Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро

11. Повадки старого волка

В Ницце по-прежнему шел дождь. Мрачно-серый свет обволакивал старый город, и вывешенное на балконах белье свисало, как унылые вымпелы. Макс Коста, в застегнутом до подбородка плаще и с раскрытым зонтиком, пересек, стараясь обходить лужи, где вскипала и пузырилась вода, площадь Жезю и подошел ккаменным ступеням собора. Там, прислонившись к закрытым дверям, сунув руки в карманы сверкающего от воды дождевика, пытливо всматриваясь из-под обвисших полей шляпы, стоял и ждал Мауро Барбареско.

— Сегодня ночью, — сказал Макс.

Не сказав ни слова, итальянец направился к улице Друат, и Макс последовал за ним. На углу, за баром, виднелся узкий и темный, как тоннель, проем подворотни. Они молча прошли через открытый двор и, скрипя деревянными ступенями, поднялись на второй этаж. Там Барбареско открыл дверь и пригласил Макса войти. Потом прислонил зонтик к стене, снял плащ и стряхнул с него дождевые капли. В полутемном неуютном жилище пахло вываренной зеленью и волглой заношенной одеждой. Коридор вел к двери на кухню; в другой, полуоткрытой, видна была спальня с незастеленной постелью и гостиная, где стояли два старых кресла, шкаф, стулья. За столом с остатками завтрака Доменико Тиньянелло, в жилете, в сорочке с закатанными до локтей рукавами, листал юмористический журнальчик «Грингуар».

— Обещает сегодня вечером, — сказал Барбареско.

Меланхолическое лицо южанина при этих словах немного оживилось. Он одобрительно кивнул, отложил журнальчик и показал Максу на стол, где вместе с двумя грязными чашками стоял кофейник, бутылочка с оливковым маслом и блюдо с недоеденными хлебцами. Макс молча отказался. В открытое окно проникало пепельное свечение, но углы комнаты оставались в полутьме. Барбареско, скинув дождевик, подошел к окну и вписал свой силуэт в прямоугольник этого мутноватого света.

— Что там слышно про вашего испанского друга? — спросил он, выглянув наружу.

— Во-первых, он мне не друг; во-вторых, я ничего про него не знаю, — спокойно ответил Макс.

— С тех пор, как вы повидались в порту, ничего?

— Ничего.

Итальянец, не заботясь о том, что с дождевика на паркет натекла целая лужа, повесил его на спинку стула.

— Мы тут кое-что проверили. И все, что он вам сказал, подтвердилось: и радиостанция у франкистов имеется в Монте-Карло, и попытка направить «Лючиано Канфору» в один из республиканских портов в самом деле имела место. Не можем только установить пока его личность. Никаких данных на Рафаэля Мостасу у нашей службы нет.

Макс сохранял на лице бесстрастие, сделавшее бы честь хорошему крупье.

— Ну, можно было бы последить за ним… Сфотографировать…

— Может быть, мы так и поступим. — Барбареско как-то странновато улыбнулся. — Но для этого надо знать, когда вы с ним увидитесь.

— Мы не договариваемся о встрече. Он появляется и назначает свидание, когда ему заблагорассудится. В последний раз оставил мне записку на рецепции «Негреско».

Итальянец взглянул на него с удивлением:

— Он что же, не знает, что вы сегодня намереваетесь проникнуть к Сусанне Ферриоль?

— Знает, но от комментариев воздержался.

— Как же в таком случае он думает получить документы?

— Понятия не имею.

Итальянец озабоченно переглянулся с напарником и вновь обратился к Максу:

— Забавно, правда? Его вроде бы не заботит, что вы все расскажете нам… И то, что он не появился сегодня…

— Может быть, и так, — равнодушно согласился Макс. — Но это не мое дело. Вы шпионы, не я.

Он вытащил портсигар, раскрыл и уставился на него в такой задумчивости, словно не было вопроса важней, какую именно сигарету взять. Наконец сделал выбор и спрятал портсигар, не предложив закурить итальянцам.

— И надеюсь, шпионы, знающие свое ремесло, — договорил он, щелкнув зажигалкой.

Барбареско снова оказался у окна и выглянул наружу. Его явно что-то заботило. И похоже, для тревоги появились новые резоны.

— Как-то это странно, — сказал он. — Необычно. Выкладывать карты…

— Может быть, он хочет его прикрыть, — предположил напарник. — Защитить.

— Меня? От кого?

Доменико Тиньянелло угрюмо рассматривал свои волосатые руки. И не произносил ни слова, словно последняя реплика полностью его истощила.

— От нас, — ответил Барбареско, не отходя от окна. — От своих. От вас самого.

— Ну, когда выясните окончательно, расскажете. — Макс выпустил аккуратное колечко дыма. — А мне и без этого есть о чем думать.

— Подлянки не ждать?

— От меня или от Мостасы?

— От вас, разумеется.

— Как бы это у меня вышло?.. Выбора нет. Но на вашем месте я постарался бы найти этого субъекта. И выяснить у него, что к чему.

Барбареско снова переглянулся с Тиньянелло. Потом сожалеюще оглядел костюм, рубашку, галстук Макса, видневшиеся из-под расстегнутого плаща.

— Выяснить, что к чему… В ваших устах звучит особенно элегантно…

Макс в очередной раз подумал: кажется, что эти двое — неизменно плохо выбритые, в мятой одежде, с покрасневшими глазами в набрякших от усталости веках — провели бессонную ночь. А может быть, и не кажется, а так оно и есть.

— Ладно, поговорим о делах поважнее, — бросил Барбареско. — Как собираетесь проникнуть на виллу?

Макс рассматривал влажные, с прохудившимися подошвами башмаки итальянца. В такой дождь носки у него наверняка мокрые насквозь.

— Это уж мое дело, — ответил он. — Мне нужно только знать, где передать вам письма. Если я их раздобуду. Если дело выгорит, конечно.

— Здесь надежное место. Мы будем ждать всю ночь. Внизу в баре есть телефон. Кто-нибудь из нас засядет там до закрытия на тот случай, если будут изменения или новости… Так вы полагаете, что пройдете на виллу без проблем?

— Надеюсь. В Симье, там, где прежде был отель «Регина», состоится ужин. Сусанна Ферриоль приглашена. Это дает мне необходимый временной лаг.

— Все, что нужно, у вас есть?

— Все. Фоссатаро привез превосходный набор отмычек.

Тиньянелло медленно поднял глаза, уставился на Макса.

— Хотелось бы взглянуть, как вы это сделаете, — сказал он неожиданно. — Как справитесь с этим сейфом.

Макс в удивлении вздернул брови. От внезапного интереса угрюмое лицо южанина просветлело и стало почти симпатичным.

— И мне тоже, — сказал Барбареско. — Фоссатаро очень лестно о вас отзывался. Действует, мол, спокойно и уверенно — что с сейфами, что с женщинами.

Кого-то они мне напоминают, думал Макс. Эти двое — их внешность и манеры — вызывали в памяти какой-то смутный, ускользающий образ. Но ухватить ассоциацию он не мог.

— Это не так интересно, как может показаться, — ответил он. — И к женщинам, и к сейфам требуется подход неспешный и вдумчивый. Успех зависит прежде всего от терпения.

Барбареско обозначил улыбку. Ответ ему, судя по всему, понравился.

— Мы желаем вам удачи, сеньор Коста.

Макс окинул его долгим взглядом. И наконец понял, кого напоминают ему эти двое, — вымокших под дождем уличных псов.

— Думаю, да. — Он снова вытащил портсигар и, открыв, протянул его итальянцам. — Думаю, желаете.

Она появляется во второй половине дня, когда Макс готовит снаряжение для ночного предприятия. При звуке звонка он смотрит в глазок, надевает пиджак и открывает дверь. На пороге с улыбкой, сунув руки в карманы куртки, стоит Меча Инсунса. И выражение ее лица, как если бы не было всех этих протекших лет, напоминает Максу — хотя, быть может, это у него в голове путается сейчас прошлое и настоящее — тот день, сорок лет назад, когда она возникла в дверях пансиона «Кабото» в Буэнос-Айресе, нагрянув к нему под тем предлогом, что пришла за белой перчаткой, которую сама же засунула в карман его пиджака на манер платочка или диковинного цветка перед их танго в салоне «Ферровиария». В памяти Макса оживает былое, когда он смотрит, как она переступила порог и как ходит теперь по номеру, медленно оглядывая все вокруг со спокойным любопытством, как наклоняет голову, рассматривая строгий и упорядоченный мир Макса, как останавливается перед окном с видом на Сорренто, как гасит улыбку, задрожавшую на губах при виде предметов снаряжения, которые Макс разложил на кровати со скрупулезной методичностью солдата, готовящегося к бою и унимающего этим ритуальным педантизмом зуд беспокойства, — маленький легкий рюкзачок, фонарик, тридцатиметровую бухту нейлонового троса с узлами, набор инструментов, темную одежду и спортивные туфли, собственноручно вымазанные им сегодня черным гуталином.

— Боже мой, ты и вправду собираешься сделать это, — произносит Меча.

Произносит с задумчивым удивлением — так, словно до этой минуты не верила в его обещания.

— Разумеется, — просто отвечает он.

В его тоне нет ничего притворного или деланого. И сегодня ему не хочется рядиться в доспехи героя. С той минуты, как он принял решение и нашел — или думает, что нашел, — способ его осуществить, им безраздельно владеет полное спокойствие. Он вверился судьбе. В душе его царит мир, а риск и страх совершить ошибку или потерпеть неудачу — все это бесследно растворилось в напряженном поле неминуемого. И Меча Инсунса, и Хорхе Келлер, и заветная книжка Михаила Соколова оттеснены сейчас на периферию сознания. В счет идет лишь тот вызов, который Макс Коста — или тот, кем он был он некогда, — как перчатку, бросает в постаревшее лицо этого седоватого господина, время от времени отражающееся в зеркале.

Меча продолжает внимательно разглядывать его. И в этом взгляде Максу чудится нечто новое. Или то, что еще недавно казалось ему невозможным.

— Партия начнется в шесть, — говорит она. — У тебя — два часа. Если повезет, то и больше.

— А не повезет — меньше?

— Может быть, и так.

— Твой сын знает?

— Нет.

— А Карапетян?

— Тоже нет.

— А что Ирина?

— Они с ней приготовили дебют, но Хорхе не станет его играть — пусть русские думают, что в последнюю минуту он изменил план.

— Подозрений не вызовет?

— Не должно.

Меча перебирает в пальцах трос с таким видом, словно ситуация вдруг предстала ей в новом, неожиданном свете. Она явно встревожена.

— Послушай, Макс… То, что ты говорил раньше, соответствует действительности… Партия и в самом деле может окончиться раньше, чем мы предполагаем. Может возникнуть патовая ситуация… вечный шах… И Соколов со своими людьми, вернувшись, может застать тебя там.

— Понимаю.

— Если увидишь, что дело осложняется, — говорит она, слегка поколебавшись, — бросай. И выбирайся оттуда как можно скорей.

Макс смотрит на нее благодарно. Ему приятно это слышать. И на этот раз его дух старого гаера поддается искушению изобразить на лице приличествующую случаю стоическую улыбку.

— Буду уповать, что партия затянется, — отвечает он. — А потом, post mortem, как у вас говорят, будет еще разбор.

Меча переводит взгляд на сумку с инструментами — там полдюжины полезных орудий труда, включая алмазный резец.

— Зачем ты это делаешь, Макс?

— Это мой сын, — отвечает он, не задумываясь. — Ты мне так сказала.

— Неправда. Тебе совершенно безразлично, твой он сын или нет.

— Может быть, я перед тобой в долгу…

— В долгу?.. Ты?

— Ну, значит, потому, что я любил тебя.

— В Ницце?

— Везде. Всегда.

— Странная у тебя манера любить… Была и есть.

Меча присаживается на кровать, где разложено снаряжение. Максу вдруг хочется снова объяснить ей то, что она и так прекрасно знает. И пусть ненадолго дать волю застарелой злобе.

— Ты ведь никогда не спрашивала себя, как видят мир те, у кого нет денег, правда? Как смотрят они на мир, просыпаясь по утрам?

Она удивленно глядит на него. Макс говорит без горечи, с холодной убежденностью. Как о чем-то несомненном.

— У тебя никогда не возникало искушения, — продолжает он, — объявить личную войну тем, кто спит спокойно и не тревожится о хлебе насущном. Тем, кто приближается к тебе, когда ты им нужен, возносят тебя, когда им этого хочется, но все же не позволяют тебе высоко держать голову.

Подойдя к окну, он показывает на пейзаж Сорренто и на роскошные виллы, ступенями поднимающиеся по склону в пышной зелени Капо.

— А вот у меня возникало, — продолжает он. — И было время, когда мне казалось, что я способен победить в этой войне. И больше никогда не чувствовать себя посмешищем на этом нелепом празднике жизни… Прикасаться к тонкой коже сидений в роскошных автомобилях, пить шампанское из хрустальных бокалов, ласкать красивых женщин… Обладать всем тем, что у тебя и обоих твоих мужей было изначально, благодаря простому и глупому везению.

Он на миг замолкает, чтобы снова взглянуть на нее. С этой точки, в этом свете она кажется почти такой же красивой, как прежде.

— И потому для меня никогда не имело ни малейшего значения, люблю я тебя или нет.

— А для меня имело.

— Ты могла позволить себе такую роскошь. И ее тоже… Меня занимало другое. Любовь не была делом первостепенным.

— А сейчас?

Он подходит ближе, всем своим видом демонстрируя покорность судьбе.

— Я уже сказал тебе об этом два дня назад. Я сел в лужу. Сейчас мне шестьдесят четыре года, я устал. Мне страшно.

— Понимаю… Да, разумеется. Ты делаешь это ради себя самого. Это и привело тебя сюда, в этот отель. Дело не во мне и не в моей просьбе. Причина — не я.

Макс садится рядом с ней на край кровати.

— Да нет, — возражает он. — В тебе. Может быть, не впрямую… В том, какой ты была и какими мы стали… Ты и я.

Меча смотрит на него почти нежно:

— Как ты прожил эти годы?

— После краха? Медленно катился вниз, пока не оказался там, где ты меня видишь. Сам себе напоминал разбитое войско, которое отступает с боями, а меж тем тает на глазах.

На какой-то миг Максу по давней привычке хочется сопроводить эти слова героической полуулыбкой, но он тотчас подавляет порыв. Ни к чему. С другой стороны, все, что он сказал, — правда. И он знает, что она это знает.

— Сразу после войны для меня настало золотое время. Началось восстановление, открылись новые возможности, пошли крупные дела… Так мне показалось. На самом деле на сцену вышли совсем другие люди. Другой класс. Другой вид мерзавцев. Они были не лучше прежних, но грубее и проще. И эта грубая простота вдруг оказалась весьма прибыльна… Мне трудно было приспособиться к этим обстоятельствам, я совершил несколько промахов. Доверился тем, кому доверять не следовало…

— Тебя посадили?

— Да, но дело не в том… Начал рушиться мой мир. Точней сказать, он рассыпался, стоило лишь до него дотронуться. А я это не сразу понял.

Он еще немного рассказывает, сидя очень близко к внимательно слушающей женщине. Десять-пятнадцать лет жизни уложены в несколько слов беспристрастного и сжатого отчета. Коммунистические режимы, установившиеся в Центральной Европе и на Балканах, добавляет он, покончили со старыми схемами, так что снова пришлось искать счастья в Испании и Южной Америке. Впустую, впрочем. Другую попытку он предпринял в Стамбуле, где стал партнером некоего владельца баров, кафе и кабаре, — из этого тоже ничего хорошего не вышло. Оттуда его на какое-то время занесло в Рим, и там он служил элегантной приманкой для американских туристок и иностранных актрис третьего разбора — водил их к «Стреге» и «Дони» на виа Венето, в ресторан «Фортунатто» неподалеку от Пантеона, к «Ругантино» на Трастевере или сопровождал в походах за покупками, получая от владельцев соответствующую мзду.

— Последний взлет везения был у меня несколько лет назад, в Портофино, — завершает он свой рассказ. — Или мне так показалось. Заработал три с половиной миллиона лир.

— Женщина?..

— Неважно. Главное — заработал. Через два дня приехал в Монте-Карло, остановился в дешевой гостиничке. У меня было предчувствие удачи. В тот же вечер пошел в казино и набил карманы фишками. Поначалу везло необыкновенно, и я боялся спугнуть удачу. В итоге проиграл двенадцать раз подряд… Поднялся из-за стола пустой.

Меча рассматривает его внимательно. Чуть удивленно.

— Все спустил?

Макс призывает себе на выручку испытанную улыбку — светскую, припоминающую и сообщническую.

— У меня оставались две фишки по пятнадцать тысяч франков каждая, и я отправился в соседний зал, где играли в рулетку: думал отыграться. Рулетка уже была запущена, а я держал свои фишки в руке и не мог решиться. Потом наконец поставил — и проиграл… Полгода спустя я был уже в Сорренто и служил шофером.

Улыбка медленно, будто улетучиваясь, исчезает с его лица. Теперь губы его студит лишь бесконечное разочарование.

— Я уже говорил тебе, что устал. Но не сказал, до какой степени.

— Еще ты сказал, что тебе страшно.

— Сегодня почему-то не так… Или мне кажется…

— А ты знаешь, что тебе ровно столько лет, сколько клеток на шахматной доске?

— Не задумывался над этим.

— А меж тем это именно так. Как тебе это совпадение? Сойдет за добрый знак?

— Или за дурной.

Меча минуту молчит. Потом, склонив голову, смотрит на свои руки, испятнанные старостью.

— Однажды в Буэнос-Айресе, лет пятнадцать назад, я увидела человека, очень похожего на тебя. Двигался в точности как ты. Я сидела с друзьями в баре отеля «Альвеар», а он вышел из лифта… Мои спутники просто оцепенели, когда я схватила свое пальто и выскочила за ним. Минут пятнадцать я пребывала в уверенности, что встретила тебя… Я прошла за ним до самой Реколеты, где он заглянул в «Бьелу», кафе на углу. Я вошла следом. Он сел за столик у окна, а когда поднял на меня глаза, я увидела, что это не ты. Я обошла его, вышла в другую дверь и вернулась в отель.

— И все?

— И все. Но казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди.

Они смотрят друг на друга очень близко, спокойно и пристально. В прежние времена, в другой жизни, думает Макс, будь они у стойки фешенебельного бара, сейчас был бы самый момент заказать еще порцию или поцеловаться. Медленно приблизив лицо, Меча целует его. Очень нежно.

— Поосторожней там завтра.

В зеркале заднего вида уплывала вдаль светящаяся арка на проспекте Англичан, отделявшая его от мглистой полутьмы над бухтой. Миновав Лазарето и Ла-Резерв, Макс остановил машину на одной из смотровых площадок возле моря, выключил дворники и фары, заглушил мотор. Дождевые капли, срываясь с верхушек пиний, барабанили по капоту «Пежо-201», арендованного сегодня днем. Осветив спичкой циферблат, Макс некоторое время неподвижно сидел и курил, покуда глаза не привыкли к темноте. Шоссе, окаймлявшее подножье горы Борон, было пустынно.

Он наконец решился. Выбросил сигарету и вышел из машины — тяжелая сумка с инструментами оттягивала плечо, под мышкой был еще сверток, с полей шляпы подкапывало, прорезиненный темный плащ поверх черного свитера и трико был застегнут доверху, а удобные парусиновые кеды на резиновой подошве промокли после первых же шагов. Горбясь под дождем, он пошел до дороге и, добравшись до угадывавшихся в полутьме вилл, остановился, чтобы проверить направление. Перед одним из домов за высокой оградой горел фонарь, и расплывающийся во влажном воздухе ореол оказался единственной световой точкой. Обходя этот дом, Макс свернул с шоссе, вступил на тропинку, вившуюся меж пиний и кустов, и, хватаясь за них руками, пошел, стараясь не оступиться и не упасть в приливную неспокойную воду, которая поплескивала о скалы совсем неподалеку. Дважды он укалывался о ветки и, пососав ранки, чувствовал солоноватый вкус крови во рту. Дождь, сильно мешавший ему, немного ослабел, когда Макс, сойдя с тропинки, вновь выбрался на шоссе. Фонарь теперь светил ему в спину, едва выхватывая из мрака угол каменной стены. И в тридцати шагах мрачно высился дом Сусанны Ферриоль.

Макс скорчился у подножья кирпичной ограды под темными пятнами пальм. Потом развернул сверток, достал грубошерстное одеяло, обвязал его вокруг пояса, чтобы не сковывало движения, и, обхватив влажный ствол дерева, полез по нему. Расстояние было не больше метра, но прежде чем преодолеть его, он набросил вдвое сложенное одеяло на гребень стены, куда были торчком вмазаны осколки битых бутылок. Потом перебрался на него сам, почувствовав под ладонями безопасные теперь острия, и спрыгнул на другую сторону, перекатившись, чтобы ослабить силу толчка и не повредить ноги. Поднялся, стряхнул с себя воду и грязь. В отдалении, меж деревьев, тускло мерцал фонарь, освещая сторожку и посыпанную гравием аллею, выводящую к главному входу. Стараясь держаться в темноте, Макс обогнул дом сзади. Он двигался очень осторожно, стараясь не шлепать по лужам и не споткнуться о куртину, не натолкнуться на каменные вазы с цветами. От дождя земля раскисла, думает он, и в самом доме, и вокруг него — четкие следы подошв, а на площадке, где он оставил машину, — протекторов. Продолжая с тревогой об этом думать, он снял макинтош и шляпу и сложил их под тем окном, куда собирался влезть. Как бы поздно ни вернулась Сюзи Ферриоль с ужина в Симье, она не сможет не заметить вторжение. Но если повезет, к тому времени, когда появится полиция, он будет уже далеко.

В Сорренто стемнело. Луны еще нет, и это благоприятствует планам Макса. Когда он с большой дорожной сумкой в руке выходит из своего номера в отеле «Виттория», дежурный портье, занятый разбором корреспонденции и раскладыванием ее по полочкам, не обращает на него внимания. Вестибюль и лестница, ведущая в парк, пусты — всеобщее внимание приковано к залу, где Келлер и Соколов играют очередную партию. Выйдя наружу, Макс минует фургон передвижной телестудии и очень непринужденно углубляется в парк по аллее, протянувшейся до самой площади Тассо. На половине пути, когда впереди уже замелькали фары автомобилей и стали видны уличные фонари, он берет в сторону — к беседке, откуда двое суток назад в бинокль рассматривал резиденцию советской команды. Сейчас особняк тонет в темноте, и лишь над входом горит фонарь, да на втором этаже светится окно.