Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро

— Не знаю, что будут пить твои друзья, — пояснил Макс, проделав ту же операцию со своим бокалом. — По крайней мере, ни разу не видел, чтобы они пили перно.

— Ничего не будут, — сказал Барбареско, тоже присаживаясь к столу.

Макс наслаждался крепким и сладким анисовым вкусом. Второй итальянец, Тиньянелло, остался на ногах и озирался по сторонам с обычным своим меланхолически-недоверчивым видом. Потом, повинуясь безмолвному приказу, отошел от стола и двинулся к газетному киоску, откуда, как понял Макс, мог незаметно держать под наблюдением всю площадь.

Он снова оглядел высокого и тощего человека с длинным носом и большими, очень глубоко сидящими глазами. Постарел с прошлой нашей встречи, подумал Макс. Но улыбка все та же.

— Говорят, ты фашистом заделался, Энрико, — сказал он мягко.

— Надо же куда-то подаваться, в наши-то времена.

Мауро Барбареско чуть откинулся назад, словно показывая: он не вполне уверен, что ему понравится этот разговор.

— Давайте к делу, — сказал он.

Макс и Энрико продолжали потягивать перно, глядя друг на друга. Перед последним глотком итальянец чуть приподнял свой бокал, как бы показывая, что пьет за здоровье соседа. Макс сделал то же самое.

— Если не возражаешь, — сказал он, — опустим насчет лет, зим и сколько воды утекло и про то, что годы никого не щадят.

— Согласен, — кивнул Энрико.

— Что поделываешь теперь? И как поживаешь?

— Недурно поживаю. Я сейчас при должности. В Турине. Служащий пьемонтской администрации.

— Политикой решил заняться?

Энрико театрально изобразил обиду:

— Хорошего же ты мнения обо мне! Общественной безопасностью!

— Ах, вот даже как?

Макс улыбнулся, представив себе Фоссатаро в кабинете. Это называется «пустили козла в огород». В последний раз они виделись три года назад, когда вместе проворачивали операцию, проходившую в два этапа: первый — на вилле в окрестностях Флоренции, второй — в апартаментах отеля «Эксельсиор»; Макс обеспечивал предварительное обольщение в отеле, на долю Энрико достались ночные технические работы на вилле. Тогда-то они видели в Арно, как отряды чернорубашечников с пением «Джовинеццы»[50] маршируют по площади Всех Святых после того, как забили до смерти нескольких несчастных.

— Сейф фирмы «Шютцлинг», — сказал он. — Девятьсот тринадцатого года выпуска.

— Да, мне уж сказали: стильный корпус под дерево, с фальшивыми накладками на замки… Помнишь дом на улице Риволи? Ну, где жила та рыжая англичанка, которую ты повел ужинать к «Прокопу»?

— Помню. Но тогда скобяными работами занимался ты. А я — прекрасной дамой.

— Верен себе. Вечно искал путей полегче.

— Ну, уж говорить, какие пути ты ищешь и находишь, было бы нелепо с моей стороны. Сейчас особенно.

Энрико вновь приоткрыл зубы в улыбке. Темные запавшие глаза, казалось, просили о понимании.

— Я говорю всего лишь, что сейфы эти — пустячные. — Он вытащил из кармана несколько рисунков, сделанных под копирку. — Вот я принес кое-какие чертежики. Ты быстро разберешься, что к чему… Работать собираешься днем или ночью?

— Ночью.

— Сколько времени будет в твоем распоряжении?

— Немного. Чем скорей управлюсь, тем лучше.

— Дрель можно будет применить?

— Нет. Никаких инструментов. В доме будут люди.

Энрико Фоссатаро собрал лоб морщинами.

— Потребуется тебе час самое малое. Помнишь сейф «Панцер» в Праге? Мы с тобой от него чуть не спятили тогда.

Макс улыбнулся. Сентябрь тридцать второго. Полночи он потел в кровати одной дамы, пока она наконец не уснула. А на первом этаже Фоссатаро, подсвечивая себе фонариком, бесшумно колдовал над сейфом в кабинете мужа, бывшего в отъезде.

— Еще бы не помнить.

— Я принес тебе список возможных комбинаций для этой модели — глядишь, они сберегут твое время и силы. — Фоссатаро поднял с полу саквояж и протянул его Максу. — И еще набор отмычек: сто тридцать ключей фабричной штамповки.

— Ого… — Едва не уронив саквояж, оказавшийся очень тяжелым, Макс поставил его себе под ноги. — Как это тебе удалось?

— Ты ахнешь, узнав, какие возможности открываются в Италии перед государственным служащим.

Макс вытащил из кармана черепаховый портсигар, положил на стол. Энрико проворно открыл его и сунул в рот сигарету.

— Хорошо выглядишь… — Он мотнул головой в сторону Барбареско, следившего за беседой в полном молчании. — Мой друг Мауро говорит, дела у тебя идут отлично.

— Грех жаловаться, — сказал Макс и, перегнувшись через стол, дал прикурить. — Вот я до самых недавних пор и не жаловался.

— В сложное время мы живем, друг мой, в сложное время.

— И не говори.

Фоссатаро затянулся раза два и, явно довольный качеством табака, одобрительно оглядел сигарету.

— Хорошие ребята, — он показал на Тиньянелло, остававшегося у газетного киоска, и, не прерывая движения руки, на Барбареско. — Разумеется, они могут быть опасны. Ну а где ты видел других? Этого грустного terrone[51] я знаю не очень близко, а вот с Мауро были у нас некогда дела по службе. Верно я говорю?

Тот не ответил. Сняв шляпу, провел ладонью по голому смуглому черепу. Всем видом своим итальянец показывал: вся эта болтовня его утомила, и поскорее бы уж она кончилась. Макс подумал, что и он, и его товарищ всегда выглядели усталыми. Может быть, это характерная черта итальянских шпионов? А их английские, французские или германские коллеги делают свою работу более рьяно? Похоже, что да. Вера, как говорится, горами движет. Есть профессии, где без нее никак не обойтись.

— Потому-то ко мне и обратились, когда всплыло твое имя и тебя предложили в качестве исполнителя, — продолжал Фоссатаро. — Я сказал, что ты отличный малый и большой любитель женщин. Что как никто умеешь носить костюм и заткнешь за пояс профессиональных танцовщиков. Еще добавил, что будь у меня такая смазливая рожа и такой дар убалтывать, я лично давным-давно бы завязал и законопослушно водил бы на поводке пуделька какой-нибудь миллионерши.

— Ну, это ты, пожалуй, хватил через край, — улыбнулся Макс.

— Может быть, не спорю. Но ты войди в мое положение… Долг перед Отчизной и всякое такое… Credere, obbedire, combattere…[52]

Возникшую паузу Фоссатаро заполнил безупречно ровным колечком дыма.

— Полагаю, ты знаешь или хоть догадываешься, что Мауро зовут не Барбареско.

Макс перевел глаза на упомянутую персону, слушавшую их с непроницаемым видом.

— Не все ли равно, как меня зовут, — разомкнул наконец уста итальянец.

— Это верно, — справедливости ради должен был признать Макс.

Фоссатаро выдул еще одно колечко, но на этот раз получилось похуже.

— Мы живем в сложной стране, — заметил он. — Но у нее есть одно достоинство, и состоит оно в том, что мы, итальянцы, всегда найдем способ между собой договориться. Так было до Муссолини, так осталось при нем, так будет и без него, если когда-нибудь такое случится.

Барбареско оставался по-прежнему бесстрастен, и Макс, вернувшись к сопоставлениям, принялся воображать, как бы вели этот разговор агенты разных разведок: британца наверняка обуяло бы патриотическое негодование, немец воззрился бы на собеседников с растерянным презрением, а испанец после того, как признал за Фоссатаро полную правоту, сейчас же побежал бы доносить на него, чтобы заслужить похвалу начальства, или потому, что позавидовал бы его галстуку. Он снова открыл портсигар и протянул его Барбареско, но тот молча покачал головой. Тиньянелло меж тем с газетой в руках уселся на деревянную скамейку — притомился, наверно, стоять.

— Ты завязал правильные знакомства, Макс, — сказал Фоссатаро. — Если все пойдет хорошо, появятся у тебя новые друзья. Правильные ребята. Надо ведь и о будущем думать.

— И брать пример с тебя.

Макс произнес это как бы мимоходом, между прочим, пока прикуривал, но Фоссатаро ответил внимательным и пристальным взглядом. Четыре секунды спустя губы итальянца тронула меланхолическая улыбка человека, кто совершенно непреложно убежден в неисправимом тупоумии рода человеческого.

— Я уже старею, друг мой. А мир, который мы с тобой знали и который кормил нас, обречен. И если грянет новая европейская война, она сметет все. Согласен?

— Согласен.

— Тогда поставь себя на мое место. Мне пятьдесят два года — многовато, чтобы по-прежнему курочить замки и шарить впотьмах по чужим квартирам… А семь лет, не забудь, я провел по тюрьмам. Я вдовец с двумя незамужними дочками. Что еще заставит проникнуться патриотизмом… Вскинуть руку на римский манер, приветствуя того, кто впереди. У Италии есть будущее. Мы — на стороне добра. У нас есть работа, идет строительство жилья и стадионов, а коммунистов мы угостим касторкой и пинком под зад! — После этих слов Фоссатаро, снимая пафос высказывания, подмигнул Барбареско, сидевшему с прежним невозмутимым видом. — Ну и потом хорошо хотя бы для разнообразия сыграть на стороне карабинеров.

Постукивая высокими каблуками, в сторону улицы Сентраль прошли две дамы — шляпки, сумки, узкие юбки. Одна была очень хороша собой и на миг встретилась глазами с Максом. Фоссатаро провожал их взглядом, пока обе не скрылись за углом. «Делаешь дело — с бабами не путайся и одно с другим не путай!» — сколько раз в прошлые времена Макс слышал от него этот каламбур. Если только это было не на пользу дела.

— Помнишь Биарриц? — спросил итальянец. — Отель «Мирамар»?

Он улыбался, погрузившись в воспоминания. И от улыбки лицо помолодело и ожили глубоко запавшие глаза.

— Сколько лет назад это было? Пять?

Макс кивнул. Довольное лицо итальянца вызвало в памяти деревянные мостки над морем, прибрежные бары с вылощенными гарсонами, дам в обтягивающих пижамах с широченными брюками, голые загорелые спины, знакомые лица, вечеринки с киноактерами, певцами, бизнесменами. Подобно Каннам и Довилю, летний Биарриц был первоклассным местом для охоты и сулил богатую добычу тому, кто умел выследить ее и загнать.

— Тот актер с невестой… — напомнил Фоссатаро, продолжая улыбаться.

И рассказал Барбареско о том, как летом тридцать третьего они с Максом провернули очень тонкое и деликатное дело с киноактрисой по имени Лили Дамита, которой Макс, познакомившийся с ней на партии в гольф, посвятил три утра на пляже, три вечера в баре и три ночи на балу. И вот в решающий миг, когда он уже собирался увести ее на танцы в отель «Мирамар», дав Фоссатаро возможность пробраться на виллу и забрать деньги и драгоценности тысяч на пятнадцать долларов, в дверях отеля совершенно неожиданно возник жених Лили, известный голливудский актер, раньше срока окончивший съемки. На руку Макса сыграли два благоприятных обстоятельства. Во-первых, ревнивый бойфренд по пути в отель сильно перебрал, так что уже не очень твердо стоял на ногах, когда его возлюбленная вылезла из такси с неизвестным господином: его шатало, и удар, направленный в челюсть элегантному соблазнителю, цели не достиг. Во-вторых, Энрико Фоссатаро, готовый отправиться на потрошение виллы, находился за рулем прокатной машины метрах в десяти от места действия. Увидев, что происходит, он подоспел на выручку и, покуда Лили Дамита верещала и кудахтала, как курочка, на глазах у которой режут ее петушка, вдвоем с Максом методично и спокойно дал американцу взбучку (причем швейцары, коридорные и прочая отельная челядь взирала на это с удовольствием — крепко пивший актер популярностью не пользовался), отколотив его на все пятнадцать тысяч, только что уплывших у них из рук.

— А знаешь, кто это был? — спросил Фоссатаро, обращаясь к Барбареско, слушавшему теперь с явным интересом. — Ни больше, ни меньше, Эррол Флинн![53] — и расхохотался, хлопнув Макса по плечу. — Представь, мы с этим вот субъектом набили морду самому капитану Бладу!

— Знаешь, что такое книжка, Макс? В шахматах? Не какая попало, а книжка?

Они идут в парке, окружающем отель «Виттория», по боковой аллее, которая тянется на манер туннеля под кронами деревьев, и яростное солнце, пробиваясь сквозь листву, кладет на землю пятна света. За крышами густо увитых плющом беседок видны реющие над утесами Сорренто чайки.

— Это нечто вроде архива, — продолжает Меча Инсунса. — Туда заносятся все партии и их разбор. Ведь за каждым ходом стоят сотни часов размышлений, принятых и отвергнутых вариантов, анализ, сделанный самим игроком или его командой. Гроссмейстер помнит наизусть тысячи ходов, комбинаций и ловушек, созданных его предшественниками или соперниками… И все это систематизируется и становится рабочим материалом.

— Нечто вроде рабочего дневника?

— Вот именно.

Они не спеша возвращаются в отель. Над клумбами кое-где вьются пчелы. Чем дальше Меча и Макс углубляются в парк, тем тише становится гул машин с площади Тассо.

— Игрок не может разъезжать по свету и выступать без своего личного архива. Причем такого, который удобно возить с места на место. Книжка гроссмейстера заключает в себе всю его жизнь — дебюты, варианты, разбор действий соперников, анализ позиций… У Хорхе это — восемь толстых, переплетенных в кожу тетрадей, заполненных его записями за последние семь лет.

Они останавливаются у розария, где изразцовая скамья по периметру окружает стол, густо засыпанный сухими листьями. Без этой книги, продолжает Меча, ставя сумку на стол и садясь, игрок беззащитен. Как бы ни была у него развита память, запомнить все человек не в состоянии. В записях Хорхе содержится то, без чего ему трудно будет противостоять Соколову, — там плоды многолетнего труда.

— Представь себе, что русского будет очень беспокоить королевский гамбит, где все строится на жертве пешки. И что Хорхе, который никогда не пользовался им до сих пор, применит его на чемпионате мира в Дублине.

Макс стоит перед ней и слушает очень внимательно.

— И все это есть в книжке?

— Разумеется. Теперь представь, какая катастрофа будет, если книжка окажется в руках Соколова. Столько трудов впустую! Все его секреты известны сопернику.

— А нельзя восстановить?

— Для этого понадобится вторая жизнь. Не говоря уж о том, какой это тяжелый психологический удар — узнать, что твоими планами, твоими мыслями завладели враги.

Она смотрит куда-то за спину Макса, и тот оборачивается, прослеживая направление ее взгляда. Корпус, где поселилась советская команда, стоит совсем рядом — не дальше тридцати шагов.

— Да неужели Ирина передала записи Соколову?

— К счастью, нет. Случись такое, Хорхе оказался бы безоружен — и здесь, и в Дублине. Нет, я о другом…

Краткая пауза. Золотистые глаза — они чуть светлее, чем проникающие через листву лучи, — приковывают его к месту.

— И тут выходишь ты… — произносит Меча.

Произносит с чуть заметной и странноватой улыбкой. Значение ее непостижимо. Макс поднимает руку, словно призывая к тишине, когда хотят вслушаться в неясный звук или музыкальную ноту.

— Боюсь, что…

Он осекается на непроизнесенном слове и обрывает фразу не в силах продолжить. Но Меча подходит вплотную, нетерпеливо открывает сумочку и роется там.

— Я хочу, чтобы ты раздобыл для Хорхе записи Соколова.

Макс смотрит на нее разинув рот — в буквальном смысле.

— Не понимаю…

— Я объясню, раз не понимаешь. — Она достает наконец из сумки пачку «Муратти», вытаскивает сигарету. — Надо украсть у Соколова книгу его дебютов и ловушек.

Она произносит это с чрезвычайным спокойствием. Макс машинально сует руку в карман, но в ошеломлении так и не вынимает оттуда зажигалку.

— И как же я, интересно знать, это сделаю?

— Влезешь к нему в номер и заберешь.

— Вот так вот просто?

— Без затей.

Жужжание пчел громче и ближе. Макс, не обращая на него внимания, неотрывно смотрит на Мечу. Испытывая неожиданное желание присесть.

— Почему я?

— Потому что проделывал такие вещи раньше.

— Никогда я не крал у русских шахматные записи.

— Зато крал многое другое. — Нашарив в кармане коробок спичек, она прикуривает сама. — Кое-что и у меня тоже. — И, выпустив дым, добавляет: — Ты был жиголо и вор.

— Так ведь «был».

— Но как это делается, наверно, не забыл. Вспомни виллу в Ницце.

— Что за чушь… С тех пор прошло почти тридцать лет.

Женщина молчит. Курит и смотрит на него очень спокойно — с таким видом, будто все уже сказала и теперь от нее ничего уже не зависит. Да она просто развлекается, не без внезапного испуга думает Макс. Ее забавляют и ситуация, и моя растерянность. Но, оказывается, все это не шутка.

— И ты хочешь, чтобы я пробрался в резиденцию советской команды, нашел записи Соколова и отдал их тебе? Как я это сделаю? Скажи мне, бога ради, как ты это себе представляешь?

— У тебя есть и опыт, и полезные знакомства. Пусти их в ход.

— Да ты взгляни на меня! — Словно для того, чтобы ей было видней, он наклоняется так, что лица их соприкасаются. — Я не тот, кто остался у тебя в памяти. Не тот, кто был в Буэнос-Айресе. И не тот, кто в Ницце. Теперь мне…

— Есть что терять? — Она смотрит на него будто из невозможной дали, холодно и презрительно. — Ты это хотел сказать?

— Уже довольно давно я избегаю дел, связанных с риском определенного рода. И живу здесь спокойно, не ожидая неприятностей от полиции. Я отошел от дел. Устранился. Совсем.

Он резко поднимается, делает несколько шагов по беседке, враждебно поглядывая на охристые стены резиденции, — внезапно они кажутся ему зловещими.

— Да и потом, мне уже не по возрасту подобные эскапады, — с непритворным унынием добавляет он. — И силы уже не те, и духа не хватает.

Он оборачивается к Мече. Она все так же невозмутимо сидит и курит, и смотрит на него.

— Почему я должен это сделать?! — настойчиво спрашивает он. — Ответь, почему? Чего ради я должен так рисковать — в мои-то годы?

Меча размыкает плотно сомкнутые губы, собираясь что-то сказать, но не издает ни звука. И еще несколько секунд сидит неподвижно, с дымящейся меж пальцев сигаретой, изучающе глядя на Макса. И наконец, резким движением раздавив окурок о мраморный стол, с таким бесконечным презрением и гневом, словно вдруг прорвалась давно сдерживаемая ярость, говорит:

— Дурак! Потому что он — твой сын.

Чтобы увидеть ее, он отправился в Антиб, оправдывая свой порыв тем, что надо принять меры предосторожности. Опасно, сказал он себе, опасно оставлять ее без присмотра на столько дней. Обмолвится у Сусанны Ферриоль, разоткровенничается с ней — и поставит его под удар. Выяснить адрес труда не составило. Один телефонный звонок Асе Шварценберг — и вот, спустя двое суток после встречи с Мечей Инсунсой, он вылез из такси у ворот обсаженной лаврами, акациями и мимозами виллы в окрестностях Ла-Гаруп. По мощеной дорожке пересек сад, где стоял двухместный «Ситроен», и под кронами кипарисов, особенно четко выделявшихся на безмятежно-сияющем небе, подошел к дому на небольшом, но крутом возвышении — к бунгало с просторной террасой и застекленной верандой с огромными полукруглыми окнами, выходившими в сад и на залив.

Меча Инсунса не удивилась, увидев Макса. И — после того как горничная, открыв ему дверь, молча удалилась — приняла его с обескураживающей непринужденностью. На ней была стянутая в талии японская шелковая пижама, делавшая фигуру еще стройней и слегка обрисовывавшая бедра. Приход гостя застал хозяйку за поливанием цветов во внутреннем дворе, и потому ее босые ноги оставляли влажные следы на черно-белых плитах. Она повела Макса в гостиную в стиле «кемпинг», произведшем в последние годы на Ривьере настоящий фурор, — складные кресла, убирающиеся в стены столы, встроенные шкафы, стекло и хромированный металл и на голых белых стенах — две-три картины, — удивительно подходящем к этому красивому дому, обставленному скупо, просто и с той безыскусностью, которая приобретается только за очень большие деньги. Меча наполнила его бокал; они курили, говорили о пустяках, будто заранее условившись вести себя так вежливо и любезно, как если бы недавние встреча и прощание после ужина у Сюзи Ферриоль прошли самым обычным образом: обсуждали аренду виллы на то время, что продлится смута в Испании, и где лучше всего провести зиму, и мистраль, благодаря которому небо оставалось синим и ясным. Потом, когда общие темы иссякли и легкая, ни к чему не обязывающая беседа сделалась затруднительной, Макс предложил пообедать где-нибудь по соседству, в Жуан-ле-Пен или в «Эден Рок». Меча ответила на это предложение довольно продолжительным молчанием, потом тихо и задумчиво повторила последнее слово и наконец сказала, чтобы Макс сам налил себе чего-нибудь, пока она будет переодеваться. Есть мне не хочется, добавила она. Но отчего бы не прогуляться.

И вот теперь они прогуливались между соснами, росшими на песке, между скалистыми валунами на залитом полдневным солнцем берегу, обрывавшемся в бирюзовый залив и тянувшемся до древних стен Антиба. Меча сменила пижаму наподобие матросского костюма — черные брюки и полосатая сине-белая блуза, — надела темные очки, закрывшие лишь чуть подведенные веки, и ее сандалии ступали по гравию дорожки рядом с грубыми коричневыми башмаками Макса, который снял шляпу, скинул пиджак, перекинул его через руку и на два оборота завернул рукава накрахмаленной сорочки, обнажив загорелые запястья.

— Ты еще танцуешь танго, Макс?

— Иногда.

— И «Старую гвардию» тоже? Думаю, ты все так же хорош.

Он отвел глаза:

— Я ведь теперь не тот.

— Хочешь сказать, ты не этим зарабатываешь себе на жизнь?

Макс предпочел не отвечать. Он думал о том, как впервые в танцевальном салоне лайнера двигалось ее тело в его руках. О солнце, освещавшем ее стройное тело в пансионе на проспекте Адмирала Брауна. О ее губах и бесстыдно неистовом языке — когда в заведении Марго она оттолкнула танцовщицу и оказалась на ее месте. О гнусном смехе Армандо де Троэйе, когда под его мутным, осоловелым от спиртного и наркотика взглядом они жадно и безудержно предавались любви в номере отеля. И еще о том, сколько сотен раз за девять лет, пролетевших с той поры, он вспоминал это, стоило лишь вживую или по радио зазвучать какой-нибудь мелодии де Троэйе. А «Старую гвардию» он танцевал в последний раз пять недель назад в каннском «Карлтоне» с дочерью германского «стального короля», — это танго преследовало Макса, где бы тот ни оказывался, и неизменно вызывало у него в душе ощущение гнетущей пустоты, нехватки, потери и лютую, физически острую тоску по телу Мечи Инсунсы. По ее широко открытым медовым глазам, оказывавшимся совсем близко и будто окаменевшим от наслаждения. По сладостной теплой влажной плоти, которую он так напряженно вспоминал и которая вдруг, в силу странного стечения обстоятельств, снова оказалась совсем рядом, так неожиданно близко.

— Расскажи о себе, — сказала Меча.

— О чем именно?

— Об этом, — она сделала движение, как бы очерчивая его. — О том, чего достиг за эти годы.

Макс осторожно, стараясь обходиться без преувеличений и несообразностей, начал рассказывать. Он искусно смешивал правду и вымысел, ловко вплетал в сюжет забавные происшествия и анекдотические случаи, скрывавшие неприглядные подробности его жизни. С присущей ему легкостью он приспосабливал подлинную историю своей жизни к биографии персонажа, которого изображал, — удачливого и богатого дельца, светского человека, пассажира первого класса спальных вагонов и трансатлантических лайнеров, постояльца фешенебельных отелей в Европе и Латинской Америке, обретшего утонченность и лоск под воздействием времени и общения с людьми особого сорта. Говорил, не задумываясь о том, верит ему Меча или нет, но в любом случае сумел даже не намекнуть на тайную сторону своей деятельности, ловко обойти последствия, к которым иногда приводили его истинные занятия, — словом не обмолвиться о кратчайшей отсидке в гаванской тюрьме, о не получивших развития неприятностях с краковской полицией, возникших после того, как покончила с собой сестра одного тамошнего меховщика, о пуле, по счастью, просвистевшей мимо уха, когда он выходил из подпольного берлинского казино после не вполне чистой игры. Не упомянул он ни о деньгах, с одинаковой легкостью заработанных и потраченных, ни о сбережениях, которые держал на всякий непредвиденный случай в Монте-Карло, ни о давнем и полезном знакомстве с потрошителем сейфов Энрико Фоссатаро. Ни, разумеется, о супружеской чете профессиональных воров, с которыми свела его судьба осенью тридцать первого года в Биаррице, в баре «Шамбр д’Амур», о недолгой совместной работе и о разрыве после того, как жена — меланхолическая англичанка по имени Эдит Кейси, сделавшая своей профессией облапошивание кредитоспособных холостяков, — на собственный страх и риск и несколько расширив рамки делового сотрудничества, сблизилась с Максом, разумеется, втайне от мужа — столь же утонченного, сколь и брутального шотландца, представлявшегося то как МакГилл, то как МакДональд, — чья более или менее оправданная ревность через год и разрушила этот взаимовыгодный союз. Перед расставанием произошла неприятная сцена: к удивлению супругов, всегда считавших Макса юношей миролюбивым и безобидным, тому пришлось припомнить кое-что из усвоенного в Африке во время службы в Иностранном легионе — и МакГилл, или МакДональд, или как его там звали по-настоящему, с расквашенным носом растянулся на ковре в номере довильского отеля «Гольф», а Макс, сопровождаемый криками и бранью Эдит Кейси, ушел оттуда, а заодно и из их жизни.

— А ты?

— О-о… Я…

Меча Инсунса слушала его рассказ молча и внимательно. Теперь, после его вопроса по ее лицу скользнула уклончиво-неопределенная усмешка.

— Большой свет… Так ведь, кажется, пишут в иллюстрированных журналах?

Максу очень захотелось протянуть руку и снять с нее очки, чтобы увидеть выражение глаз, но он не осмелился.

— Никогда не мог понять, как это твой муж…

Он осекся, но Меча не переспросила. Темные стекла уставились на него с безмолвным вопросом — она ждала продолжения.

— Этот ваш стиль… — начал было он и вновь замялся в смущении. — Не знаю, как сказать… Ты и он.

— И третьи лица?

Повисло молчание. Надолго. Слышался только треск цикад.

— В Буэнос-Айресе ведь это было не в первый раз… — наконец продолжила Меча. — И не в последний. Армандо по-своему смотрел на жизнь. И на отношения мужчины и женщины.

— Да, по-своему… Весьма своеобразно.

Она рассмеялась, но совсем невесело. И сухо. Потом, словно демонстрируя удивление, вскинула руки.

— Вот уж не думала, что ты такой пуританин, Макс… В Буэнос-Айресе мне бы и в голову такое не пришло…

Она что-то чертила носком туфли по песку. Похоже на сердце, подумал Макс. Но когда появилась пронзающая его стрела, Меча поспешно затерла рисунок.

— Поначалу это была игра. Провокация. Вызов хорошему воспитанию и морали. Потом стало частью всего остального.

Она сделала несколько шагов к берегу, ступая между мотками водорослей, остановилась так, что силуэт впечатался в слепящую бирюзу воды.

— Так повелось с самого начала… Уже наутро после первой брачной ночи Армандо захотел, чтобы горничная, когда принесет в номер завтрак, застала нас голыми в постели. Не просто голыми и не просто в постели, как ты понимаешь… Мы хохотали как сумасшедшие.

Макс, ослепленный солнечным сиянием, силился разглядеть ее против света и приложил ладонь козырьком ко лбу. Но выражение лица по-прежнему ускользало. Он видел только контур фигуры на сверкающем фоне залива. Меча меж тем продолжала рассказывать монотонно и почти безразлично:

— Как-то раз после ужина мы поехали домой. С нами был наш приятель, итальянский музыкант — очень славный, кудрявый… с томной повадкой. Д’Амброзио, если не путаю… и Армандо все устроил так, что мы занялись сексом прямо у него на глазах. И он ушел не сразу, а сначала долго и внимательно наблюдал за нами с улыбкой и странным блеском в глазах. Тут сказалась его особая склонность к математическому изяществу.

— И тебе всегда это… доставляло удовольствие?

— Нет, не всегда. Особенно поначалу… Мне было очень нелегко забыть вот так, сразу, все, что было привито мне моим католическим воспитанием, так свято заботящимся об условностях и приличиях. Но Армандо особенно нравилось выходить за рамки дозволенного.

У Макса язык присох к нёбу. Солнце палило нещадно, отчаянно хотелось пить. Кроме того, он чувствовал почти физическую дурноту. До такой степени, что потянуло присесть прямо на землю, не боясь выпачкать брюки. Он пожалел, что оставил шляпу на вилле, хоть и понимал, что мутит его не от солнца и не от жары.

— Я была очень молода, — добавила Меча. — И чувствовала себя примерно как актриса, которая выходит на сцену и ждет признания, и надеется услышать аплодисменты.

— Ты была влюблена. Это многое объясняет.

— Да… Наверное, в ту пору я его любила. Сильно любила.

Произнося это, она раздумчиво склонила голову набок. Потом оглянулась по сторонам, словно подыскивала слова или образ. Или, быть может, объяснение. И вот наконец, словно отчаявшись найти, с насмешливым смирением махнула рукой.

— И не сразу поняла, что речь-то идет не только об Армандо, но и обо мне. О темных закоулках моей собственной души. Иначе бы я ни за что не зашла так далеко. Даже чтобы доставить ему удовольствие… Однажды в Берлине он заставил меня развлекаться с двумя юными кельнерами в баре на Тауэнциенштрассе… В тот вечер он даже не прикоснулся ко мне, хотя обычно приходил после того, как отваливались остальные. А тогда всего лишь сидел, курил и смотрел все до конца. И тогда вот я впервые получила настоящее наслаждение от того, что за мной наблюдают.

Она рассказывает это так монотонно, как будто читает фармацевтический проспект, подумал Макс. Тем не менее ее явно интересовало, какое впечатление производит на него услышанное. Опять это ее холодное любопытство, понял он с удивлением. Любознательность естествоиспытателя или инженера. Контраст между этим и его собственными ощущениями был так же разителен, как и неистовый солнечный свет, против которого выделялся лишь черный контур ее фигуры. И Макс скорее со страхом, чем с удивлением, понял, что ревнует. Чувство это было для него новым, неведомым, непривычным. Нежданное неудовлетворенное желание. Звериная ярость.

— Армандо наставлял меня, — продолжала она все так же ровно. — Со свойственным ему методичным терпением учил использовать для секса неограниченные возможности разума. Физическая сторона, повторял он, это всего лишь его часть. Необходимое и неизбежное воплощение всего прочего. Вопрос гармонии.

На миг они остановились. Вернулись на утоптанную тропинку, вившуюся между пляжем и соснами, и Меча, снимая сандалии, чтобы вытряхнуть из них песок, очень естественно оперлась о плечо Макса.

— Потом я засыпала, а он уходил к себе в студию, где стоял его рояль, и до рассвета работал. И мое восхищение им только усиливалось.

Он сумел все-таки пошевелить неподатливым языком:

— А ты продолжаешь использовать разум?

Голос его звучал хрипловато. Во рту было так сухо, что трудно было произносить слова.

— Почему ты спрашиваешь?

— Твоего мужа нет здесь, — он широко повел рукой, как бы обводя залив, Антиб и весь прочий мир. — И вернется он, боюсь, не скоро. Вместе со своим математическим изяществом…

Меча смотрела на него пристально, враждебно угадывая то, что он подразумевал:

— Хочешь знать, сплю ли я с другими мужчинами? Или с женщинами? Покуда его нет? Да. Да, Макс.

Зачем я здесь? — удивляясь самому себе, подумал он. Под этим солнцем, от которого мутится ум? От которого жухнут мысли и сохнет во рту?

— Да, — повторила она. — Иногда.

Она снова остановилась, и силуэт ее возник на слепящем фоне залива. Легкий ветерок трепал ее волосы, летавшие вокруг посмуглевших на ривьерском солнце лица и шеи.

— Как Армандо, — добавила она мрачно. — И как ты.

В черных стеклах ее очков отражались зелень сосновых крон, берег, обрамленный бирюзовой синью. Макс медленно рассматривал ее, останавливаясь взглядом на линии плеч и торса под полосатой майкой-тельняшкой с темными пятнышками пота под мышками. Она стала еще красивей, чем в Буэнос-Айресе, заключил он едва ли не с отчаянием. Красива до такой степени, что это казалось нереальным. Ей должно быть сейчас тридцать два года — идеальный женский возраст, пора зрелого расцвета. Меча Инсунса принадлежала к той категории кажущихся недостижимыми женщин, о которых так страстно мечтается в матросских кубриках и во фронтовых траншеях. Тысячелетиями мужчины воевали, жгли и убивали ради обладания такими, как она.

— Здесь неподалеку есть одно место, — сказала она вдруг. — Пансион «Семафор»… Рядом с маяком.

Он поглядел на нее — и поначалу не без растерянности. Меча показывала туда, где за белой виллой, окруженной пальмами и пиниями, уходила влево и исчезала среди сосен дорожка.

— Заведение очень дешевое, для туристов. Там на веранде — маленький ресторанчик под магнолиями. И сдают номера.

Макс был человек закаленный. Характер и житейские обстоятельства сделали его таким, каким он был сейчас. И сейчас, когда он неподвижно стоял перед Мечей, эта закалка помогла ему унять дрожь в коленях и не разомкнуть плотно сжатые губы. Чтобы ненароком, неуместным словом или жестом не оборвать тоненькую ниточку, на которой висело все.

— Хочу тебя, — подвела итог Меча, прерывая паузу. — И хочу сейчас.

— Почему? — выговорил он наконец.

— Потому что за эти девять лет ты довольно часто являлся мне, когда я, что называется, включала голову.

— Несмотря на…

— Ни на что не смотря, — улыбнулась она. — Даже и на жемчужное колье.

— Ты бывала прежде в этом пансионе?

— Сколько лишних вопросов!.. Лишних и глупых.

Она протянула руку, дотронулась до его пересохших губ. В этом нежном прикосновении было предвестие и обещание.

— Конечно, бывала, — ответила она через секунду. — И снимала номер с большим зеркалом на стене. Отличный обзор.

Жалюзи были сделаны из горизонтальных деревянных реек, неплотно пригнанных друг к другу. И, проникая сквозь эти щели, лучи послеполуденного солнца расчерчивали полосами света и тени кровать и тело спящей. Лежавший рядом Макс осторожно, стараясь не разбудить, повернул голову, стал рассматривать вблизи ее лицо, пересеченное полосой луча, приоткрытый рот и ритмично подрагивавшие в такт легкому дыханию ноздри, груди с темными кружками вокруг сосков, покрытые бисеринками блестящей под солнцем испарины. Шелковистую гладкость живота, расходящиеся надвое бедра и скрытое меж ними лоно, которое еще сочилось влагой на простыню, пропитавшуюся за эти часы смешанным запахом нежного пота и спермы.

Чуть приподняв голову с подушки, Макс перевел глаза дальше, рассматривая два неподвижных тела в зеркале на стене — большом и потускнелом от времени и отсутствия должного ухода, как и весь этот номер с его убогой обстановкой, со шкафом, биде, рукомойником, запыленной люстрой и перекрученными проводами, фарфоровыми изоляторами, прикрепленными к стене, на которой выцветший туристический плакат вяло заманивал в Вильфранш. Номер был из тех, что предназначены специально для коммивояжеров, беглецов от правосудия, самоубийц и бездомных любовников. Все это угнетающе подействовало бы на Макса, отлично помнившего подобные обиталища, куда попадают не по прихоти, а по необходимости, если бы рядом не спала эта женщина, если бы сквозь щели в жалюзи не пробивались солнечные лучи. А Меча, едва переступив порог пансиона, казалась вполне довольна и номером без водопровода, и сонной хозяйкой, которая протянула им ключи, не задавая вопросов и не спрашивая паспортов. Чуть только за ними закрылась дверь, голос Мечи стал звучать хрипловато, кожа будто налилась жаром, и, перебив на полуслове Макса, глубокомысленно рассуждавшего о том, что прекрасный вид из окна отчасти примиряет с убожеством интерьера, оказалась очень близко к нему, приоткрыла рот, словно ей трудно стало дышать, прервала приличный разговор и потянула через голову полосатую фуфайку, открывая этим движением груди — белые на загорелом торсе.

— Ты так хорош, что глаза режет.

Протянув руку, легко, одним пальцем прикоснулась к его подбородку, чуть повернула его голову в сторону, чтобы удобнее было рассматривать. И через секунду добавила совсем тихо:

— Сегодня я не надела колье.

— Жаль, — тотчас нашелся Макс.

— Ты негодяй.

— Да, случается… Бываю временами.