Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро

Сердце неприятно частит. Колотится так, словно Макс только что выпил десять чашек кофе. На самом деле выпил он две таблетки макситона, в аптеке на Корсо Италия отпущенных ему благодаря обаятельной улыбке без рецепта. Принял, потому что был уверен, что в ближайшие часы ему понадобятся и силы, и ясность мысли. Но все равно, даже сейчас, когда он стоит неподвижно, стараясь дышать глубоко и ровно и утишить сердцебиение, окружающая его темень, дерзкий вызов, брошенный самому себе, непреложность прожитых лет, лишающая артерии эластичности и сжимающая бронхи, — все это вместе вызывает у него томление, близкое к почти физическому недомоганию. Ощущение неопределенности, к которому примешивается страх. Здесь, в одиночестве, став тенью среди теней парка, он чувствует, что каждый его шаг, рассчитанный заранее, теперь абсурден. И довольно долго стоит, не шевелясь, в душевном мраке, и ждет, когда беспорядочно-учащенные удары сердца вновь обретут привычный ровный ритм. Надо решаться, думает он. Отступать или идти вперед. Потому что времени мало. И, покоряясь неизбежному, он открывает молнию на сумке и достает из нее маленький рюкзак; сменяет уличные башмаки на спортивные туфли, вымазанные черным гуталином. Вместе с пиджаком прячет их в сумку, а ее — в кусты. Теперь он весь в черном с ног до головы и, чтобы скрыть светлое пятно седины, обвязывает голову косынкой темного шелка. Стягивает вокруг пояса нейлоновый трос со стальным карабином — на случай, если выдохнется на подъеме и надо будет отдохнуть. Замечательный у меня, наверное, вид, с горькой насмешкой думает он. В мои-то годы играть во взломщиков. Господи Иисусе, посмотрел бы доктор Хугентоблер, как его респектабельный водитель карабкается по стенам. Вслед за тем, вздохнув — делать нечего, — перекидывает лямку рюкзака через плечо, смотрит поочередно в обе стороны и выбирается из беседки, стараясь держаться там, где гуще тьма, — поближе к лимонам и пальмам. Внезапно его освещают фары автомобиля, въехавшего на дорожку и направляющегося к главному зданию. Максу приходится отпрянуть в спасительную тьму. Спустя мгновение, вновь обретя спокойствие, он выходит назад, идет к резиденции русских. Там, у подножья стены, темнота совсем непроглядна. Макс ощупью нашаривает железную скобу. Понадежнее прилаживает рюкзак, подтягивается, упираясь подошвами в стену, и очень медленно, отдыхая на каждой ступеньке, стараясь рачительно расходовать силы, чтоб не иссякли раньше времени, лезет на крышу.

Большой, выкрашенный под мрамор сейф «Шютцлинг» оказался в точности таким, как описывал Энрико Фоссатаро. В окружении книжных полок, он стоял на полу, в шкафу красного дерева, занимавшем целую стену в кабинете, и производил весьма внушительное впечатление — глухая стальная панель без диска или замочной скважины. Макс минуту всматривался в него при свете фонарика. На полу лежал толстый ковер с восточным орнаментом, и Макс подумал, что это заглушит металлический лязг ключей, когда он начнет подбирать их и пробовать один за другим. Осветив фонариком циферблат, он взглянул на часы на левом запястье. Работа будет долгая — из тех, для которых требуются большая чуткость и много терпения. Он перевел луч на следы своих подошв, тянувшиеся по ковру и паркету от окна, которое он сперва вскрыл отверткой, а потом снова закрыл. Что говорить, наследил сильно, но, по счастью, это окно было в кабинете, и, значит, все, включая отпечатки грязных подошв, оставалось в пределах одной комнаты. Ничего страшного, если только дверь в библиотеку оставалась закрыта. Макс осторожно подошел к ней и убедился, что в замочную скважину вставлен ключ.

На полминуты он застыл, дожидаясь, когда стихнет стук крови в ушах и звуки будут доноситься до него яснее и отчетливей. Шум дождя отчасти заглушит его манипуляции с сейфом, но он же скроет и другие звуки, так что Макс не сразу услышит шаги и спохватится, когда будет уже слишком поздно. Впрочем, так или иначе, риск минимален: кухарка и садовник ночуют в домике для прислуги, экономка спит в своей комнате наверху, а шофер сидит в машине, ожидая хозяйку, Сусанну Ферриоль. Здесь, на первом этаже, есть только горничная. Согласно сведениям, полученным Максом, в этот час она обычно не выходит из своей комнатки, примыкающей к кухне. Слушает радио.

Макс снял шляпу и плащ, опустил на ковер сумку с инструментами и дотронулся до холодного металла. У «шютцлингов» механизмы расположены не на виду, а спрятаны под накладной рамкой, идущей по периметру дверцы. Он нажал — и часть рамки отошла, открывая запоры: четыре замка, расположенных вертикально, причем первый обычного типа, а три остальных — кодовые. Максу надо было сначала открыть три нижних, а это требовало времени. И он взялся за дело. Расположил фонарик так, чтобы он освещал поле, выбрал один ключ из множества принесенных с собой и принялся пробовать им все три замка поочередно, стараясь понять, какой окажется певучим, то есть чувствительней и отчетливей передает звуки, издаваемые внутренним механизмом. Макс дрожал от холода в мокрой одежде и башмаках, а исколотые ветками руки плохо слушались и потеряли необходимую чувствительность. Попробовав на каждом диске все позиции от нуля до девятнадцати, он взялся за нижний замок. Медленно, осторожно поворачивал ключ слева направо и обратно и повторил операцию с двумя другими дисками. Зафиксировав положение, которое могло бы оказаться правильным, вернулся к первому диску. Теперь требовалась величайшая точность, а израненные пальцы потеряли чуткость и пачкали кровью ключ. Это замедляло дело, и он проклял себя за то, что не подумал о перчатках — чтобы прочувствовать едва ощутимую вибрацию, требовалась особая тонкость осязания. Наконец нащупал и, поставив диск на открытие, взглянул на часы. Двадцать четыре минуты заняла у него возня с самым трудным. Энрико Фоссатаро, конечно, справился бы втрое скорей, но даже и так все шло лучше, чем ожидалось. С удовлетворенной улыбкой он расслабил пальцы, потер ноющие подушечки и вставил ключ в скважину второго замка. Спустя еще четверть часа все три диска были поставлены в правильное положение. Тогда Макс погасил фонарик и немного отдохнул. Опустился на ковер и минуты на две застыл в неподвижности, заодно прислушиваясь — все ли тихо в доме. Он старался не думать ни о чем, кроме того, что ему еще предстояло. Шум дождя за окнами смолк, и внутри не ощущалось ни малейшего движения. Он с удовольствием выкурил бы сейчас сигарету, но понимал, что это будет не ко времени. Со вздохом поднявшись, растер одеревеневшие ноги и снова взялся за работу.

Теперь все зависело от терпения. Если ключи подобраны верно, то из ста тридцати отмычек, доставленных в Ниццу Фоссатаро, одна способна будет открыть верхний замок. Чтобы отыскать ее, надо понять, к какой группе она относится, и вслед за тем пробовать все отмычки этой группы одну за другой. Это займет приблизительно от минуты до часа. Макс снова взглянул на часы. Если ничего не пойдет наперекос, то уложится в рамки. И начал пробовать ключи.

Почти через полчаса замок отозвался на ключ номер 107. Послышались медлительные щелчки внутренних шестерней, и когда Макс потянул на себя, массивная дверца открылась бесшумно и легко. Луч фонарика высветил внутри полки с коробками из толстого картона и папками. В коробках обнаружилось немного драгоценностей и деньги, в папках — документы. Они и привлекли внимание Макса. В свое время Барбареско и Тиньянелло показывали ему в виде образчика письма с грифом итальянского Министерства иностранных дел. В одной из папок он нашел три напечатанных на машинке листа и, сверив гриф, тексты, сделанную от руки и расшифрованную ниже подпись «Г. Чиано», убедился: без сомнения, это те самые письма Томасу Ферриолю от 20 июля, 1 и 14 августа 1936 года.

Он спрятал письма в карман, а папку положил на прежнее место. Итальянцы просили его по возможности все оставить как было, чтобы Ферриоль хватился не сразу. И потому, прежде чем приступить к взлому сейфа, Макс запомнил даже положение дисков, чтобы, вскрыв его, вернуть их в первоначальное состояние, по опыту зная: есть владельцы, имеющие обыкновение проверять это перед тем, как открыть. Но сейчас, водя лучом по кабинету, отмечая взломанное окно, видневшиеся повсюду следы мокрых грязных подошв, он убедился, что скрыть проникновение будет невозможно. Нужно несколько часов, чтобы все привести в должный вид, а ему даже нечем это делать. Кроме того, время истекало. Сусанна Ферриоль как раз сейчас, должно быть, прощается со своими радушными хозяевами.

В картонных коробках ничего особенного не оказалось. В одной лежали тридцать тысяч франков и толстая пачка республиканских песет, которые, в отличие от денег, имевших хождение в зоне националистов, обесценивались с каждым часом. Что же касается драгоценностей, Макс догадался, что, вероятней всего, в спальне у Сюзи Ферриоль стоит еще один сейф, потому что в «Шютцлинге» нашлось немногое — золотой медальон, карманные часы «Лосада» и булавка для галстука с крупной жемчужиной. И, кроме того, кошелек с полусотней золотых английских фунтов и старинная, украшенная изумрудами, сапфирами и рубинами брошь в виде стрекозы. Макс в сомнении оглядел кабинет, осветив фонариком оставленные повсюду следы. Теперь уж все равно, подумал он. И золотые монеты, и брошь — вещи опасные и могут выдать его, если он попадется полиции. А вот деньги — дело другое: деньги есть деньги. След их затеряется, едва лишь они перейдут из рук в руки: у них нет ни отличительных особенностей, ни иного владельца, чем тот, кому они принадлежат в данную минуту. И потому, прежде чем закрыть сейф, затереть носовым платком отпечатки пальцев и сложить инструменты в сумку, Макс забрал тридцать тысяч франков.

Небо усеяно россыпью звезд. С крыши особняка открывается великолепный вид на Сорренто и на залив, но Максу сейчас не до любования пейзажами. Утомленный подъемом, да еще с тяжелым рюкзаком за спиной, он лежит ничком у карниза, силясь выровнять дыхание. За освещенными корпусами отеля «Виттория» виднеется море — обширное темное пространство, по краю которого вплоть до отдаленного сияния Неаполя тянутся крошечные огоньки береговой линии.

Немного оправившись, придя в себя и утишив сердцебиение — сегодня он как никогда рад, что одиннадцать лет назад бросил курить, — Макс продолжает работу. Сняв рюкзак, достает из него альпинистский трос с узлами через каждые полметра, ищет, куда бы его понадежнее привязать. В слабом свете, исходящем от корпусов отеля, осматривает крышу, стараясь при этом не оступиться и не сверзиться в пустоту. Наконец он захлестывает петлей бетонное основание громоотвода и для верности обвязывает конец троса вокруг металлической трубы. Потом снова вскидывает рюкзак, отсчитывает шесть шагов влево, ложится над карнизом и, обхватив трос, смотрит вниз. Там, в шести-семи метрах ниже, строго по вертикали, находится номер русского шахматиста. Там темно. Всматриваясь в темный провал под балконом, Макс лежит неподвижно и вздрагивает от напряжения, меж тем как пульс опять начинает частить. Не по возрасту мне такие фортели, думает он, староват стал. В последний раз он попадал в такую ситуацию лет пятнадцать назад. Но вот он глубоко вздыхает, вцепляется в трос. Потом — когда переползал через карниз, ободрал немного локти и колени — медленно начинает спускаться, останавливаясь на каждом узле.

Если не считать постоянных опасений, что вот сейчас закружится голова или дрогнут руки, спуск оказывается легче, чем он предполагал. Через пять минут он уже на балконе и ощупывает застекленную дверь в номер. Вот бы оказалась не заперта, думает он, натягивая тонкие резиновые перчатки. Но нет. Приходится прибегнуть к алмазному резцу, который в былые времена давал отличные результаты: придерживая стекло, он вычерчивает по нему полукруг с дюймовым радиусом с центром в том месте, где находится задвижка. Потом, мягко постукивая, вынимает вырезанную часть, аккуратно опускает ее наземь, просовывает, стараясь не порезаться, руку и поднимает шпингалет. Дверь открывается, впуская его в темную пустую комнату.

Теперь Макс действует стремительно и по старинной методе. К собственному его удивлению, сердце бьется ровно и ритмично, как будто к этому этапу операции он вдруг сбросил сколько-то лет, а прежние навыки, припомнившись, так же неожиданно возвращают ему азарт и профессиональное спокойствие, которые еще минуту назад казались невозможными. И вот, двигаясь с предельной осторожностью, чтобы не споткнуться, он задергивает шторы, достает из рюкзака фонарик. Номер, хоть и очень просторен, прокурен насквозь, весь пропитан застарелым запахом табака. И на низком столике рядом с пустыми кофейными чашками и шахматной доской, где в беспорядке расставлены фигуры, стоит забитая окурками пепельница. Луч фонарика, скользя по номеру, выхватывает из темноты кресла, ковер, картины на стенах, дверь, ведущую в спальню и ванную комнату. И зеркало, на поверхности которого Макс, приближаясь, различает очертания собственной фигуры — черной, неподвижной и таинственной. При виде внезапно появившегося незнакомца он поначалу даже теряется.

Уведя луч в сторону, словно он отказывается узнавать себя в зеркале, Макс оставляет отражение во мраке. Фонарь освещает теперь заваленный книгами и бумагами стол. Макс подходит ближе и берется за поиски.

С темного неба над Ниццей по-прежнему лил дождь, когда Макс остановил «Пежо» у церкви Жезю и прямо по лужам, покрытым рябью от дождевых капель, пересек площадь. На улицах не было ни души. Вокруг уличного фонаря, горевшего у закрытого бара на углу улицы Друат, дождь превращался в желтоватый негустой туман. Макс дошел до соседней подворотни, миновал внутренний двор. Неумолчный шум низвергавшейся с небес воды остался позади.

В подъезде было полутемно: грязная лампочка без абажура давала ровно столько света, чтобы можно было видеть, куда ставишь ногу. На площадке лестницы горела еще одна. Деревянные ступени заскрипели под его башмаками — мокрыми и облепленными грязью. Максу — вымокшему, выпачканному и очень усталому — хотелось только, чтобы все поскорее кончилось. Решить вопрос и рухнуть в кровать, поспать немного, прежде чем собрать чемодан и исчезнуть. И еще спокойно и трезво поразмыслить о своем будущем. Поднявшись по лестнице, он расстегнул макинтош, стряхнул со шляпы капли. Потом покрутил латунную руку звонка, подождал и вслушался. Тишина за дверью слегка обескуражила его. Снова позвонил и снова прислушался. Ничего. А ведь итальянцы должны были бы поджидать его с нетерпением. Странно.

— Рад вас видеть, — раздался голос у него за спиной.

От неожиданности Макс выронил шляпу. На ступеньках следующего пролета сидел в расслабленной позе Фито Мостаса. На нем был темный костюм в полоску с широкими лацканами и, как всегда, галстук-бабочка. Без плаща, с непокрытой головой.

— Теперь я убедился, что вы — человек серьезный. Сказано — сделано.

Он говорил задумчиво и как бы вскользь, словно мысли его в это время были о чем-то постороннем. И оставался совершенно безразличен к растерянности Макса.

— Нашли то, что искали?

Макс довольно долго смотрел на него, не отвечая. Он пытался определить, при чем тут Мостаса и какое отношение все это имеет к нему самому.

— Где они? — спросил он наконец.

— Кто?

— Барбареско и Тиньянелло.

— А-а, эти… Итальянцы…

— Вот именно. Эти.

Мостаса потер подбородок, едва заметно улыбнулся.

— План изменился, — сказал он.

— Я ничего об этом не знаю. Должен с ними увидеться. Так было условлено.

Стеклышки очков вспыхнули — Мостаса в задумчивости наклонил и тотчас снова вскинул голову. Казалось, он размышляет над словами Макса.

— Ну, разумеется. Условия, обязательства… само собой.

Словно нехотя, он поднялся, отряхнул брюки сзади. Поправил бабочку и сошел по ступеням на площадку, где стоял Макс. В правой руке у него блестел ключ.

— Само собой, — повторил он, отпирая дверь.

И вежливо посторонился, пропуская Макса вперед. Тот вошел и увидел кровь.

Есть! Найти тетради с записями партий оказалось так легко, что Макс на мгновение усомнился, что это в самом деле то, что он ищет. Но сомневаться не приходится. Вздев на нос очки для чтения и подсвечивая фонариком, он убеждается: то, именно то. Все совпадает с описанием Мечи: четыре толстые, переплетенные в картон и холстину тетради, похожие на старые конторские книги с записями, сделанными кириллицей и мелким убористым почерком, — диаграммы, заметки, наброски. Профессиональные секреты чемпиона мира. Четыре тетради лежат на виду, одна на другой, среди разбросанных по столу книг и бумаг. Макс не знает русского, но нетрудно установить последние записи в четвертой тетради: полдесятка таинственных строчек — D4T, P3TR, A4T, CxPR, — записанных под вырезкой из свежего номера газеты «Правда» об очередной партии Соколов — Келлер.

Сунув тетради (Книгу, как называет их Меча Инсунса) в рюкзак, а рюкзак снова закинув за спину, Макс выходит на балкон, смотрит вверх. Трос свисает с карниза. Подергав и убедившись, что он привязан прочно, берется обеими руками и пытается влезть по нему на крышу, но после первого же усилия понимает, что не сможет. Что сил долезть до крыши, наверное, хватит, но трудно будет перевалиться через карниз и водосточный желоб, о которые он при спуске ободрал колени и локти. Он плохо просчитал свои возможности. Или переоценил свой задор. Не говоря уж о том, как ему совершать обратный путь по стене, по железным скобам, в темноте, не видя, куда ставит ногу. И никакой страховки, кроме собственных рук.

Непреложность этих выводов окатывает его волной панического страха, от которого пересыхает во рту. Он стоит неподвижно еще мгновение, не выпуская из рук трос. И не в силах решиться. Потом разжимает пальцы, признавая поражение. Сознавая, что угодил в собственный капкан. Избыток самонадеянности подвел его, заставил забыть, как очевидны старость и усталость. Он никогда не сумеет подняться этим путем на крышу и знает это.

Думай, приказывает он себе почти в отчаянии. Думай как следует и поскорее, иначе не выйдешь отсюда. Оставив трос — снять его отсюда невозможно, — он возвращается в комнату. Выход только один, твердит он, и эта уверенность заставляет его сосредоточенно задуматься над дальнейшими шагами. Все зависит от скрытности, заключает он. И, разумеется, от удачи. От того, сколько сейчас человек в доме и где именно. От того, находится ли охранник, обычно сидящий на первом этаже, между номером Соколова и выходом в парк. И Макс, стараясь двигаться бесшумно, ставя сначала пятку, а потом уже всю ступню, выходит из номера в коридор, осторожно прикрывает за собой дверь. Горит свет, и длинная ковровая дорожка тянется до лифта и лестницы, облегчая бесшумный проход. На площадке, вжавшись в стену, прислушивается. Все тихо. Он спускается по ступеням с теми же предосторожностями, поглядывая поверх перил, чтобы убедиться, что путь свободен. Вслушиваться он не может — сердце опять колотится так, что от стука крови в висках он почти глохнет. Уже много лет его не пробирала такая испарина. Он вообще не склонен к избыточной потливости, но сейчас чувствует, что под одеждой весь взмок и белье липнет к телу.

Он останавливается на последнем марше, снова пытается успокоиться. И сквозь шум в ушах улавливает посторонний, приглушенный расстоянием звук. Радио или телевизор? Прижимаясь к стене, Макс минует последние ступени, крадучись приближается к углу холла. В другом его конце — дверь, без сомнения, ведущая в парк. Налево — тонущий в полутьме коридор, направо — двойные двери, и сквозь их почти матовые стекла Макс различает идущий снаружи свет. Оттуда же и доносятся звуки радио и телевизора — теперь гораздо отчетливей и громче. Макс сдергивает с головы косынку, вытирает мокрое лицо, прячет в карман. Во рту у него так сухо, что язык царапает нёбо. Он на мгновение зажмуривается, делает три глубоких вздоха и, пройдя по вестибюлю, бесшумно открывает дверь. Выходит. Свежий ночной воздух, напоенный ароматами сада, будто встряхивает его, заряжает уверенностью и энергией. Таща рюкзак за лямку, Макс бегом припускает через темный парк.

— Простите за беспорядок, — сказал Фито Мостаса, притворяя дверь.

Макс не ответил. Оцепенев, он смотрел на труп Мауро Барбареско. Итальянец навзничь лежал на полу в большой луже подсыхавшей крови. Восковое лицо, остекленевшие, закатившиеся под лоб глаза, полуоткрытый рот и глубоко рассеченное горло.

— Проходите дальше, — предложил Мостаса. — И постарайтесь не ступать по крови. Тут очень скользко.

Они по коридору прошли в дальнюю комнату, где обнаружилось тело второго итальянца. Согнув под прямым углом одну руку, а другую подсунув под себя, тот валялся на пороге кухни лицом вниз, уткнувшись в лужу розовато-бурой крови, разливавшейся под стол и стулья. В комнате стоял какой-то густой и странный, будто отдававший металлом, запах.

— Приблизительно пять литров у каждого, — с холодным неудовольствием произнес Мостаса, словно и впрямь сожалея об этом. — Итого, десять. Прикиньте, какой потоп.

Макс мешком опустился на ближайший стул. Мостаса остался на ногах и продолжал смотреть на него внимательно. Потом взял со стола бутылку вина, налил полстакана и протянул. Макс покачал головой. От одной мысли, что придется пить, когда перед глазами такое, его замутило.

— Глотните, — настаивал Мостаса. — Станет легче.

Макс повиновался, но лишь смочил губы и поставил стакан на стол. Мостаса, стоя у дверей — кровь Тиньянелло была не дальше двух дюймов от его башмаков, — достал из кармана трубку и спокойно принялся набивать.

— Что здесь произошло? — насилу выговорил Макс.

Мостаса пожал плечами.

— Издержки профессии. — И показал на труп мундштуком трубки. — Их профессии.

— Кто это сделал?

Мостаса посмотрел на него с легким удивлением, как будто вопрос сбил его с толку:

— Я, разумеется.

Макс вскочил так резко, что опрокинул стул, но тут же замер, потому что предмет, появившийся из кармана Мостасы, приковал его к месту. Держа в левой руке нераскуренную трубку, правой тот достал маленький, поблескивающий никелем пистолет. В этом движении не было ничего угрожающего. Он держал его на ладони, словно демонстрируя, что опасаться нечего, и даже как бы слегка извиняясь, что пришлось предъявить оружие. Ствол не был направлен на Макса, и палец не лежал на спусковом крючке.

— Стул поднимите и сядьте как сидели. Пожалуйста. Не будем рвать страсти в клочья.

Макс повиновался. Как только он сел на стул, пистолет исчез в правом кармане Мостасы.

— Принесли то, за чем ходили? — спросил тот.

Макс глядел, не отрываясь, на распростертый в огромной луже подсыхающей крови труп Тиньянелло. Одна нога была разута — башмак валялся чуть поодаль. Носок был продран на пятке.

— Вы их не застрелили, — сказал Макс.

Мостаса, раскуривая трубку, смотрел на него сквозь облачко табачного дыма и помахивал спичкой, гася ее.

— Конечно, нет. Пистолет, даже такого мелкого калибра, как этот, — штука шумная. К чему беспокоить соседей? — При этих словах он слегка распахнул полы пиджака, показывая рукоять ножа, висевшего у него на боку, рядом с подтяжкой. — Конечно, грязи больше. Но зато тихо.

Он устремил задумчивый взгляд на лужу крови у своих ног. Казалось, Мостаса прикидывает, насколько уместно в данных обстоятельствах употреблено слово «грязь».

— Уверяю вас, мне это было неприятно, — добавил он.

— Но за что?

— Позднее мы об этом поговорим, если вам будет угодно. А сейчас скажите, удалось ли вам раздобыть письма графа Чиано? Они у вас с собой?

— Нет.

Мостаса поправил очки и несколько секунд смотрел на Макса оценивающе.

— Вот как… — протянул он наконец. — Предосторожность? Или неудача?

Макс хранил молчание. Он был занят расчетами: прикидывал, сколько будет стоить его жизнь, если сейчас отдать письма. Вероятно, столько же, сколько жизни двух несчастных итальянцев, валявшихся на окровавленном полу.

— Встаньте и повернитесь ко мне спиной, — приказал Мостаса.

В голосе его слышалось легкое раздражение, но по-прежнему — ни малейшей угрозы. Так говорят люди, вынужденные заниматься крайне неприятным, но необходимым делом. Макс повиновался и почувствовал, как его окутывает облако дыма, — это Мостаса, зайдя сзади, обшарил его карманы и, разумеется, ничего не нашел, потому что Макс предусмотрительно запрятал бумаги под сиденьем автомобиля, с чем сейчас мысленно и поздравил себя.

— Можете повернуться… Где письма? — От того, что Мостаса говорил, зажав в зубах трубку, слова произносились искаженно. Он вытер о пиджак влажные ладони — макинтош Макса был мокр. — Скажите по крайней мере, удалось ли ими завладеть.

— Удалось.

— Грандиозно! Приятно слышать. Теперь скажите, где они, и покончим с этим раз и навсегда.

— Это в каком же смысле?

— Да полно вам! Не придирайтесь к словам. Ничто не мешает нам расстаться по-хорошему, как цивилизованным людям.

Макс покосился на труп Тиньянелло. Вспомнил его всегдашнюю меланхолическую сумрачность. Печальный человек. И почти растрогался, увидев его лицом вниз в луже собственной крови. Притихшего и беспомощного.

— Зачем вы их убили?

Мостаса беспокойно поморщился, и показалось, что от этой гримасы шрам на подбородке стал глубже. Открыл рот, чтобы сказать что-то неприятное, но в последний момент словно передумал. Быстро оглядел, хорошо ли тлеет табак в чашечке его трубки, потом перевел глаза на тело итальянца.

— Это ведь не детективный роман, — ответил он терпеливо. — Так что не ждите, что в последней главе вам объяснят, как все случилось. И вам незачем знать об этом, да и мне недосуг распространяться… Скажите лучше, где письма, и решим вопрос.

Макс показал на труп:

— Собираетесь решить вопрос со мной так же, как с ними?

Мостаса, казалось, всерьез задумался.

— Да, вы правы, — согласился он. — Разумеется, никто ничего не сможет вам гарантировать. И не думаю, что моего слова будет довольно… Так?

— Так.

Размышляя, он шумно посопел трубкой:

— Я должен внести кое-какие уточнения… На самом деле работаю я не на республику, а на правительство Бургоса. То есть на генерала Франко.

Он плотоядно прижмурил один глаз. Было видно, что растерянность собеседника доставляет ему немалое удовольствие.

— Так или иначе, все остается, можно сказать, в семье.

Макс глядел на него не в силах побороть ошеломление:

— Но ведь это итальянцы… Фашисты. Ваши союзники.

— Послушайте. Мне кажется, вы немного наивны. На этом уровне работы нет союзников. Они хотели добыть письма для своего начальства, я — для своего. Иисус Христос учил, что все люди — братья, но не уточнял, родные или все же двоюродные. Письма, содержащие сведения о комиссии за поставку самолетов, в руках у моего начальства станут козырной картой. Способом крепко взять за яйца итальянцев или их министра иностранных дел.

— А почему вы не обратились напрямую к Ферриолю — ведь он ваш банкир?

— Да уж потому. У меня не было на это ни соответствующего приказа, ни полномочий. И еще я полагаю, что и Ферриоль ведет собственную игру. Добивается того же самого, но своими методами. С испанцами и с итальянцами. В конце концов, он бизнесмен.

— А что за странная история вышла с пароходом?

— С «Люциано Канфорой»? Надеюсь с вашей помощью закрыть этот вопрос. Капитан и старший механик в самом деле собирались доставить груз в порт, контролируемый республиканцами: я самолично их в этом убедил, представившись агентом законного правительства. Мне они показались подозрительными, вот я и взял на себя труд проверить их лояльность… Через ваше посредство слил, так сказать, информацию итальянцам, а те сработали без задержки. Предателей арестовали, а судно направляется куда ему и следует плыть.

Макс кивнул на труп:

— А этих… Их надо было убивать?

— В техническом смысле да. Иначе я бы не смог контролировать ситуацию; сами посудите: вас трое, причем двое — профессионалы… Не оставалось ничего, кроме как расчистить поле.

Он вынул погасшую трубку изо рта. Осторожно постукивая чубуком по столу, вытряхнул пепел и золу. Потом продул мундштук и спрятал трубку в карман — не в тот, где лежал пистолет.

— Ну ладно, — сказал он. — Будем закругляться. Давайте письма.

— Вы же видели, у меня их нет здесь.

— А вы видели мои аргументы. И где же письма?

Глупо было бы упорствовать и дальше, решил Макс. Глупо и опасно. Рискнуть стоит лишь для того, чтобы попробовать выиграть время.

— В надежном месте.

— Ну так ведите меня туда.

— А что потом? Что будет со мной?

— Да ничего особенного с вами не будет. — Мостаса сделал вид, что оскорблен недоверием. — Я ведь вам уже сказал: вам — налево, мне — направо. Всяк сверчок, как говорится, на свой шесток.

Макс даже вздрогнул от острой жалости к себе и почувствовал, что у него ослабели колени. Ему слишком часто в жизни приходилось обманывать самых разных людей, чтобы сейчас не распознать безобманные приметы лжи. И в глазах Мостасы он прочитал свое незавидное будущее.

— Отчего я должен верить вашим словам? — слабо возразил он.

— Можете и не верить, выбора у вас все равно нет, — напоминая собеседнику о пистолете, Мостаса похлопал по оттопыренному карману. — Даже если вы считаете, что я собираюсь вас убить, вопрос в том, что от вас зависит — сейчас или потом. Хотя, повторяю, это не входит в мои намерения. Какой в этом смысл, если письма окажутся в моем распоряжении? Это будет совершенно излишним. Избыточным, я бы сказал.

— А кто мне заплатит?

Вопрос был лишь очередной отчаянной попыткой потянуть время. Однако Мостаса дал понять, что к словопрениям больше не склонен.

— С этим — не ко мне. — Он взял со стула плащ и шляпу. — Ну что ж, пошли.

Он показал на дверь, а другой рукой снова похлопал себя по карману. И внезапно сделался очень серьезен и как-то напрягся. Макс, шедший первым, обогнул труп Тиньянелло и по коридору вошел в комнату, где лежал Барбареско. Уже нашаривая ручку двери, он в последний раз окинул взглядом остекленевшие глаза и полуоткрытый рот итальянца и снова ощутил то самое, непривычное чувство сострадания. А ведь они начинали мне нравиться, сказал он себе. Псы, вымокшие под дождем.

Дверь поддавалась туго. Макс потянул сильнее и, когда она неожиданно распахнулась, должен был слегка попятиться. Мостаса, шедший следом и на ходу натягивавший плащ — одна рука просунута в рукав, другая — в кармане, где лежал пистолет, — тоже предусмотрительно сделал шаг назад. И при этом ступил в лужу подсыхающей крови и поскользнулся. Поскользнулся слегка — пошатнулся, на миг потеряв равновесие. В тот самый миг Макс внезапно проникся угрюмой уверенностью, что получил единственный шанс — и другого этой ночью уже не будет. И в слепой ярости отчаяния кинулся на Мостасу.

Оба поскользнулись на крови и упали на пол. Макс изо всех сил старался не дать ему вытащить пистолет, пока не заметил, что испанец тянется за ножом. По счастью, одна рука Мостасы застряла в рукаве полунадетого плаща, и Макс, воспользовавшись слабым преимуществом, ударил противника в лицо, по очкам. Они с хрустом сломались, и Мостаса, зарычав, изо всех сил вцепился в Макса, пытаясь подмять его под себя. Субтильность его оказалась обманчива: верткий и жилистый, он показал себя умелым и крайне опасным бойцом. Достань он нож — Максу тут же пришел бы конец. И он ударил еще раз, довольно удачно — и оба опять забарахтались, скользя на окровавленном полу: один пытался удержать и нанести удар, другой — высвободить запутавшуюся в рукаве руку. Максу, который уже почти в отчаянии чувствовал, что слабеет, и понимал, что, если Мостаса дотянется до ножа, можно считать себя покойником, пришли на помощь давние, полузабытые навыки — все то, что он в мальчишеские годы постиг на улице Виэйтес, а потом, когда стал легионером, в кабаках и притонах, где случались драки с поножовщиной. Он и видел такие драки, и сам принимал в них участие. И, собрав все силы, ткнул в глаз противнику большим пальцем. Погрузил его довольно глубоко, услышав негромкий треск и звериный вой Мостасы, тотчас ослабившего хватку. Макс попытался встать, но вновь поскользнулся на крови. Попробовал снова — и ему удалось приподняться, нависнуть над противником, стонавшим, как раненое животное. Тогда, использовав как оружие правый локоть, он начал наносить удары до тех пор, пока боль в руке не сделалась нестерпимой, а Мостаса не перестал сопротивляться и, откинув голову, приник разбитым, распухшим лицом к плитам пола.

Макс тоже свалился в изнеможении. И пролежал так довольно долго, пытаясь собрать силы, а потом понял, что теряет сознание — медленно, словно проваливаясь в бесконечный колодец черной тьмы. А когда очнулся — увидел, что из маленького окошка в вестибюле сочится грязновато-серый свет, возвещающий скорое утро. Отполз от неподвижного тела Мостасы и заковылял к лестнице. Он оставлял за собой кровавый след, и в том, что это была его собственная кровь, убедился, когда, ощупав себя мучительно непослушными руками, обнаружил на бедре колотую рану — неглубокую, но совсем рядом с бедренной артерией. Каким-то непостижимым образом, в последний момент Фито Мостаса все-таки сумел дотянуться до ножа.

12. «Голубой экспресс»

В номере отеля «Виттория» звонит телефон. Макса это беспокоит. Уже второй раз за последние пятнадцать минут и в шесть утра. Когда он в первый раз снял трубку, там никто не отозвался, и безмолвие оборвалось щелчком разъединения. Теперь он не подходит к телефону и дает ему отзвонить до конца. Макс знает, что это не может быть Меча Инсунса, потому что они договорились держаться подальше друг от друга. Договорились вчера вечером, на террасе «Фауно». Вскоре русские должны были обнаружить кражу, вырезанное стекло и свисающий с крыши трос. Тем не менее уже после одиннадцати, когда Макс, приняв душ и переодевшись, направлялся через парк к площади Тассо, в особняке, занятом советской делегаций, не наблюдалось никаких признаков переполоха. В окнах горел свет, но все казалось спокойно. Может быть, Соколов еще не вернулся в свой номер, заключил Макс, шагая по аллее. А может быть — и это куда более опасная примета, чем полицейские машины у дверей, — русские решили разобраться в происшествии скрытно, не понимая шума. И своими методами.

Меча сидела за столиком в глубине кафе, повесив на спинку стула свою замшевую куртку. Макс, молча усевшись рядом, заказал себе негрони и со спокойной удовлетворенностью огляделся по сторонам, избегая пытливого взгляда женщины. Его еще влажные волосы, причесанные не без кокетства, лоснились на свету, в открытом вороте сорочки под темно-синим блейзером виднелся шелковый шейный платок.

— Эту партию выиграл Хорхе, — несколько мгновений спустя сказала она.

Макс поразился ее выдержке. Ее невозмутимому спокойствию.

— Это хорошая новость, — сказал он.

И наконец взглянул на нее. Взглянул с улыбкой, и Меча поняла ее значение.

— Достал, — не спросила, а утвердительно произнесла она.

Макс улыбнулся еще чуть шире. Уже много лет на его лице не появлялось этого торжествующего выражения.

— О-о, милый, — протянула Меча.

Подошел официант с бокалом. Макс сделал глоток, по-настоящему наслаждаясь вкусом коктейля. Джина чуть-чуть больше, чем положено, с удовольствием отметил он. И это именно то, что ему сейчас надо.

— Ну и как это было? — поинтересовалась Меча.

— Беспокойно, — он поставил бокал на стол. — Годы мои уже не те для таких эскапад. Я тебе говорил.

— Тем не менее ты сумел. Достал записи.

— Достал.

— И где же они?

— В надежном месте, как мы и договаривались.

— И ты не скажешь, где именно?

— Пока нет. Потерпи еще несколько часов — для вящей безопасности.

Она взглянула на него пристально, пытаясь проникнуть в смысл ответа, и Макс знал, о чем она думает. На миг в ее глазах блеснула давняя и почти знакомая искорка недоверия — но всего лишь на миг. Потом Меча чуть склонила голову, словно прося прощения.

— Ты прав, — признала она. — Не надо, чтобы они сейчас были у меня в руках.

— Да, разумеется. Мы ведь обговорили это раньше. Обговорили и договорились.

— Поглядим теперь, что предпримут русские.

— Я только что оттуда — прошел мимо. Там вроде бы все спокойно.

— Может быть, еще не хватились.

— Да нет, уверен, что уже обнаружили. Я сильно наследил.

— Что-нибудь пошло не так? — спросила Меча с беспокойством.

— Все так. Просто я переоценил свои силы, — признался он, не кривя душой. — И потому пришлось импровизировать на ходу.

Он посмотрел туда, где за потоком автомобильных и мотоциклетных огней, несущихся по площади, начиналась аллея. Представил, как русские расследуют происшествие, как изумление мало-помалу сменяется яростью. И, чтобы притушить страх, сделал два глотка негрони. Даже как-то странно, что до сих пор там не завывают полицейские сирены.

— Я чуть было не застрял там — не мог выбраться, — добавляет он. — Как последний олух. Представляешь себе картинку: русские возвращаются после игры, а я, как зайчик, сижу и их дожидаюсь.

— Они смогут установить, кто был в номере? Что значит «наследил»?

— Я имел в виду не отпечатки пальцев или что-то в этом роде. Речь о разбитом стекле, о тросе… Даже слепой сразу увидит, что в номере кто-то побывал. Вот потому и говорю тебе, что они, конечно, уже все знают.

Он неуверенно огляделся. Терраса уже пустела, но кое-где за столиками еще сидели посетители.

— Меня беспокоит эта тишина, — добавил он. — Отсутствие всякой реакции. Может быть, сейчас они наблюдают за тобой. И за мной.

Помрачнев, Меча тоже огляделась по сторонам.

— Едва ли они могут как-то связать нас с ограблением.

— Сама знаешь, могут. И свяжут непременно. А если установят мою личность — пиши пропало.

Он положил на стол руку — мосластую, испятнанную временем. Ладони и костяшки пальцев, оцарапанные и ссаженные вчера, когда он спускался с крыши на балкон Соколова, были вымазаны йодом. И еще поднывали.

— Наверное, мне будет лучше убраться из отеля, — сказал он, чуть помолчав. — Исчезнуть на время.

— Знаешь что, Макс? — Она слегка погладила эти красноватые отметины. — Ощущение какого-то дежавю. Тебе не кажется? Все это уже однажды было.

Она говорила ласково, с бесконечной нежностью. В глазах отражались фонарики террасы.

— Ну да, припоминаю. Кое-что, по крайней мере, — ответил Макс.

— Если бы можно было вернуться назад, все, глядишь, пошло бы… Не знаю… Не так. Иначе.

— Да нет, едва ли. Каждый тащит свой крест. И от судьбы не уйдешь: все происходит так, как должно происходить.

Он подозвал официанта и расплатился. Потом поднялся, чтобы отодвинуть стул Мечи.

— Тогда, в Ницце… — начала она.

Макс набросил ей куртку на плечи. И, опуская руки, с мимолетной лаской скользнул вдоль ее рук.

— Умоляю тебя, не говори о Ницце, — шепнул он, будто прося о чем-то сокровенно личном: он уже много лет не говорил так женщине. — Хотя бы сегодня ночью. Пожалуйста. Не сейчас.

Он улыбался, произнося это. И когда Меча, повернув голову, увидела его улыбку, то улыбнулась в ответ.

— Будет больно, — сказала Меча.

Она капнула йодом на рану, и Максу показалось, что ему в ногу вонзается раскаленное железо. Горело и жгло несусветно.

— Больно, — сказал он.

— Я предупреждала.

Дело происходило на диване в гостиной на вилле в Антибе. Она сидела рядом с ним в длинном элегантном, присобранном в талии пеньюаре и босиком. Когда пеньюар распахивался, становилась видна легкая шелковая ночная рубашка, открывавшая голые ноги. От нее веяло приятным теплом угревшего во сне тела. Она спала, когда позвонивший в двери Макс разбудил сперва горничную, а потом и хозяйку. Сейчас прислуга вернулась к себе, а он валялся вверх лицом в не слишком героическом виде: брюки и трусы спущены до колен — все наружу, — а на правой ляжке нож Мостасы оставил неглубокую рану длиной в полдюйма.

— Могу сказать, тебе повезло. Еще бы немного поглубже — и ты бы истек кровью.

— Из меня и так немало вытекло.

— А лицо тебе тоже он разукрасил?

— Кто ж еще.

Он уже убедился, что один глаз заплыл лиловым, нос разбит, губа распухла, когда два часа назад посмотрелся в зеркало в отеле «Негреско», куда заскочил, чтобы хотя бы смыть кровь, принять две таблетки верамона, собрать вещи и расплатиться за номер, добавив царские чаевые. Постоял еще минутку в подъезде под стеклянным козырьком, по которому продолжали барабанить дождевые капли, в свете фонарей, освещавших Променад и фасады соседних отелей, зорко и недоверчиво оглядывая улицу в поисках тревожных примет. Потом, успокоившись, погрузил свой багаж в машину, завел мотор и погнал в ночь, выхватывая фарами белые полоски на стволах сосен, окаймлявших шоссе на Антиб и Ла-Гаруп.

— Почему ты приехал сюда?

— Сам не знаю. То есть нет, знаю. Мне нужно передохнуть. Собраться с мыслями.

В самом деле, так и было. И подумать следовало о многом. Например, о Мостасе — жив он или нет. И о том, в одиночку ли действовал, или его люди сейчас разыскивают Макса. То же самое относится к итальянцам. О последствиях немедленных и отдаленных, причем ни там, ни там при всем желании не усмотришь мало-мальски отрадной перспективы. Не следовало забывать и о природной любознательности властей: когда в доме на улице Друат будут обнаружены трупы — два несомненных, один под вопросом, — можно не сомневаться, что две спецслужбы в полном составе плюс французская полиция непременно заинтересуются тем, кто все это сделал. И наконец, в качестве завершающего аккорда — совершенно непредсказуемая реакция Томаса Ферриоля, когда он узнает, что письма графа Чиано похищены.

— Почему я? — спросила Меча. — Почему ты пришел ко мне?

— Ты — единственный человек в Ницце, которому я могу довериться.

— Тебя ищут жандармы?

— Нет. Или, по крайней мере, пока нет. Но сегодня ночью меня тревожит не полиция.

Она взглянула на него очень внимательно. И недоверчиво.

— Что им надо от тебя? Что они хотят с тобой сделать?

— Да речь не о том, что они хотят со мной сделать. А о том, что сделал я. И о том, чего не сделал, но что могут на меня повесить… Мне нужно несколько часов отдохнуть. Привести себя в порядок… Потом уйду. Не хочу осложнять тебе жизнь.

Она бесстрастно показала на рану, на пятна крови и йода, покрывавшие простыню, которую успела подстелить, прежде чем уложила Макса на диван:

— Ты пришел ко мне на рассвете с ножевой раной в ноге, перепугал прислугу… О каких еще сложностях можно говорить?

— Я ведь сказал: скоро уйду. Как только оправлюсь немного и пойму куда.

— Ты не изменился, да? А я не поумнела. Я поняла это, как только увидела тебя в доме Сюзи Ферриоль, — тот же самый Макс, что был в Буэнос-Айресе… Какое жемчужное колье утащишь на этот раз?

Он накрыл ее руку своей. И придал лицу выражение беззащитного простодушия — в его арсенале такая мина значилась как едва ли не самая действенная. Она была проверена годами. И не давала осечек. С ней можно голодного пса уговорить, чтобы уступил косточку.

— Порою приходится расплачиваться за то, чего не делал, — сказал он, выдерживая ее взгляд.

— Пошел ты к черту! — Она гневно стряхнула его руку. — Уверена, и половины не заплатишь. А сделал — почти все.

— Когда-нибудь я все тебе расскажу. Клянусь.

— С удовольствием бы обошлась без этого.

Он мягко сомкнул пальцы вокруг ее запястья.

— Меча…

— Молчи, — она снова высвободилась. — Дай мне закончить перевязку и выставить тебя вон.

Меча заклеила рану пластырем, стала бинтовать, невольно дотрагиваясь при этом до его бедра. Он не мог не чувствовать прикосновений ее теплых пальцев, и, хотя рана была совсем близко, близость иная — ее тела, разогревшегося от еще совсем недавнего сна, произвела неожиданное действие. Меча, неподвижно сидя на краю дивана и сохраняя такой равнодушный и спокойный вид, словно бесстрастно изучала нечто такое, что не имело отношения к ним обоим, подняла голову, перевела взгляд на его лицо.

Страницы: «« « ... 1516171819202122 » »»