Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро

— Вот негодяй, — пробормотала она.

И, распахнув халат, подняв подол шелковой ночной рубашки, оседлала Макса.

— Сеньор Коста?

Один незнакомец стоит на пороге номера в отеле «Виттория». Другой — в коридоре. Древний инстинкт поднял тревогу еще до того, как разум осознал конкретную опасность. С фатализмом, присущим тому, кто уже попадал раньше в такие переделки, Макс молча кивает. От его внимания не ускользнуло, что вошедший как бы ненароком упер ногу в косяк двери, чтобы ее нельзя было закрыть. Впрочем, Макс и не собирается это делать. Знает, что бессмысленно.

— Вы один в номере?

Заметный иностранный акцент. Не полицейский, это очевидно. Или, по крайней мере — Макс лихорадочно перебирает варианты, — не итальянский полицейский. А человек, стоявший на пороге, уже не на пороге, а внутри. Вошел с непринужденным видом и оглядывается, меж тем как спутник его остается на прежнем месте. Посетитель высок ростом, с длинными и жидкими каштановыми волосами. Крупные руки, грязные обкусанные ногти, массивный золотой перстень на безымянном пальце.

— Что вам угодно? — осведомляется Макс.

— Чтобы вы пошли с нами.

Славянский выговор. Это русский, без сомнения. Кто ж еще. Макс отступает к телефону, который стоит на прикроватном столике. Незнакомец наблюдает за его маневром с полным безразличием.

— Не стоит поднимать шум, сеньор.

— Выйдите из моего номера.

Макс указывает на все еще открытую дверь, за которой в коридоре стоит второй — приземистый и коренастый: внушающие тревогу борцовские плечи распирают узковатый кожаный пиджак. Опущенные и чуть расставленные в стороны руки готовы к любой неожиданности. Длинноволосый воздевает руку с перстнем, словно именно это служит решающим аргументом.

— Если предпочитаете итальянских полицейских — бога ради. Вы вправе выбрать, что вам больше подходит. Мы же всего лишь хотим поговорить.

— О чем?

— Прекрасно знаете, о чем.

Макс задумывается секунд на пять, стараясь справиться с захлестывающей паникой. Чувствует, как ослабели колени и колотится пульс. Он рухнул бы на кровать, если бы не боялся, что это истолкуют как капитуляцию или как раскаяние. Как безоговорочное признание вины. Еще мгновение он беззвучно проклинает себя. Ну можно ли было оставаться здесь, словно не предвидя дальнейшего, уподобившись мыши, которая лакомится сыром, когда вот-вот сработает пружина мышеловки? Но он не предполагал, что его вычислят так скоро. Вычислят и установят.

— В любом случае мы можем поговорить и здесь, — решается он.

— Не можем. Есть люди, желающие увидеться с вами в другом месте.

— В каком?

— Здесь рядом. Пять минут на машине.

Длинноволосый говорит, постукивая пальцем по циферблату наручных часов, как бы в доказательство точности и достоверности своих слов. Потом посылает взгляд своему напарнику, который заходит, спокойно прикрывает за собой дверь и начинает методичный осмотр номера.

— Никуда я не поеду, — возражает Макс, изображая непреклонность, которой нет и в помине. — Вы не имеете права.

Длинноволосый невозмутимо, словно обитатель номера на миг перестал его интересовать, предоставляет действовать своему товарищу. А тот неторопливо и сноровисто открывает ящики бюро, заглядывает в шкаф, залезает под покрывало и матрас. Потом произносит на непонятном славянском наречии четыре слова, из которых Макс разбирает только одно — знакомое ему русское «ни-че-го».

— Сейчас это не имеет значения, — длинноволосый возобновляет прерванный разговор. — Есть у нас право или нет… Я ведь вам уже сказал: у вас есть выбор. Беседовать с теми господами, что ждут вас, или с полицией.

— Мне решительно нечего скрывать от полиции.

Незнакомцы после этих слов застывают в безмолвии, холодно глядя на Макса, и эта неподвижность пугает его сильнее молчания. Минуту спустя длинноволосый, в раздумье почесав нос, говорит:

— Полагаю, мы вот как поступим, сеньор Коста. Я возьму вас под руку с одной стороны, мой товарищ — с другой, и мы спустимся в холл, а потом выйдем и сядем в машину, снаружи. Может быть, вам придет в голову сопротивляться, а может быть, и нет. В первом случае произойдет скандал, и администрация отеля вызовет полицию. Вы возьмете на себя свою долю ответственности, а мы — свою. Но если пойдете добром, все будет тихо и без всякого насилия… Что предпочитаете?

Макс пытается выиграть время. Подумать. Поискать выход из положения, прикинуть возможные и невероятные способы бегства.

— Кто вы такие? Кто вас послал?

— Любители шахмат, — явно теряя терпение, отвечает первый. — Мирные люди, желающие обсудить с вами несколько сомнительных партий.

— Да я же ничего в этом не понимаю. Шахматы меня не интересуют.

— В самом деле? А так не скажешь… Ради них вы столько претерпели — и это в ваши-то годы…

С этими словами он снимает со стула висящий на спинке пиджак и нетерпеливым, резким движением протягивает Максу. Судя по всему, запасы его любезности исчерпаны.

Собранный чемодан оставалось только закрыть: башмаки во фланелевых чехлах, белье, аккуратно сложенные сорочки, три костюма. В комплекте с чемоданом — дорожная сумка хорошей кожи. Макс готовился покинуть дом Мечи в Антибе и отправиться на вокзал — был заказан билет на «Голубой экспресс». Три письма графа Чиано были запрятаны под вспоротую и вновь тщательно зашитую подкладку чемодана. Они буквально жгли ему руки, а как распорядиться ими, Макс пока не решил. Нужно было время, чтобы определить, что делать дальше. Осознать масштаб произошедшего на вилле Сюзи Ферриоль и в доме на улице Друат. И просчитать последствия.

Поправив двойной виндзорский узел под воротником безупречно белой рубашки — он был без пиджака, в расстегнутом жилете, — Макс поймал в зеркале спальни свое отражение: блестящие от бриллиантина волосы, расчесанные на высокий, почти прямой пробор, свежевыбритый подбородок, еще пахнущий лосьоном «Флойд». По счастью, следы вчерашней драки с Фито Мостасой были едва заметны: отек на губе спал, как и синяк на скуле. Немного грима — Макс воспользовался пудреницей Мечи — помогло скрыть лиловатую отметину, все еще затенявшую подглазье.

Когда, застегнув жилет на все пуговицы, кроме нижней, он обернулся, Меча стояла в дверях, уже одетая для выхода, с чашкой кофе в руках. Он не слышал, как она вошла, и не знал, давно ли наблюдает за ним.

— В котором часу поезд?

— В половине восьмого.

— Ты все же решил ехать?

— Разумеется.

Меча сделала глоток и задумалась, глядя на чашку.

— Я так и не знаю, что там случилось ночью… Почему ты пришел сюда.

Макс вскинул руки, выставил их ладонями вперед. Мне скрывать нечего, говорил этот жест.

— Я ведь тебе все рассказал.

— Ничего ты не рассказал. Кроме того, что у тебя серьезные неприятности и потому ты не можешь оставаться в «Негреско».

Макс кивнул. Он давно готовился к этому разговору. И знал, что просто так, не задав несколько вопросов, она его не отпустит и что она заслуживает, чтобы ей на них ответили. Воспоминание о ее губах, о ее теле, сплетенном с его, затуманило ему голову, смешало мысли. Меча Инсунса была так хороша, что расставание с ней казалось почти физическим насилием. На мгновение он задумался о том, как далеко во всей этой неопределенности и неразберихе простираются понятия, очерченные словами «любовь» и «желание», о подозрении, о страхе, заставляющем его спешить — торопиться, не имея ни малейшего представления ни о будущем, ни о настоящем. Это угрюмое бегство — неведомо куда, неизвестно чем готовое обернуться — оттесняло все остальное на второй план. Прежде всего надо было спастись, а уж потом поразмыслить, насколько глубоко впечаталась эта женщина в его плоть, в его душу. Речь вполне могла идти и о любви. Макс никогда не любил прежде, а значит, сравнивать было не с чем. Может быть, это невыносимое томление, ощущение жуткой пустоты при одной мысли о неизбежности разлуки, опустошающая печаль, которая сумела вытеснить инстинкт самосохранения, и есть любовь? А может быть, и она меня любит? — подумал он вдруг. По-своему. И может быть, они с ней никогда больше не увидятся?

— Да, это так, — ответил он наконец. — Неприятности, и довольно серьезные. И кончилось дело дракой без правил. И поэтому мне было бы лучше на какое-то время исчезнуть.

Сейчас она глядела на него, не моргая.

— А я?

— А ты, полагаю, останешься здесь, как и прежде. — Макс сделал неопределенное движение, имея в виду то ли эту комнату, то ли Ниццу. — И я буду знать, где найти тебя, когда все уляжется.

Неподвижные медовые глаза были теперь смертельно серьезны.

— И это все?

— Послушай… — Макс надел пиджак. — Не люблю драматизировать, но в самом деле речь, кажется, идет о моей жизни. Да нет, не кажется. Так оно и есть. Ставка и вправду чересчур высока.

— Тебя ищут? Кто?

— В двух словах не объяснить.

— У меня есть время. Я готова слушать столько, сколько ты будешь рассказывать.

Макс, делая вид, что проверяет, не забыл ли чего, избегал ее взгляда. Он закрыл чемодан и затянул ремни.

— Хорошо тебе…. У меня вот как раз времени-то и нет. Ни времени, ни охоты. Я до сих пор все не приду в себя… Случилось такое, чего я никак не ожидал. И теперь не знаю, как с этим справиться.

Откуда-то издали, из глубин дома донеслась трель телефона. Он прозвонил четыре раза и смолк, а Меча даже не шелохнулась.

— Тебя разыскивает полиция?

— Нет, насколько я понимаю, — Макс сделал этот вывод с подобающим бесстрастием. — Иначе бы я не рискнул ехать поездом. Но обстоятельства могут перемениться в любую минуту, и я не хочу, чтобы они застали меня тут.

— Ты не ответил на мой вопрос. Что будет со мной?

В дверях появилась горничная. Мадам просят к телефону. Меча отдала ей чашку недопитого кофе и вышла в коридор. Макс спустил чемодан на пол, сумку закрыл и поставил рядом. Потом подошел к ночному столику забрать то, что там лежало, — часы, вечное перо, бумажник, зажигалку, портсигар. Он застегивал на левом запястье браслет «Патек Филипп», когда вернулась Меча. Он поднял на нее глаза — она стояла у притолоки в точности так же, как перед тем, как выйти, — и тотчас понял: что-то не так. Есть новости, и новости скверные.

— Звонил Эрнесто Келлер, мой друг из чилийского консульства, — подтверждая его опасения, с ледяным спокойствием произнесла она. — Сообщил, что ночью ограбили виллу Сюзи Ферриоль.

Макс замер, потом снова стал возиться с замком браслета.

— В самом деле? — выговорил он. — И как она?

— В добром здравии. — Казалось, в голосе Мечи перекатываются, позванивая, льдинки. — Ее не было дома, когда это случилось: она ужинала в Симье.

Макс отвел глаза, протянул руку к столику и взял «паркер», собрав все душевные силы, чтобы сохранить спокойствие. Сохранить или хотя бы сделать вид.

— Пропало что-нибудь ценное?

— Это у тебя бы надо спросить.

— У меня? — Удостоверившись, что колпачок завинчен плотно, он сунул «паркер» во внутренний карман. — Это почему же?

И, уже оправившись от замешательства, взглянул ей прямо в глаза. С полным спокойствием. Меча, по-прежнему стоя у притолоки, скрестила руки на груди.

— Избавь меня от своих уверток, экивоков и, главное, от вранья! — требовательно произнесла она. — Сейчас я не в настроении снова слушать всю эту чушь.

— Уверяю тебя, что никогда…

— Будь ты проклят. Я поняла, что чем-то подобным кончится, как только увидела тебя в тот день у Сюзи. Поняла: ты что-то замышляешь, но не думала, что дело идет об этом самом доме.

Она подошла вплотную. Впервые за время их знакомства он увидел, как темнеет ее лицо от ярости, как искажаются его черты.

— Сюзи — моя подруга… Что ты украл у нее?

— Ты заблуждаешься, Меча…

Теперь глаза ее, казалось, мечут молнии, и вся она была воплощением такой враждебности и угрозы, что Макс с трудом подавил желание отступить на шаг.

— Заблуждаюсь так же, как тогда, в Буэнос-Айресе, ты это хочешь сказать?

— Я не об этом.

— А о чем? Ответь мне. И как соотнести эту кражу с тем, в каком виде ты вчера явился ко мне… Эрнесто сказал, что, когда Сюзи вернулась домой, воры уже успели убраться.

Макс не произнес ни слова. Старательно скрывая охватившее его смятение, он делал вид, что проверяет содержимое бумажника.

— Что было потом, Макс? Если там драки не было, то где она была? И с кем?

Он продолжал молчать. Предлогов не смотреть ей в глаза больше не было, потому что Меча завладела его портсигаром и зажигалкой и закурила. Потом резко швырнула то и другое на стол. Зажигалка отскочила и упала на пол.

— Я выдам тебя полиции.

Она пыхнула дымом прямо ему в лицо, словно плюнула.

— И нечего так на меня смотреть. Я тебя не боюсь. Ни тебя, ни твоих подельников.

Макс наклонился, подбирая зажигалку. И убедился, что крышка от удара погнулась.

— Подельников у меня нет, — сказал он, пряча зажигалку в жилетный карман, а портсигар — в карман пиджака. — И это была не кража. Меня втравили в такое, чего я не искал…

— Ты всю жизнь ищешь, Макс.

— Нет… Тут другое… Клянусь тебе, на этот раз все было иначе.

Меча по-прежнему стояла почти вплотную к нему, вопрошающий взгляд ее был небывало жёсток и требователен. И Макс понял, что не сможет уклониться от ответа. Во-первых, у нее есть право узнать какую-то часть того, что произошло. Во-вторых, если оставить Мечу в состоянии такой неопределенности, это только пуще распалит ее гнев и досаду, а его нынешнее положение, и без того незавидное, сделает еще более рискованным, причем риск будет совершенно бесцелен. Ему нужно несколько дней затишья. Передышки. Дней или хотя бы часов. И тогда он, бог даст, сумеет совладать с Мечей. В конце концов, она, как и все остальные женщины, сколько ни есть их на свете, хочет только, чтобы ее убедили.

— Это было сложное дело, — сказал он, подавив желание немедленно во всем признаться. — Меня использовали. И не оставили мне выбора.

И сделал точно рассчитанную секундную паузу. Меча слушала и ждала продолжения с таким напряженным вниманием, словно от этого зависела не Максова, а ее собственная жизнь. И он, помявшись еще секунду перед тем, как рассказать остальное, решил не лукавить. Может быть, сказал он себе, это и ошибка — заходить так далеко. Но времени осмысливать уже не было. Другого выхода нет — по крайней мере, не придумывается.

— Двое убитых. Или даже трое.

Меча почти не изменилась в лице. Только губы, в которых дымила сигарета, чуть округлились, приоткрываясь, словно ей вдруг стало не хватать воздуху.

— Это как-то связано с Сюзи?

— Отчасти. Хотя нет… Связано. Целиком и полностью.

— Полиция уже знает?

— Надеюсь, что нет. А может быть, к этому часу уже в курсе. Удостовериться не могу.

Когда Меча очень медленно отвела сигарету от губ, пальцы ее слегка подрагивали.

— Это ты их убил?

— Нет, — он смотрел ей в глаза, не моргая, все вложив в этот взгляд. — Я никого не убивал.

Место малоприятное: старинная вилла с садом, заросшим кустарником и сорняками. Расположена в окрестностях Сорренто, между Аннунциатой и Марсиано, зажата среди холмов, закрывающих вид на море. Приехали на «Фиате-1300» по извилистой, изобилующей рытвинами дороге: длинноволосый сел за руль, а коренастый вместе с Максом поместился сзади; теперь они в комнате с облупившимися стенами, краска на которых почти не видна из-за раскрошенной штукатурки и пятен сырости. Всей меблировки — два стула: на один сопровождающие усадили Макса, а сами остались на ногах. На другом стуле, лицом к Максу — четвертый персонаж: землисто-бледный, густо— и рыжеусый, с беспокойными стальными глазами, припухшими от усталости или недосыпа. Из обшлагов старомодного пиджака выглядывают длинные, узкие белокожие кисти, наводящие на мысль о щупальцах кальмара.

— А теперь, — говорит этот человек, — скажите мне, где находятся рабочие тетради гроссмейстера Соколова.

— Не знаю, о чем вы говорите, — сохраняя безмятежное спокойствие, отвечает Макс. — Я и согласился приехать сюда лишь затем, чтобы разрешить это глупое недоразумение.

Усатый бесстрастно и долго смотрит на него. Потом наконец неспешно, как-то вяло наклоняется, поднимает с пола прислоненный к ножке стула потертый кожаный портфель и ставит его на колени.

— Глупое недоразумение? Вы так это расцениваете?

— Именно и только так.

— Как вы уверенно говорите… Хотя это и неудивительно, когда имеешь дело с таким человеком, как вы.

— Каким «таким»? Вы ничего про меня не знаете.

Одно из щупалец, извиваясь в воздухе, чертит в воздухе что-то вроде вопросительного знака.

— Не знаем? Ах, как вы заблуждаетесь, сеньор Коста. Знаем очень многое. Знаем, к примеру, что вы не тот респектабельный джентльмен, за которого себя выдаете, а шофер и служите у гражданина Швейцарии, проживающего в Сорренто. И что автомобиль на парковке отеля «Виттория» принадлежит не вам. И это далеко не все. Еще мы знаем, что у вас были неприятности с полицией по поводу краж, взломов и менее тяжких преступлений.

— Я не понимаю, о чем вы! Вы явно принимаете меня за кого-то другого.

Да, сейчас самый момент выразить возмущение, решает Макс. Он обозначает намерение резко подняться со стула, но сейчас же чувствует на плечах руки крепыша в кожаном пиджаке. В этом прикосновении нет враждебности. Скорее нечто урезонивающее: сиди тихо, и все будет хорошо. Рыжеусый меж тем открывает портфель и достает оттуда дорожный термос.

— Нет, — отвечает он, отвинчивая крышку-стакан. — Вы тот, кто вы есть. И очень вас прошу не ставить под сомнение мою сообразительность. Я со вчерашнего дня не смыкал глаз, распутывая этот клубок. Все, что касается вас, и ваших правонарушений, и вашего присутствия на матче «Кубок Кампанеллы», и ваших отношений с претендентом. Иначе говоря, все.

— Пусть так, но при чем тут эти записи?

Рыжий наливает в стаканчик горячего молока, выдавливает из пластинки розоватую таблетку, кладет в рот, запивает. Вид у него и вправду усталый. Потом он покачивает головой, как бы призывая Макса не упорствовать.

— При том, что вы ночью проникли через окно в кабинет Соколова и похитили их.

— Тетради?

— Именно так.

Макс пренебрежительно улыбается:

— Вот так просто — взял да похитил?

— Нет, это было совсем не просто. Потребовало больших усилий. Должен признаться, я восхищен. Выполнено было в высшей степени профессионально.

— Послушайте… Это же смешно. Мне шестьдесят четыре года.

— Вот и я, посмотрев сегодня утром ваше досье, сначала подумал, что смешно. Однако вы в хорошей форме, — он показывает взглядом на ссаженные ладони Макса, — хотя, вижу, немного пострадали.

Русский допивает молоко, встряхивает стаканчик, закрывает им термос.

— Вы подвергли себя большому риску, — продолжает он, пряча термос в портфель. — И я не о том, что было бы, заметь вас охрана. Вы ведь могли сорваться с балкона со всеми вытекающими из этого последствиями… Вы этого не допускаете?

— Как я могу допускать или не допускать подобную чушь?

— Вот что я вам скажу… — Русский по-прежнему говорит с мягкой убедительностью. — Разговор у нас неофициальный. Итальянская полиция не в курсе дела: мы не сообщали о краже. Надеемся справиться сами, своими методами. И вы можете сильно упростить дело, вернув нам тетради, если они еще у вас, или сказав, кому их передали. И поведаете заодно, кто вас подрядил на эту работу.

Макс лихорадочно соображает. Да, если он вернет тетради, то, наверное, выпутается, но, с другой стороны, неопровержимо и веско подтвердит подозрения русских. И, зная, как работает в Москве пропаганда, легко представляет себе, как быстро раскрутят эту историю, связав ее с Келлером, чтобы его скомпрометировать. И скандал, можно не сомневаться, сломает карьеру претенденту и не даст вступить в борьбу за чемпионский титул.

— Эти записи делались маэстро Соколовым на протяжении всей его жизни, — продолжает рыжеусый. — И от этих материалов зависят очень важные вещи. Будущие партии… Надеюсь, вы понимаете, мы просто обязаны вернуть тетради — иначе пострадают престиж нашего чемпиона мира и репутация нашей державы. Это дело государственной важности. Украв тетради, вы наносите ущерб непосредственно Советскому Союзу.

— Да я все понимаю! Беда в том, что у меня нет и никогда не было того, о чем вы толкуете. Я не бегал по крышам, не лазил в окна и вообще ни в чей номер, кроме своего собственного, не заходил.

Воспаленные глаза русского всматриваются в Макса так пристально и с таким интересом, что тому становится не по себе.

— Это все, что вы можете мне пока сказать?

В слове «пока», хоть оно и сопровождается улыбкой почти дружелюбной, заключено еще больше угрозы, чем в выражении серо-стальных глаз. И Макс чувствует, что решимость его поколеблена. Такого оборота событий он не предвидел.

— Не знаю, что еще вам сказать… И потом, вы права не имеете удерживать меня здесь. Мы, слава богу, по эту сторону «железного занавеса».

И, еще не успев договорить, понимает, что совершил ошибку. С лица рыжеусого пропадает последняя тень улыбки.

— Вы позволите, сеньор Коста, поделиться с вами сокровенным… Мои познания в шахматах, как говорится, оставляют желать… Но вот что касается искусства заниматься очень сложными делами, превращая их в дела элементарно простые, — тут я, скажу не хвалясь, большой специалист. Мои обязанности при маэстро Соколове состоят в том, чтобы его партии проходили без помех. Я обеспечиваю ему благоприятную среду обитания. И до сих пор моя работа нареканий не вызывала. Но вы нарушили нормальную обстановку. Поставили меня в неудобное положение… Понимаете? Перед чемпионом мира. Перед моим начальством. И уронили мое профессиональное самоуважение.

Макс пытается скрыть охватившую его панику. Наконец удается разжать губы и с должной твердостью произнести четыре слова:

— Отвезите меня в полицию.

— Всему свое время. Сейчас полиция — это мы.

Рыжий делает знак длинноволосому, и от неожиданного хлесткого удара Макс чувствует, как левая сторона головы взрывается гулом и звоном, как будто лопнула барабанная перепонка. И вместе с поваленным стулом внезапно оказывается на полу, щекой на каменных плитках. Он оглушен, ошеломлен, и кажется, что голова превратилась в улей, где звенит рой обезумевших пчел.

— Так что, сеньор Коста? — слышит он голос, доносящийся словно из дальней дали. — Образумились? Поговорим?

Меча Инсунса заглушила мотор, щетки дворников замерли, и за лобовым стеклом, вмиг залитым дождевой водой, расплылись, теряя четкость, очертания такси и пароконных фиакров на вокзальной площади перед тройной аркой входа. Еще не стемнело, но горели фонари, и на мокром асфальте их отсветы дробились, множились и перемешивались с серовато-свинцовым светом сумерек, придавливающих Ниццу.

— Здесь и распрощаемся, — сказала Меча.

Голос ее звучал отчужденно и сухо. Макс повернулся, сбоку взглянул на ее неподвижную, обращенную к нему в профиль голову, чуть склоненную над рулем. Глаза невидяще уставились в пустоту.

— Дай мне сигарету.

Он вытащил из кармана плаща портсигар, прикурил «абдул-пашу» и вложил ее в губы Мече. Несколько секунд она курила молча. И наконец произнесла:

— Мы теперь, наверное, не скоро увидимся.

Это был не вопрос, а утверждение. Макс скривил рот.

— Не знаю.

— Что будешь делать в Париже?

— Шевелиться. — Его усмешка стала шире. — В подвижную мишень трудней попасть. И тем трудней, чем она подвижней.

— Ты не исключаешь, что…

— Кто его знает… Да нет, не исключаю.

Она повернулась к нему, опустив руку с зажатой в пальцах сигаретой на рулевое колесо. Преломляясь через капли на лобовом стекле, уличные огни точками и черточками дрожали на ее лице.

— Я не хочу, чтобы тебе причинили вред, Макс.

— А я намерен как можно сильней затруднить это намерение.

— Ты все еще не сказал, что забрал на вилле Сюзи Ферриоль. И почему это была не банальная кража?.. Эрнесто Келлер упомянул, что похищены какие-то бумаги и деньги.

— Тебе незачем знать. Зачем в это впутываться?

— Я уже впуталась, — она сделала движение, как бы обводя их обоих, автомобиль, привокзальную площадь. — Как видишь.

— Меньше знаешь — крепче спишь, Меча. Да, это бумаги. Письма.

— Компрометирующие?

Макс даже подался вперед от того, с таким подспудным презрением было произнесено это слово.

— Это не то, что ты думаешь. Шантаж не по моей части.

— А деньги? Ты в самом деле забрал и деньги?

— Забрал.

Меча медленно наклонила голову. Дважды. Словно в подтверждение собственных мыслей. А времени подумать, с опаской сказал себе Макс, у нее было в избытке.

— Документы Сюзи… Какой тебе от них прок? Зачем они могут тебе понадобиться?

— Не Сюзи, а ее брата.

— А-а. Ну, в таком случае смотри в оба. Томас Ферриоль — не из тех, кто подставляет вторую щеку. И ведет слишком крупную игру для того, чтобы терпеть от какого-то…

— Ничтожества, ты хочешь сказать?

Меча докуривала сигарету, будто не замечая наглой улыбки Макса. Потом открутила окно и выбросила окурок.

— Чтобы сносить неудобства, причиняемые подобными тебе.

— Боюсь, за эти дни я доставил неудобства еще многим. Так что скоро за моей головой в очередь станут.

Меча промолчала. Макс взглянул на часы: четверть седьмого. Еще сорок минут до отправления поезда из Монако, так что нет никакого резона торчать на перроне у всех на виду. Он загодя заказал по телефону одноместное купе в спальном вагоне первого класса. Если все пройдет гладко, утром он будет в Париже — выспавшийся, выбритый и свежий. И готовый вновь смело смотреть жизни в глаза.

— Когда все уляжется, — добавил он, — я постараюсь как-нибудь этим распорядиться. Извлечь выгоду из того, что попало мне в руки.

— Смешно. «Попало в руки»! Можно подумать, с неба упало.

— Я не искал это, Меча.

— Документы у тебя с собой?

Он на миг засомневался, стоит ли вовлекать ее в свои дела еще больше? И ответил:

— Не все ли равно? Зачем тебе это знать?

— Ты не думал о том, чтобы вернуть их Ферриолю? Если он пообещает за это не трогать тебя?

— Разумеется, думал. Но приближаться к нему очень опасно. Да и потом, могут найтись и другие клиенты.

— Клиенты?

— Ну, обратились ко мне тут двое… Два итальянца. Сейчас их уже нет на свете… Нелепо звучит, но я не могу отделаться от мысли, что я им должен.

— Если их нет в живых, то ничего не должен.

— Да, конечно. Им — ничего… И тем не менее.

Он отвел глаза, вспоминая. Бедолаги. От шороха дождя, от монотонного стука дождевых капель о лобовое стекло ему стало еще грустней. Он снова глянул на часы.

— А что скажешь о нас с тобой, Макс? Мне ты ничего не должен?

— Мы увидимся, когда все это схлынет.

— Не уверена, что буду здесь к тому времени. Может быть, мужа обменяют на кого-нибудь. И не забывай: со дня на день война перекинется в Европу. Все может измениться неузнаваемо. Или вообще исчезнуть…

— Мне пора.

— …и я не знаю, когда все, как ты сказал, схлынет. То ли схлынет, а то ли наоборот…

Макс взялся за ручку двери. И вдруг задержался, застыл, словно вылезать из автомобиля предстояло в пустоту. И вздрогнул от этого ощущения, почувствовав свою уязвимость. Впереди его ждали дождь и одиночество.

— Я не очень люблю читать, — проговорил он задумчиво. — Предпочитаю кинематограф. Только в дороге или в отеле пролистываю романчики с продолжениями, которые печатают в журналах… Но кое-что все же запомнил навсегда. Один воин сказал: «Меня кормят мой меч и мой конь».

Он с напряжением пытался упорядочить мысли, подыскивал слова, которые бы точно выражали все, что он хотел сказать. Женщина слушала молча, не шевелясь. В паузах слышно было только, как барабанят по крыше капли. Теперь их дробь стала реже и медленней. Казалось, это капают слезы бога.

— Вот и я так. Тоже ведь живу лишь тем, что повстречаю на дороге.