сна, Ванадий не смог вспомнить, что происходило после того, как он вошёл на кухню Виктории. Лишь очень смутно помнилось, как выплывал он из затонувшего автомобиля.

Хотя у Ванадия не было ни малейших сомнений относительно личности убийцы, интуиция без доказательств не могла побудить власти к действиям, тем более против человека, которому штат и округ только что выплатили четыре миллиона двести пятьдесят тысяч долларов: компенсацию за преступную халатность, повлёкшую за собой смерть его жены. Расследование смерти Наоми Каин на тот момент также не выявило доказательств виновности Младшего. В общем, руководствоваться только инстинктом полицейского власти не решились.

Саймон Мэгассон, который за приличествующее случаю вознаграждение мог бы представлять в суде самого дьявола, но при этом не лишённый совести, навестил Ванадия в больнице, как только узнал, что тот вышел из комы. Адвокат разделял убеждённость Ванадия в виновности Младшего, не сомневался, что тот убил и свою жену.

Мэгассон, разумеется, полагал, что убийство Виктории и нападение на Ванадия, который чудом остался жив, отвратительные преступления, но, кроме того, счёл, что, совершив их, Младший оскорбил его достоинство и бросил тень на репутацию. Он-то ожидал, что клиент, вознаграждённый за совершение преступления четырьмя с четвертью миллионами долларов, в дальнейшем станет законопослушным гражданином.

— Саймон далеко не прост, — говорил Ванадий, — но он очень мне нравится, и я полностью ему доверяю. Он хотел знать, чем можно помочь мне. Когда я очнулся, слова вязли у меня во рту, левую руку частично парализовало, я потерял пятьдесят пять фунтов веса. Я знал, что мне ещё долго не придётся искать Каина, но тут же выяснилось, что Саймону известно, где тот находится.

— Потому что Каин позвонил ему и попросил порекомендовать частного детектива в Сан-Франциско, — вставила Кэтлин. — Чтобы выяснить, что произошло с ребёнком Серафимы.

Улыбка Ванадия на изуродованном лице могла бы испугать многих, но Кэтлин она нравилась, потому что открывала несломленную душу.

— Эти два с половиной года меня поддерживало только осознание того, что я смогу добраться до мистера Каина и сделать все возможное, чтобы он понёс заслуженное наказание.

Будучи детективом по расследованию убийств, Ванадий доводил до логического завершения девяносто восемь процентов дел, которыми занимался. Убедившись в том, что вычислил преступника, он не ограничивался только сбором улик. Обычные полицейские процедуры и методы он дополнял разработанными им приёмами психологической войны, иногда тонкими, иногда — нет, которые зачастую заставляли подозреваемого совершать ошибки, выдававшие с головой.

— Четвертак в сандвиче. — Нолли улыбнулся: это было первое из оплаченных Саймоном Мэгассоном заданий.

Как по волшебству, в правой руке Томаса Ванадия появилась сверкающая монетка. Заскользила по костяшкам пальцев, исчезла между большим и указательным, тут же появилась у мизинца, вновь заскользила по костяшкам.

— Через несколько недель после выхода из комы, когда моё состояние стабилизировалось, меня перевели в портлендскую больницу, где сделали одиннадцать челюстно-лицевых операций.

Ванадий либо уловил тщательное скрываемое удивление, либо предположил, что им небезынтересно знать, почему, несмотря на столь активное хирургическое вмешательство, он остался с лицом а-ля Борис Карлофф[62].

— Удары оловянным подсвечником повредили левую лобную пазуху, клиновидную пазуху, пещеристую пазуху. Досталось верхней челюсти, лобной, скуловой, решётчатой, небной костям. Все это врачам пришлось восстанавливать, не говоря уже о зубах. Я решил обойтись без пластической хирургии.

Он помолчал, очевидно, дожидаясь вопроса, потом улыбнулся, отметив их тактичность.

— Я никогда не был Гэри Грантом, — четвертак все кружил по руке Ванадия, — поэтому не придавал особого значения собственной внешности. Пластическая хирургия добавила бы ещё год к реабилитационному периоду, возможно, больше, а мне не терпелось взяться за Каина. К тому же я подумал, что моя физиономия сгодится на то, чтобы ещё сильнее напугать его, подтолкнуть к ошибке, а то и к признанию.

Кэтлин подумала, что логика в этом есть. Лично её внешность Томаса Ванадия совершенно не пугала, но она заранее знала, что увидит. И она не была убийцей, страшащимся возмездия, для которого это лицо могло показаться предвестием Судного дня.

— Кроме того, я, насколько это возможно, продолжаю следовать моим обетам, хотя меня освободили от них едва ли не на самый длительный срок в истории христианства. — На этот раз от улыбки Ванадия по спине Кэтлин пробежал холодок. — Тщеславие — этот тот самый грех, избежать которого мне куда легче, чем многих других.

До и после операций Ванадий всё своё время делил между восстановлением речи и физической реабилитацией. Постоянно помнил про Еноха Каина, и многие его предложения реализо-вывались Саймоном Мэгассоном через Нолли и Кэтлин. Ванадий прекрасно понимал, что взывать к совести Каина не имело смысла, потому что совесть его давным-давно атрофировалась. А вот идея постоянно держать его в напряжении, щекотать нервы, усиливая эффект новой встречи с ожившим Ванадием, сработала на все сто.

— Должен признать, — сказал Нолли, — меня удивило, что наши шалости оказывали на него столь сильное воздействие.

— Он — пустой человек, — ответил Ванадий. — Ни во что не верит. Пустышки очень уязвимы перед теми, кто предлагает заполнить внутреннюю пустоту. Поэтому…

Монетка перестала скользить по костяшкам и, словно по собственной воле нырнув под согнутый указательный палец, легла на ноготь большого. Резким движением Ванадий подбросил четвертак в воздух.

— …я предложил ему дешёвый и понятный мистицизм… Подбросив монету, он развёл руки ладонями вверх, растопырив пальцы.

— … безжалостного, жаждущего мести призрака…

Ванадий потёр ладони.

— …Я предложил ему страх.

А монетка исчезла, словно Амелия Эрхарт[63], вынырнула из сумеречной зоны, ухватила её и унесла с собой.

— …сладостный страх, — закончил Ванадий.

— А монета? — Нолли нахмурился. — У вас в рукаве?

— Нет, — ответил Ванадий. — В нагрудном кармане вашей рубашки.

В удивлении Нолли сунул руку в карман, достал четвертак.

— Это другая монета.

Брови Ванадия взлетели вверх.

— Вы, должно быть, сунули её мне в карман, когда вошли.

— Тогда где та, которую я только что подбросил?

— Страх? — спросила Кэтлин, которую слова Ванадия интересовали гораздо больше, чем его фокусы. — Вы сказали, что предложили Каину страх… словно чего-то такого ему и недоставало.

— В определённом смысле да. Когда человек внутренне пуст, как Енох Каин, пустота эта вызывает боль. Он отчаянно хочет заполнить её, но у него нет ни терпения, ни стремления заполнить её чем-то достойным. Любовь, милосердие, вера, мудрость — эти добродетели, как и другие, требуют немалых усилий, терпения, стремления и даются малыми порциями. Каин хочет заполнить пустоту быстро. Он хочет залить пустоту, словно из брандспойта, и немедленно.

— Похоже, в наши дни многие хотят того же, — заметил Нолли.

— Похоже, — согласился Ванадий. — Поэтому у такого, как Каин, одна навязчивая идея сменяет другую: секс, деньги, еда, власть, наркотики, алкоголь, всё, что угодно, придающее смысл существованию и не требующее самооценки и самопожертвования. На какое-то время он чувствует, что пустоты больше нет. Но субстанция, которой он наполняет себя, испаряется, и он вновь пуст.

— Так вы утверждаете, что страх может заполнить его внутреннюю пустоту, как секс и спиртное? — удивлённо спросила Кэтлин.

— Даже лучше. Страх не требует от него соблазнять женщину или покупать бутылку виски. Всего-то надо открыться страху, и пустота заполнится, как стакан, подставленный под текущую из крана воду. Пусть это и может показаться странным, но Каин предпочитает оставаться в бездонном озере ужаса, отчаянно пытаясь удержаться на плаву, лишь бы не страдать от внутренней пустоты. Страх может придать смысл его жизни, но я собираюсь не просто наполнить Каина страхом, но утопить его в нём.

Учитывая изувеченное лицо, учитывая его трагическую жизнь, говорил Ванадий на редкость буднично. Голос звучал ровно и спокойно, даже монотонно.

Однако на Кэтлин его слова оказывали не меньшее воздействие, чем знаменитые монологи Лоренса Оливье в «Ребекке» или «Леди Гамильтон». В спокойствии Ванадия, его сдержанности чувствовались не только убеждённость и правота, но что-то ещё. И пусть не сразу, но она начала понимать, что это естественная реакция человека, в душе которого нет места пустоте. Душа его заполнена добродетелями, не рассеивающимися, как дым.

Они посидели в молчании, и Кэтлин нисколько бы не удивилась, если бы исчезнувший четвертак вдруг материализовался в воздухе и, упав, запрыгал бы по столу Нолли.

— Значит, сэр… — прервал паузу Нолли, — вы — психолог. Изуродованное лицо осветила улыбка.

— Нет. С моей точки зрения, психология — ещё один лёгкий источник ложного насыщения… вроде секса, денег и наркотиков. Но я признаю: о зле мне кое-что известно.

За окнами погас дневной свет. Зимняя ночь пятнала улицы сгущающимся туманом.

— Мы бы хотели знать, почему делали то, о чём вы нас просили? — спросила Кэтлин. — Почему четвертаки? Почему песня?

Ванадий кивнул.

— Я тоже хотел бы услышать более детальный отчёт о реакции Каина. Я, разумеется, читал ваши отчёты, они достаточно подробны, но многие мелочи могут открыться только в разговоре. А зачастую именно мелочи играют самую важную роль при разработке стратегии.

Нолли поднялся.

— Если вы разрешите пригласить вас на обед, чувствую, мы проведём отличный вечер.

Несколько мгновений спустя, уже в коридоре, когда Нолли запирал дверь на ключ, Кэтлин взяла Ванадия под руку.

— Как мне вас называть, детектив Ванадий, брат, отец?

— Пожалуйста, зовите меня Том. Меня заставили уволиться из полицейского управления Орегона, из-за лица признали нетрудоспособным, поэтому официально я более не детектив. Однако пока Енох Каин не за решёткой, где ему самое место, я остаюсь копом, числят меня в полиции или нет.

Глава 65

Ангел оделась во все красное, словно сам дьявол: ярко-красные туфли, красные носки, красные леггинсы, красная юбка, красный свитер и красное, до колен пальто с красным капюшоном.

Она стояла у входной двери, любуясь собой в зеркале в рост человека, терпеливо дожидаясь, пока Целестина упакует в сумку кукол, книги-раскраски, лекарства и коробки с цветными карандашами.

Хотя три года Ангел исполнилось лишь неделю тому назад, она выбирала наряд и одевалась сама. Обычно предпочитала одноцветную гамму, иногда добавляла шарф, пояс или шапку другого цвета. Но, бывало, смешивала цвета. С первого взгляда вроде бы хаотически, но при внимательном рассмотрении выяснялось, что цвета находятся в гармоничном единстве.

Какое-то время Целестине казалось, что девочка отстаёт в развитии от других детей: позже начала ходить, позже заговорила, медленно увеличивала словарный запас, хотя Целестина каждый день читала ей книжки. Но за последние шесть месяцев Ангел наверстала упущенное: просто она шла дорогой, отличной от тех, что описывались в книгах по воспитанию детей. Первым её словом стала мама, как и положено, но вторым — синий. В три года, когда средний ребёнок называет четыре цвета, Ангел могла назвать одиннадцать, включая белый и чёрный, потому что отличала розовый от красного, а лиловый от синего.

Уолли, доктор Уолтер Липскомб, который выводил Ангел на свет божий и стал её крестным отцом, никогда не волновался из-за того, что девочка медленно развивается, полагая, что у каждого ребёнка свой, индивидуальный темп. И пусть говорил Липскомб со знанием дела, по специальности он был не только хирургом-акушером, но и педиатром, Целестина всё равно волновалась.

Впрочем, волноваться матери всегда умеют. Ангел видела в Целестине именно мать, она ещё не знала и не могла понять, что судьба даровала ей двух матерей: одну — которая родила, и вторую — которая воспитала.

Недавно Уолли протестировал Ангел, и результаты показали, что она не сильна ни в математике, ни в знании языка, зато обладает другими талантами. Там, где дело касалось оценки цвета, распознавания оттенков, пространственного мышления, определения основных геометрических фигур, под каким бы углом они ни находились, она на порядок опережала детей своего возраста. Уолли сказал, что девочка одарена исключительно острым зрительным восприятием и, возможно, покажет себя вундеркиндом, если выберет материнскую стезю.

— Красная Шапочка, — объявила Ангел, разглядывая себя в зеркале.

Целестина застегнула «молнию» сумки.

— Тогда тебе лучше остерегаться большого серого волка.

— Не мне. Пусть остерегается волк, — ответила Ангел.

— Так ты думаешь, что сможешь дать ему пинка?

— Бам! — Ангел наблюдала за своим отражением, давая пинка воображаемому волку.

Целестина достала из стенного шкафа пальто.

— Тебе следовало надеть зелёное, мисс Шапочка. Тогда волк никогда бы не заметил тебя.

— Сегодня я не хочу быть лягушкой.

— Ты и не похожа на лягушку.

— Ты очень красивая, мамочка.

— Спасибо тебе, сладенькая.

— А я красивая?

— Невежливо напрашиваться на комплимент.

— Так я красивая?

— Ослепительная.

— Иногда я в этом не уверена. — Ангел хмурилась, уставившись в зеркало.

— Можешь мне поверить. Второй такой нет.

Целестина присела перед Ангел, завязала тесёмки капюшона под подбородком.

— Мамочка, почему собаки косматые?

— Откуда взялись собаки?

— Я тоже об этом думаю.

— Нет, я о другом. Почему ты вдруг заговорила о собаках?

— Потому что они похожи на волков.

— Да, конечно. Ну, бог сделал их косматыми.

— А почему меня бог не сделал косматой?

— Потому что он не хотел, чтобы ты была собакой. — Завязав тесёмки на бантик, Целестина поднялась. — Вот. Теперь ты выглядишь как «Эм-и-эм».

— Это же конфетка.

— Так ты же у нас сладенькая, не так ли? Снаружи ярко-красная, внутри — молочно-шоколадная, — и Целестина легонько коснулась пальцем светло-коричневого носика девочки.

— Я бы предпочла быть «Мистером Гудбаром»[64].

— Тогда тебе надо было надеть жёлтое.

В холле, общем на две квартиры первого этажа, они встретились с Реной Моллер, пожилой женщиной, которая жила в соседней квартире. Она натирала тёмное дерево двери лимонным маслом. Сие говорило о том, что к обеду миссис Моллер ждала сына с семьёй.

— Я — «Эм-и-эм», — гордо сообщила Ангел соседке, пока Целестина запирала дверь.

Рену отличали весёлый характер, маленький-рост и дородность. Ширину талии, и так составляющей не меньше двух третей роста, оптически увеличивали её любимые цветастые платья. А немецкий акцент в голосе смягчали радостные нотки.

— Madchen lieb[65], мне ты кажешься рождественской свечкой.

— Свечки тают. Я не хочу таять.

— «Эм-и-эм» тоже тают, — предупредила Рена.

— Волки любят конфеты?

— Возможно. О волках я ничего не знаю, liebling[66].

— Вы выглядите как цветочная клумба, миссис Моллер, — переменила тему Ангел.

— Выгляжу, это точно, — согласилась Рена и пухлой рукой оправила плиссированную юбку яркого платья.

— Большая клумба, — добавила девочка.

— Ангел! — ахнула Целестина. Рена рассмеялась:

— Но это правда! Я не просто клумба. Я — целое поле цветов! Так у тебя знаменательный день, Целестина.

— Пожелайте мне удачи, Рена.

— Тебя ждёт огромный успех, полная распродажа. Я гарантирую!

— Будет хорошо, если купят хотя бы одну картину.

— Все! Ты — прекрасная художница. Ни одной не останется. Я знаю.

— С ваших бы уст да до слуха господу.

— Так уже было, и не раз, — заверила её Рена.

На улице Целестина взяла Ангел за руку, и по лесенке они спустились на тротуар.

Жили они в пятиэтажном викторианском доме в престижном районе Пасифик-Хейтс. За несколько лет до того, как Липскомб купил дом, здание капитально отремонтировали, разделив на отдельные квартиры, но полностью сохранив великолепие фасада.

Собственный дом Уолли находился в том же районе, в полутора кварталах, — трёхэтажная жемчужина викторианского стиля. Жил он в нём один.

Сумерки практически перешли в ночь. Над поднимающимся с бухты туманом небо приобрело фиолетовый цвет, а пробивающаяся сквозь него неоновая подсветка превращала сверкающий огнями город в модное кабаре, только-только открывшееся для приёма гостей.

Целестина взглянула на часы и поняла, что безнадёжно опаздывает. Но коротенькие ножки Ангел не позволяли прибавить шагу.

— Куда уходит синева? — спросила девочка.

— Какая синева?

— Небесная.

— Следует за солнцем.

— А куда уходит солнце?

— На Гавайи.

— Почему на Гавайи?

— Там у него дом.

— Почему там?

— Недвижимость там дешевле.

— Я тебе не верю.

— Я лгу?

— Нет. Разыгрываешь меня.

Они подошли к перекрёстку, пересекли мостовую. Вырывавшийся изо рта воздух превращался в пар. Пар этот Ангел называла дыхательным призраком.

— Сегодня вечером веди себя, как полагается, — наказала ей Целестина.

— Я остаюсь с дядей Уолли?

— С миссис Орнуолл.

— Почему она живёт с дядей Уолли?

— Ты знаешь. Она его домоправительница.

— Почему ты не живёшь с дядей Уолли?

— Я же не его домоправительница, так?

— Разве дядя Уолли не останется дома?

— Только на короткое время. Потом поедет в галерею, а после окончания вернисажа мы вместе поужинаем.

— Вы будете есть сыр?

— Возможно.

— Вы будете есть курицу?

— Почему тебя волнует, что мы будем есть?

— Я бы тоже поела сыру.

— Я попрошу миссис Орнуолл сделать тебе, если ты захочешь, сандвич с сыром.

— Посмотри на наши тени. Они то впереди, то сзади.

— Потому что мы проходим мимо фонарей.

— Должно быть, они очень грязные.

— Фонари?

— Наши тени. Они всегда на земле.

— Я уверена, что они очень грязные.

— Тогда куда уходит чернота?

— Какая чернота?

— Чёрное небо. Утром. Куда оно уходит, мама?

— Не имею понятия.

— Я думала, ты знаешь все.

— Раньше знала. — Целестина вздохнула. — А сейчас у меня совсем плохо с головой.

— Поешь сыра.

— Вроде бы с сыром мы все решили.

— Сыр полезен для мозга.

— Сыр? Кто тебе это сказал?

— Сырный дядя в телевизоре.

— Нельзя верить всему, что ты видишь в телевизоре, сладенькая.

— Капитан Кенгуру[67] не лжёт.

— Нет, не лжёт. Но капитан Кенгуру — не сырный дядя.

До дома Уолли оставалось ещё полквартала. Он стоял на тротуаре, болтал с водителем такси. Заказанная машина уже прибыла.

— Давай поспешим, сладенькая.

— Они знают друг друга?

— Дядя Уолли и таксист? Не думаю.

— Нет. Капитан Кенгуру и сырный дядя.