Буковый лес Будакиду Валида

Первый день реалити

Первый день съёмок в действительности считался вторым. Линда отлично выспалась и теперь всё ей виделось в другом ракурсе, более миролюбивом и спокойном. Страхи и опасения, что её тут «сдадут на органы в город Израиль» с ударением на второе «и» при свете дня были смешны и необоснованны. Вон, какие ребята из съёмочной группы симпатичные, улыбчивые и все время заглядывают ей в лицо. Разбудили утром, безусловно, очень рано, не пожалели, а что делать?! Договор есть договор. Восемьсот евро приходится отрабатывать. Надо таперича по статуту бечь в лес и … Не… это, естественно, уже перебор: купаться по такой холодрыге она не будет однозначно. Володимир пусть сам лезет в эту самую прорубь, и Линда с удовольствием будет любоваться на его водные процедуры. Ну, вот почему нельзя пользоваться компьютером?! Она бы сейчас посмотрела и прочла, что такое «купель» и зачем в ней плавать. С другой стороны – морозов точно пока не было, откуда взялась прорубь? Может искусственная, или не прорубь вовсе?

Вчерашняя групповая тайная вечеря продлилась до полуночи, и Линде с прискорбием сообщили, что рабочий день не нормирован и такие «дневники» как вчера будут писаться на камеры каждый день, во сколько бы съёмка не заканчивалась. «Дневник» – это диван в самой большой комнате, на который по очереди сажают всех участников реалити по одному, выключают свет, закрывают дверь, и их там «помощник режиссёра» Иннеса расспрашивает о разных вещах. Например, вчера вечером она спрашивала «какое впечатление произвёл на Линду дом? Что она думает о хозяевах?»

На Линду «дом» вчера впечатления не произвёл, потому что слишком хотелось отдохнуть и помыться. Утро началось в Салониках, потом плавно перетекло в Афины, а вечером уже был Киев. Не слишком ли много для психики нервозного человека? Нервозной же Линда была безусловно с силу своей специальности. Стоматолог и должен быть всегда начеку, то есть расслабишься, работая во рту, вовремя не отдёрнешь руку – пальцы могут откусить, и они останутся откушенными во рту клиента. Вот и развились в ней условные рефлексы порочного, невротического типа.

Тем не мене, она вчера хоть и была очень усталой, всё равно постоянно замечала несостыковочки, как будто её всё время изучали, смотрели на её реакцию и для этого специально переставили некоторые вещи, одни убрали, другие выпятили напоказ. Скорее всего они снимали произведённое на неё «впечатление», крупный план, дальний план. Может потом они хотят, как в школе посмотреть правильно ли она ответила на поставленные вопросы, или «не справилась»? Может это такой вид тестирования? Линде хотелось «правильно». Ну, несносно перед зрителями выглядеть заторможенной, и что самое противное – ей всё время представляла, как Эндрю будет смотреть на экран насмешливым взглядом и бросать через плечо свои комментарии. Линда старалась собраться, быть как можно внимательней и не поддаваться на провокации. А собраться очень сложно! Даже в спину Линда чувствует пристальные взгляды и не всегда камер.

Что это торчит в центре книжного шкафа на самом видном месте? Индийский трактат «Кама-сутра», «искусство любви». Он покоится в середине полки, тщательно закрывая своими толстыми боками другие книги прямо на уровне её глаз. Линда несколько озадачена: зачем им, взрослым людям, даже изредка сверяющим свои сексуальные навыки с индийскими трактатами, так тщательно выставлять его на всеобщее обозрение?! Причём книжный шкаф, если она не ошибается, стоит в комнате Машеньки, а супружеская чета почивать изволит в соседней комнат. Напрашивается вывод – сей фолиант выставлен на показ, чтоб вторая камера – Андрей снял крупным планом «возмущенно-смущенное возбуждение» в глазах Линды. Или восторг, или оргазм, или восторженный оргазм, короче – чего-то выявил в её глазах и снял. По-о-онятно: «Кама-сутра» на книжной полке в детской комнате – маленькая провокация. Они ждали выражение лица? Линда не подкачала. Сделала нижней губёшкой «Фи!» и промяукала на камеру, что в «таком» возрасте мужчины уже пишут или рисуют персональную «Кама-сутру» своим половых партнёршам или партнёрам в зависимости от сексуальных предпочтений. У неё тут же спросили «как ей хозяева»?

Впечатление о «хозяйке» создать пока не удалось никакого, в квартире нет ни одной её фотографии, ни особых следов в виде вышитых накидок на заварочные чайники. Вещи в шкафу висят размера «ларч», то есть хозяйка совсем не тоща. Духи на комоде есть, занавесочки на окнах аккуратненькие, а фотографий нет. Ни персональных портретов с кистью руки, подпирающей подбородок и гигантским перстнем-подарком мужа на среднем пальце, ни «семейных» весёленьких с голыми попками, короче – ни-ка-ких. Зато сам «хозяин» после сна видится очень симпатичным. Это вот и есть «Мирошниченко Володимир, 49 годин», с которым она по дороге сюда настраивалась разыграть масштабный «флэрт?» Красотой не блещет, но барчук. Холёный такой, гладенький, не побитый непосильным физическим трудом. Бегает по лесу, плещется в этой самой загадочной «купели», ведёт «здоровый образ жизни», не курит, не пьёт, весь такой чистенький и опрятненький.

Преподнес ей вчера любимые астры, торт, шампанское. Это она от усталости не отреагировала, сунула торт в холодильник и сделала вид, типа она такое на ночь не ест. Ага, не ест. Не было бы съёмочной группы, за волосы б не оттащили от надкусанного. Надо хоть сегодня поблагодарить человека за старание. Машенька очень славная девочка. Ей четырнадцать лет, но соображает она на гораздо больше. Такая воспитанная вся, небалованная. Одним словом – большая умничка. С ней должно быть не трудно найти общий язык. Как она вчера суетилась, тарелки для торта доставала, ленточку на цветах хотела сама перерезать. Хороший дитё, ласковый такой.

– Быстренько, быстренько собираешься и в лес! – Режиссёр Таня заглянула в спальню, откуда накануне выселили Машку вместе с её вещами, очистив помещение для Линды с Иннесой.

Детская спальня была и не спальней вовсе в общепринятых для Греции понятиях. Это была небольшая гостиная с раскладным диваном и двумя креслами. Окна выходили в сад, а на подоконниках росло огромное количество разных неимоверных растений. «Нормуль!», – отметила про себя Линда, ёжась под одеялом от утренней прохлады, – А что это за юный натуралист развёл такую оранжерею?! Чуть не забыла. Ах да! Это ж туташний «тату»! Там же в статуте прописано – «чоловик любить вырощувати рослины» и там же ещё раза два про его любовь к «рослинам» – он любит есть свежие салаты и «вночи потребно забирати квити з ганку аби нихто их не поцупив». Так там цветы ещё и на заборе? И их надо заносить домой, чтоб никто не украл? А вчера не занесли. Надо будет получше рассмотреть, что там за цветы. На подоконнике даже мини бананчик растёт, банано-банзайчик кривенький такой. Что в углу в кадке? Это кофе! Надо же. Рядом «денежное дерево» – сага… Ба! Да у него уникальнейшие для этих широт породы! Дай Бог моему папаше здоровья с его образованием биолога, он мне многое о растениях рассказывал. Вот сейчас спросите у меня чего где, и нате вам: «Рододендрон! Виктория регия! Схизандр кинезис! «Руссо туристо! Облико морале!» Сорта да, странные. Прямо такое чувство, что ему их кто-то давал на развод, и тот кто давал профессионально этим занимался. Привезти их из туристических поездок сам он никак не мог, в самолёты с растениями не пускают, да и тогда, дома Оксана сама рассказывала Эндрю, типа «господин Мирошниченко не выездной». Тогда откуда эти редкие породы? Интересно, почему-то «не выездной»? Может спидом болеет? Или, наоборот, на секретном военном объекте работал? С ума сойти! Одни интриги!

– Уже собралась! – Линда отвечает Тане из-под одеяла, тянет время, ей жуть как не хочется вылезать. Может они вчера вечером с этим купанием пошутили? Может получится ещё полежать? Но, Таня торопит, хочет снять, пока окончательно не расцвело.

– Надень что-нибудь спортивное, – советует Таня, – вы же бегать будете, купаться, делать физические упражнения. В статуте так прописано, помнишь?

– Помню! Помню! Что ж не помнить?! Я бы с удовольствием всё сделала, только у меня нет спортивной обуви. Есть белые сапоги на каблуках. Ботфорты называются.

– Значит, сегодня побежишь в белых ботфортах как есть, а на завтра муж тебе купит спортивную обувь.

«У-у-ух ты! Интересная заявочка! Сразу и „муж“, и „купит“… Классно! Наверное у них это приятно в семье, что муж покупает. Мне Эндрю за всё время семейной жизни однажды подарил тёрку для морковки и ещё однажды набор ножей к мясорубке. И всё. А тут „муж“ „купит“… Приятно, однако.»

– Вставай уже быстренько! Потом, потом зубы почистишь! – Таня сердится не на шутку, даже делает вид, что застилает Линдину постель.

Линда умеет одеваться за секунды. Подумаешь! В бытность студенткой ещё не такое приходилось свершать. Она надевает тонкий свитер, брюки, нащупывает и потягивает из чемодана под кроватью чистые носки. Прямо ей на руки выпадает, Алечкина икона. Линда почти забыла про неё и поэтому сейчас жутко радуется встрече. Она прижимает икону к груди, и на глаза неожиданно накатывают слёзы. Куда её понесло?! Зачем ей это всё было надо?! Сидела бы дома со своим ребёнком и радовалась жизни. Так ведь нет!

Да уж захлебнулась бы скорей в этой самой ледяной проруби в пять или сколько там, в шесть утра вместе с чужим мужиком, тьфу на тебя!

– Линда!.. – Это уже Иннеса. Тяжёлая артиллерия.

– Всё! Готова уже!

Линда ловко затолкнула, рассыпавшиеся вещи, обратно в чемодан. Мгновение помедлив, осторожно ставит Богородицу в серебряном окладе на тумбочку около своей кровати. Пусть напоминает ей о доме, об Андрюшке, об Алечке.

– Пожалуйста…, пожалуйста, – Таня на пределе, – что это? – Она подходит поближе.

– В смысле «что» что?

– Икона твоя?

– Моя.

– Ты спрячь её, пожалуйста, – По всему видно Тане говорить неловко, но она старается-понимаешь, дело в том, что каждый дом – это модель внутреннего мира человека, то есть это его характер. Твоя вещь может изменить картину дома. В кадре должен быть только здешний интерьер и ты. В этом весь смысл шоу – показать способность человека адаптироваться в незнакомых ему условиях. Понимаешь?

– Понимаю!

– Без обид?

– О чём вы говорите, Таня! Какие обиды?! Уже убрала. Пошли?

– Камеры где? Андрей! Обе? Всё – пошли, пошли…

Они все вместе вышли за калитку.

На каменном заборе действительно стояли разномастные горшки с цветами. Прекрасные жёлтые, белые и сиреневые астры. А за одним из горшков прятался глиняный гномик в красном колпаке и с фонариком. Очень красиво.

Линда вдруг до самой глубины души поняла, что лучшая неделя её жизни началась. Она в центре внимания, всё делается для неё и как она попросит. Только бы ничего не произошло и не испортило праздник! «Я сейчас прямо как, проживающий на скотобойне, кот, который боится, что его кастрируют, потому, что ну не может быть всё та-а-ак хорошо!», – Подумала Линда.

И не бежали они вовсе по этим узким лесным тропкам, усеянным влажной листвой, а просто шествовали. Очаровательный Володя, к которому со вчера так и прилипло прозвище «Вальдемар», зажалев Линду с её белыми сапогами, просто шёл и при этом даже успевал рассказывать.

– Эта красота называется «Голосеевский лес». Ты слышала когда-нибудь это название, знала об этом месте?

– Откуда?! Я и в России то не была двадцать два года, а в Украине вообще первый раз, – Линда вдыхала полной грудью свежий, морозный воздух, и ей казалось, последние звёзды на небе весело ей весело подмигивают. Она никогда не думала, что вставать до рассвета может быть так здорово, – когда маленькая была Гоголя прочла от корки до корки. Любила его до беспамятства. Он всегда был для меня особенным, совершенно отличающимся от всех остальных писателей. Я думаю и Украину любила, только не знала об этом. Ха-ха! Правда, интересно?!

Микрофон – «псира-вошка» торчал, пришпиленный к воротнику куртки. Сзади в штанах болталось передающее устройство и тёрло правый бок.

Серёжа, Андрей и другие члены съёмочной группы рассыпались по лесу.

Никого нет, тишина, огромные вековые деревья стоят на своём сказочном посту и не подпускают никого к этим двум, оказавшимся волею случая вместе. Создавалась полная иллюзия затерянных и одиноких. Если б в густом валежнике не светился красный глазок пятнадцати килограммовой камеры, то от ласковых и тёплых рук партнёра по съёмкам вполне могла закружиться голова.

– Так ты не слышала про Голосеевский лес?! – Сочувственно-мягкие интонации доведут до греха кого угодно.

– Нет!

– Голосеевский лес это национальный природный парк. Ещё в грамоте короля Сигизмунда Выдубицкому монастырю упомянуто «Голосиево». Название это все источники объясняют по-разному. Некоторые пишут, что лес, якобы, был насажен на голом месте, как бы «голо сеян», другие, что при монголо-татарском нашествии здесь «кричали в голос», то есть «голосили» женщины, третьи считают, что в лесу иногда слышатся странные «голоса», но, ни одна из этих версий не подтвердилась, да и не исключалась историками. В семнадцатом веке архимандрит Киево-Печерской Лавры построил в этом монастырском владении церковь во имя святого Великомученика Иоанна Сочавского, справил дом для себя, разбил сад и заложил монастырь. Сейчас эта территория входит в состав ботанического сада Национального Аграрного Университета.

– Так получается Национальный Аграрный Университет находится совсем рядом с твоим домом?! – Линда прямо обрадовалась своему открытию.

– Да! Это по дороге к Китайской Пустыни, – произнеся слово «пустынь» с ударением на «у», ответил Володимир, – я тебя потом и туда свожу, обещаю.

Сегодня это в их планы, – Вальдемар кивнул в сторону красной лампочки в кустах, – точно не входит, а вот завтра я думаю, снимать будут именно там. Слушай дальше про лес, и ты поймёшь, почему я его так люблю.

Во время Первой мировой и Гражданской войн Голосеевскому лесу был нанесён большой ущерб: вековые дубы вырубили на два километра, представляешь?! После установления Советской власти монастырские владения национализировали, и территория леса начала застраиваться отвратительными многоэтажками – обычными муравейниками. В двадцать втором бывшее монастырское хозяйство Голосиево и соседнее лесничество уже передали Сельскохозяйственному институту, созданному тогда на базе бывшего агрономического факультета. А, пото-о-ом, уже во время Великой Отечественной войны по территории Голосеевского леса проходила линия обороны Киева, вот прямо здесь вот…

«Да он совершенно гениальный рассказчик!», – Линда не верила своим ушам. Какой-то по большому счёту совершенно посторонний дядя, о существовании которого она ещё вчера утром даже не подозревала, сегодня с такой душой рассказывает ей об истории Украины, о Голосеевском лесе, что наверное ни один профессиональный гид не смог бы вложить в свои слова большей души и выказать больше любви к родному городу.

– А ещё у Голосеевского леса есть тайны, но раз ты не слышала о лесе, значит не слышала и о его тайнах. Вот смотри: тебе нравится этот огромный дуб? Это мой друг. В него несколько раз попадала молния, он горел, но как видишь – выжил. Правда, он до сих пор не совсем здоров. Вот они – следы огня. И вандалы пытались сжечь дуб. Он стоит прямо на виду, недалеко от лестницы, ведущий на копанку из леса. Кстати, мы почти пришли.

Я тебе сейчас дорасскажу про него и спустимся вниз. Вот эта первая рана, я её замазал глиной, а вот эта рана очень опасная и большая. Пока погоды тёплые надо ране помочь затянуться, а то такой многовековой великан может погибнуть. Знаешь, чем я сейчас много занимаюсь? Я лечу своего друга. Я дезинфицирую его раны, ухаживаю за ним. Ты же понимаешь, о чём я говорю?

Понимала ли Линда?! У Линды подкашивались ноги. Казалось – ещё секунда и она потеряет сознание и рухнет как подкошенная на землю, или хуже – повиснет у чужого мужа на шее. Эндрю, её любимый, ненаглядный бездельник Эндрю, не способен даже помазать зелёнкой Алькину коленку, он не знает даже где в доме лежит эта самая зелёнка, уж тем более бинты и «анальгин» и тут же он – Вальдемар! Господи! Как это может быть?! Он рассказывает об этом дубе, называя «своим другом», врачи в больницах не говорят с такой любовью о тяжелобольных пациентах, с таким участием, с такой нежностью. Он сам святой, этот лесничок-боровичок!

Как мило всё это, однако. Бередит душу, ой как бередит. Флирт?! У кого в планах был флирт?! Пока есть время и шанс жизни учиться надо, а не о плотских глупостях думать. Пример надо брать, мысли в порядок приводить, душу очищать, вот тогда, глядишь, и откроется тебе истина.

– Смотри, как я делаю, когда хочу с ним поговорить, – Вальдемар подошёл к огромному, израненному стволу, обнял его и приложил ухо к чёрной, похожей на растрескавшуюся от засухи землю, коре, – он не только разговаривает, он делится со мной своей энергией, энергией Земли и Солнца. Попробуй, хочешь?

Линда закрыла глаза, прижалась щекой в ране.

– Чувствуешь что-нибудь? – Вальдемар не торопит, он очень внимателен.

– Да, она чувствовала… Она чувствовала всем телом оптический прицел снайпера прямо в спину – красная лампочка кинокамеры – зоркий глаз, буравящий мозжечок. Это Серёга сидит в мокром от росы можжевельнике, наставив свою камеру ей на затылок. Вот убила бы, заразу! Какая «энергия зелёного друга» в неё вольётся?! Тут бы своя не вылилась. Эх, жаль! Ведь так хотелось попробовать. Надо будет попытаться сбежать от них всех и прогуляться с Вальдемаром только вдвоём. Нереально приехать в Киев и не пропитаться духом его из-за каких-то сменных «мамок».

– Спускайся, спускайся вниз, вот тут пока есть лестницы, а дальше я тебе помогу. Слушай: есть у Голосеевского леса и ещё одна тайна, – Вальдемар шёл медленно, враскачку, словно забыв, как торопилась снимать Таня, как подгоняла Инка, – а точнее тайна есть у пустыни. Туда съезжаются паломники со всего мира. Так вот там лет десять назад поселилась отшельница – матушка Алипия. Она отреклась от мирской суеты и всяческих благ цивилизации и поселилась в дупле здоровенного дерева… Ты слушаешь меня? Слышала что сказал?

«Слышала, конечно! – Ответила ему про себя Линда, – Вот и наш Диоген Синопский в античной Греции, говорят, жил в бочке. Сидел прямо по центру Афин в этой бочке и философствовал. Ему только там приходили умные мысли. И воняло, пишут его современники, вокруг этой бочки неимоверно. Мимо пройти было невозможно. Так может и матушка Алипия погорячилась с дуплом-то? Это как-то несерьёзно, чтоб любой человек селился в дупле деревьев и на полном серьёзе считал себя богоизбранным.»

– И чё, и чё она, эта Алипия, которая «отреклась»? – вслух спрашивает Линда. Она молчит о своих сомнениях и в полумраке очень сосредоточенно всматривается в лицо Вальдемара.

– … так вот легенда рассказывает, что она умела говорить с животными, цветами, птицами, что исцеляла всех своими молитвами. И шли люди к этой Алипии на поклон и за благословением, за советом.

«И к Диогену нашему за советом тоже шли. И бедные прихожане шли, да иной раз и Афинские аристократы общением не гнушались. А он сидел по пояс в своей деревянной бочке и раздавал всем советы налево и направо!», – С гордостью думала Линда.

– Когда Алипия померла, похоронили её на Лесном кладбище, а через несколько лет снова перезахоронили в в Голосеево и признали ту отшельницу святой.

– Женщину, которая поселилась в дупле?!

– Да! А, что тебя удивляет? – Вальдемар сам был искренне удивлён непониманием Линды, – Так отшельница-лекарка снова вернулась в пустынь. И ходят к её могиле по сей день убогие, страждущие и просто верующие люди. Осторожно! Не наступай туда! Там сыро пока от ночи, земля не просохла, поползти и обвалиться может. Тебе нравится тут?

Нравилось ли ей! Как она мечтала в своей Греции погулять не по эллинскому редколесью, где иди, не иди, а всё равно то на дорогу выскочишь, то наткнёшься на чей-то дом, то на людей с магнитофонами, приехавших на пикничок. И скучала она именно по осеннему, мокрому лесу убранному в багрянец и с невероятным запахом сырых листьев. Уже не мешал никто, ни Серёга с камерой в кустах, ни Иннеса со своим всевидящим пытливым оком. Ой, да ну на фиг все эти условности! Пусть смотрят, сколько надо и снимают что хотят.

– Пришли! – Вальдемар старательно придерживал ветки с нависшими на них капельками утренней росы, чтоб Линда в белых сапогах не получила ими по лицу, – Вот она – Святая купель. Это место Силы. В этой купели вода и зимой и летом одной и той же температуры. Она не остывает и не нагревается. В ней содержится много солей металлов. Вообще это святой источник, и он производит омолаживающий эффект, то есть тот, кто в нём купается, будет вечно молодым.

Ах, вот что такое эта самая таинственная «купель»! Огромная яма посреди леса, выложенная изнутри срубом. Зеленоватая вода кажется густой как кисель. Она сочится из земли, проходит через деревянные стенки и уходит в дно. Брёвна поросли мхом. Вокруг деревянный настил, несколько вёдер для купальщиков и, леденящее душу, безмолвие. Линда давно не встречала такого оглушительного безмолвия.

Стало совсем светло. Деревья, трава кусты, всё из чёрно-серого превратилось в тёмно-зелёное. Как по мановению волшебной палочки или как в детском калейдоскопе – повернёшь – стёклышки чёрные, ещё повернёшь – синие, потом оранжевые. Тишина такая тяжёлая и вязкая, что кажется, ни один человек из съемочной группы сюда просто не смог добраться. Папоротники по пояс, трава с ярко-красными ягодами, белоснежный гриб дождевик во всей красе и, буравящий ноздри, запах волшебной воды.

Это сюрреалистично… этого не может быть! Люди, живущие на планете Земля, скорее всего, не в курсе, что существуют такие места, иначе бы никто не жил в своей мегаполисной квартире с окнами на мануфактуру. Тут бы новые, сбежавшие из городов, схимницы передрались за вместительные дупла деревьев, и отшельница Алипия осталась без жилья. Сказка, сон, другая форма жизни, другая галактика.

– Раздевайся! Камеры ждут! – Пока она закатывала глаза и купалась в ощущениях, Вальдемар, скинув с себя одежду, уже заплавал в зеленоватой гуще. Маленький ужонок из травы высунул голову, заглянул в купель и тут же снова уполз.

– Не… я на такие подвиги не способна, – она до сих пор не верила, что должна лезть в воду, – ты поплавай, зая, а я как настоящая Пенелопа подожду своего Одиссеюшку на берегу, ладушки? Я и плавать то не умею, – глупо захихикала Линда, – а это чего? Ты уже и в плавки успел переодеться? – Линда подобрала с влажного настила и теперь держала в руках упавший свитер Вальдемара, а рядом на лавке лежали его спортивные рейтузы и нижнее бельё.

– Что значит «не способна»?! Лезь, давай! По статуту жена обязана «бижать у Святу купель и описля купания делать физични вправки!». Ты что забыла?

– Отнюдь! Я согласна делать «вправки», а купаться не хочу, не будешь же ты меня насильно заставлять. Понимаешь, я просто не-хо-чу, – по слогам повторила она, – разве это не понятно? Простите, на улице начало двадцать первого века, и я из страны-родоначальницы мировой демократии. Так вот, многоуважаемый юннат, европейское гражданство и Конституция – основной свод правил моей страны… – Линда жестикулировала и становилась в эффектные позы как опытный адвокат на крупном судебном процессе, – …позволяют мне произнести короткое, но ёмкое слово «нет!». Ты знаешь, что двадцать восьмого октября тысяча девятьсот сорокового года греки ответили итальянскому фашисту-диктатору Бенито Муссолини на его предложение сдаться? Они так и ответили ему:

– Охи! Нет, Бенито Александрович! Ми фашизм ни хочим! Ми без вам харашо живиом! Ухадите вон! – и Бенито пошёл вон. Так вот, дуся, я сейчас от имени всего греческого народа отказываюсь бултыхаться в купели и отвечаю вам не хуже греческого правительства:

– Охи! Кстати, с тех пор, Вальдемар, каждого двадцать восьмого октября мы празднуем всей страной день «Охи»! День отказа от капитуляции. Так что-уж простите, и пусть я состарюсь когда придёт время, а ты оставайся молодым. Чего трусы тут твои лежат, спрашиваю?

Вальдемар паузу затянул. Обиделся, что ли или обдумывает услышанное? Наверное, за неконтактных греков переживает.

– Трусы лежат там, потому что в заповеди написано – не стирай в Святой купели белья своего, – через минуту бесстрастно ответил Вальдемар, как будто ничего и не было. Молодец, однако! Умеет брать себя в руки.

– Ты там что, голый?! – Её осенило не вдруг.

– Конечно!

«Ого! Какая неожиданность! Раздетый мужчинка в пустом лесу. Щекочет, однако! И он ещё хотел, чтоб я туда к нему голая залезла.»

– Счастье, тебя миллионы по телевизору смотреть буду, – Линда на самом деле очень удивлена, – и в интернете потом ещё другие миллионы.

– Да пусть смотрят! Что может быть в мире прекрасней здорового и красивого тела?! Ваши греки ещё раньше это поняли, даже на Олимпиадах атлеты состязались голыми.

– Да, но на Олимпиады женщин вовсе не допускали, не правда ли? Ладно я-врач, можно сделать скидку, я не в счёт, но в кустах Инка сидит, Таня, Юлька маленькая.

– Правильно! – Вальдемар изо рта пустил тонкую струйку, – Это я дёсны полощу. Очень полезно в купели дёсны полоскать. Так вот: они совершеннолетние, а каждый совершеннолетний сам решает на что ему смотреть, на что нет.

Это было логично, Вальдемар прав. Не нравится – не смотрите! Ему хочется плавать голым, он и плавает. И «Кама-сутра» у них на полке вовсе не на показ, а всегда там лежит, потому, что стыдиться действительно нечего. Наши греки как настоящие южане вообще постоянно только о сексе и говорят. То говорят, то занимаются, то говорят, то занимаются. А если не занимаются, то мучаются и страдают от «агамии» (воздержание (Греч.). Тогда зачем стесняться?

Но было холодно на самом деле. Линда так и не поддалась никаким уговорам, не вняла проповедям ни о «полезности», ни о «вечной красоте и молодости», и в купель не полезла. Её просто облили святой водой из ведра, не всю облили, половину. Потом они мокрые на, поваленном ветром, дереве качали пресс, потом пошли домой. Надо было уже «папиньке» готовить завтрак и провожать его на работу. Где работал «папинька», Линде выяснить не удалось. Инка расплывчато объяснила про «квартиры», «продажи», «ремонты», «риэлтерские услуги», одним словом – ничего определённого и внятного. Единственное что было понятно – опаздывать на работу «папиньки» ну никак нельзя и вести ему себя следует строго и импозантно. И ещё, оказывается «тату часто працюе вдома або займается вивченням нимицкой мови. Вин любить, коли йому нихто не заважае це робити»! Вот это «тату»! Вот умный мужик. Не останавливается на достигнутом, всё движется вперед и вперёд, постоянно работает над собой, усовершенствуется, немецкий вот учит. И это всё в свои пятьдесят. Ну, какой же умничка. Видно и хозяин у него такой… как сказать… очень помогает ему, советует, направляет его в нужное русло всё время. Скорее всего, Вальдемар ценный работник и у него есть шанс получить повышение по службе.

На фоне апатичного и ленивого настоящего супружника Андрюшки, Вальдемар выглядел самим совершенством. Было очевидно, этот человек никогда не расслабляется и не устаёт, всё у него под контролем, всё вовремя и как надо. Работа в руках горит. Он знает, чего хочет. Он делает и сделает что возможно, и невозможно для достижения своей цели. Тем не менее – человек не идёт по головам. Он мягок, интересен, уважителен. Вон как они с Инкой шепчутся. Только у Линды появилось тихое подозрение, что Вальдемар не просто с ней обсуждает криминальную хронику Пакистана, а постоянно получает от Инки инструкции. Она несколько раз ловила её одобрительные взгляды, обращённые не него.

И потом, были вещи, до которых сам Вальдемар в силу принадлежности к противоположному полу додуматься бы не смог. То есть, съёмочная группа присоединила его к своей коалиции, а она, Линда, постоянно «в разработке». Не то чтобы она не нравилась или ей не доверяли, а словно всё время испытывали. Возможно, она и перегибает палку и ей только кажется, тогда почему Вальдемар откровенно переживает за неё, волнуется, и иногда даже такое чувство, что хочет защитить? Ещё он и хороший рассказчик, готов поделиться всем, что у него есть, хозяйственный и … и… и такое у него хобби трогательное… При всей своей статусности и серьёзности, разводит цветочки… такой лапочка, ботаник такой милый. Ни пива с друзьями в пивнухе сосёт, ни в казино не бегает играть, и не бабник совсем, хотя данные у него… Вспомнив о «весомых данных» Вальдемара, которые Линда только что наблюдала в купели, она чуть от приятного сюрприза не заржала в голос.

На завтрак по правилам статута Линда приготовила мужу яичницу с овощами, причём сама, вместе с ним нащипала эти овощи в огороде, что ей жутко понравилось. Вообще-то в какие-то секунды ей казалось, что новый супружник ведёт себя несколько неадекватно, странновастенько как-то. Он, например, ходя по дому, по огороду постоянно что-то отрывает и запихивает себе в рот. Всё что-то жуёт, проглатывает. То листик салата оторвёт, то стручок фасоли прямо на грядке раскроет, высыплет себе на ладонь салатовые жемчуженки, тут же отправит их в рот и быстро-быстро перетирает их мелкими, крепкими зубами. Создавалась впечатление, что он как яблочная плодожорка беспрерывно ест.

– Ты знаешь чему в организме помогает сельдерей? – Смешливо, с видимым удовольствием щурился он на Линду.

– Ну… – всему помогает, – Линда уходит от ответа.

– Ты откуда воду в чайник лила? – Вальдемар держит в пальцах крышку от чайника и строго вглядывается внутрь. Он после утренних освежительных процедур и полной демонстрации своих архитектурных излишеств совсем освоился с ролью Линдиного мужа, говорит отрывисто, командным голосом прямо как замполит в сапёрном батальоне.

– Откуда налила! Из крана, вестимо! – Линда тоже докладывает по форме.

– Из крана не «вестимо»! Я же предупреждал, и в статуте записано «ижо готують лише на специальний фильтрований води», значит воду надо лить вот из этого трёхлитрового баллона, который стоит на подоконнике!

Линда заглядывает внутрь огромной прозрачно банки с оранжевой полосой накипи по ватерлинии.

– Ты что, Вальдемар?! Белены объелся?! – Она на самом деле очень удивлена, – Там на дне металлический советский рубль валяется! Она же грязная, эта банка!

Бывший «Володимир» вспыхивает:

– Это не рубль и банка не грязная. Она заряженная. На дне лежит специальный магнит для зарядки воды.

– Кто лежит?! Для кого?!

Линда, конечно, тоже была за «здоровый образ жизни», сырая там всякая цветная капуста, печённые в духовке яблоки с обезжиренным творогом и всё такое, но тут в воде плавает железяка, и он собирается эту воду пить сам и, судя по всему, поить «жену».

– Ты вообще знаешь, что вода является очень проницаемой структурой, поэтому впитывает в себя энергию моментально и положительную и отрицательную?

Линда, старательно вслушивается в слова, наморщив нос и не сразу соображает о чём это он. Вальдемар на этот раз замочил нечто ну уж очень замысловатое, прям с непривычки даже неловко за него.

– Да? Вода «впитывает»?! Первый раз слышу! Мочалка саму воду впитывает, медный купорос тоже, прям пять молекул за один присест, а чтоб вода впитывала… Что-то ты, товарищ, не то говоришь, – Линда на полном серьёзе не знала как себя вести.

В Греции пили воду и из кранов и из покупных бутылок, можно было привезти Святой воды из монастырей, разное можно было сообразить, а чтоб вот прямо вот так, «проницаемая структура» и пить только из «чудотворной» банки… Не… такое она видит в первый раз.

– Она лечит от всех болезней! – Тщательно подбирая слова и стараясь держать себя в руках, продолжает Вальдемар.

– Как сельдерей? – Линда была очень способной ученицей, – Так ты, ты – больной что ли?! Тебе надо лечиться?! – Она не верит своим ушам. Такой только что был голенький и ладненько скроенный и больной?! Ой, как некрасиво вышло…

– Прости… я даже не знала! – Она очень расстроена.

«Бедненький! Такой молодой и уже больной. Эндрю домой надо будет такой магнитик заказать. Ведь тоже замучился уже. Всё болеет, болеет. То у него „круц!“ в позвоночнике прихватит, то та страшная сопля в горле курить не даёт.»

– Хм… – Вальдемар хотел улыбнуться, но потом, скорее всего почувствовав ответственность момента, передумал, – А, вот не надо ждать пока заболеешь. Надо болезни предупреждать!

«Это точно! Ещё Гиппократ, отец медицины в античной Греции так говорил – болезнь легче предупредить, чем лечить. Вальдемар дело говорит.»

– … наполнить воду именно положительной энергией в наших силах, для этого надо её зарядить.

«Точно! Положительные и отрицательные заряды, ионы… катионы, анионы, гидролиз и всё такое…», – она, снова вспомнив о шуточках Эндрю и миллионах телезрителей, мучительно ворошила в голове школьный курс химии за седьмой класс

– …магнитом вода заряжается очень легко и эффективно. Надо специальный большой магнит положить на дно банки, или кастрюли и залить простой водой. Настаивать два-три дня и не трогать.

«Аа-а-! Вон почему по стенкам банки оранжевые полосы!»

– …её можно пить, можно обед на ней готовить, можно напитки делать. Она, эта заряженная вода, уже с изменённой структурой, все хвори выгоняет. Ещё можно с ней разговаривать. Говорить так: «Полчаса стоишь, в два раза крепче станешь, свет увидишь – всей влагой подышишь, добро впитаешь, любовью проникнешься. Храни добро, неси добро, дари здоровье и тепло!»

У Линды провалился язык. С неживыми предметами или с живыми, но без органов речи она не разговаривала, даже когда на отдыхе в Египте у неё в пустыне случился тепловой удар, и одна из ящериц, пробегавших мимо, спросила у неё как дела. Линда даже тогда не ответила доброй ящерице, что было верхом неприличия, а чтоб вот просто так, сказать кастрюле, чтоб она дышала и ждали бы, затаив дыхание, чего кастрюля ответит… О, да! Вышло бы особенно занятно, если её ещё бы за этим занятием застали. Тогда всё, прощай диплом врача, здравствуй принудительное лечение в психоневрологическом диспансере.

Вальдемар по-своему расценил её ступор.

– Так вот – прежде чем употреблять воду, надо её «разбудить», то есть наполнить энергией, настроенной на наш дом и семью. Поняла?

– А-га, – слюна никак не хотела ползти в горло, – только… только за три дня любая вода, даже эта… ну… как её – инкрустированная…

– Структурированная, – поправил её Вальдемар.

– Инструктированная… она же за три дня на солнце … того… зацветёт, протухнет, с вашего позволения. Лягушки в ней заведутся, головастики маленькие, вертлявые. Как в болоте, одним словом. Я в курсе о способности серебряных предметов обеззараживать воду, но тут я вижу этот магнитик завёрнут в целлофан?!

– Да! Сам то магнит обеззараживает всё и снаружи и внутри, значит целлофан тоже обеззаражен. Разве это неясно?! Ох, я тут с тобой заболтался! На работу опаздываю, а чаю по твоей милости попить так и не удалось, – Вальдемар шутливо погрозил ей пальцем, – эх ты, горе-хозяюшка!

Строгий Вальдемар вовсе не сердился, Это он просто делал замечания, чтоб смешно вышло.

– Ауфидерзейн, майне гелибт!

Всё-таки очень заметно, что он изучает иностранные языки.

До прихода Вальдемара к обеду Линда жарила, варила, пекла, соорудила пирог с грибами, которые нашла в морозилке.

Вскоре пришла Маришка.

Сегодня уже можно было смотреть семейные альбомы с фотографиями и расспрашивать о хозяевах дома. Маришка, или как её называли сокращённо Машенька, усевшись прямо на пол, вывалила из шкафа все семейные реликвии. Старые письма, перевязанные тесёмочкой, лоскутки разноцветной материи, и огромный бархатный альбом с тиснением на обложке и семейными фотографиями внутри. Их оказалось не так много. Машка умостилась на диван рядом с Линдой и, водя пальчиком по чёрно-белым фото, с удовольствием рассказывала о семье.

Ни бабушек, ни дедушек на фотографиях не было. Несколько штук Вальдемара в школе и ни братьев, ни сестёр, ни друзей. Может они в другом альбоме? Жена Вальдемара Клава, выглядела гораздо старше своих лет. Была она невысокого роста, пышная, как ядром кормленная. Оказывается Линда жестоко ошиблась, когда решила, будто Клава ухаживает за собой так интенсивно по настоянию супружника. «Майструни» всякого рода приглашались по личной инициативе.

Можно сказать, что ухаживание за собой у Клавы вообще вылилось в культ. Тут были её фотографии и в парикмахерской, и в разных нарядах со школьными экскурсиями за границей. Она действительно оказалась учительницей младших классов, часто вывозившей на каникулы детей. Она ещё давала частные уроки, одним словом – старалась подработать как могла, чтоб соответствовать статусу мужа и ещё быть независимой. Похвально! Очень похвально! Оказывается, он на самом деле старше её на пятнадцать лет, почти как Линда старше Эндрю. Только в отличии от брака Линды тут полная идиллия, полное взаимопонимание и любовь. Вон Вальдемар как рот откроет, так каждое второе слово:

– Где ж моя Клавушка? Куда ж она попала? Как она там? – Канючит иной раз даже не по-мужски, типа не он только что командовал Линдой. Очевидно Клава – его слабость.

Линда сжалилась, успокоила Вальдемара, рассказав, что жена его попала в «нормальную семью» без «алкоголиков и тунеядцев», и в «нормальный дом», но всё равно время от времени замечала, как Вальдемар вдруг глубоко задумывался, и взгляд его становился отрешенным. «Страдает человек, но держится», – отметила Линда про себя и зауважала Володю ещё больше.

В этот день съёмки были только дома. Линда убирала двор, кормила красивую овчарку кашей с торчащим из котелка, неимоверным мослом. Мосол был страшен и огромен как динозаврский, и было боязно, что из леса вот-вот выскочит разъяренная стая и отомстить за него.

Ближе к полудню они с Вальдемаром очищали грядки от веток, в изобилии разбросанных ветром по всему участку вокруг дома, жгли старые листья, и вместе с этим горьковатым, густым белым дымом в душу лились благолепие и покой. Всё самое грустное, самое страшное и нехорошее осталось далеко позади, и Линда ощущала себя большой змеёй, меняющей шкурку. Она почти совсем выползла из противной, потёртой старой, а под отставшими кусочками уже лоснятся и переливаются яркие, свежие чешуйки. Жизнь здесь. Она здесь и сейчас. О том, что всё это закончится даже думать без боли невозможно.

А Вальдемар продолжал удивлять! Он вечером привёз Линде белые шикарные кроссовки.

– Почему белые? – Линда была растрогана до слёз.

– Тебе не нравятся? – Он обнял её за плечи, – Я не угадал?

– Очень нравятся! Очень угадал!

– Я думал, ты туфельки только белые носишь.

Линда положила голову ему на плечо.

С их знакомства прошли только сутки. Одни только сутки, двадцать четыре часа! Он дал себе слово её удивлять. Удивлять, поражать, завоёвывать, Всего двадцать четыре часа, а казалось, она тут прожила всю жизнь. Всю жизнь на окне стояла корзинка с домашним виноградом, всю жизнь тёплый ковёр щекотал босые ступни, и четырнадцатилетняя Машенька была её родным ребёнком.

Поздно вечером снова записывали «дневники». Интересно, что спрашивали у Вальдемара и у Машеньки? Узнать это невозможно. Камеры не выключаются ни на мгновение, только когда Линда и Инка одновременно ложатся спать. Даже двумя словами с Вальдемаром перекинуться невозможно. Это начинает жутко нервировать, ведь так хочется с ним поговорить. Задать ему вопросы, на которые Линда долго сама искала ответа, спросить совета, похихикать в конце концов. Хочется узнать, каким он был в детстве, кем были его родители, где он познакомился с Клавой, счастлив ли он с ней? А эта его красавица, улетевшая в Салоники, ценит его, любит? Нет, скорее всего, она не до конца понимает кто рядом с ней живёт. Она не может знать его истинную цену. Любительница пластмассовых когтей, путешествий и собственной персоны, сидела бы при родном муже и берегла его, чтоб ненароком никто не увёл. Надо поросить завтра к Вальдемара посмотреть его школьный и армейский альбомы. Машенька сегодня их так и не вытащила.

«Интересно, у него в классе была кличка? Прозвище было?» Вот у меня было много. В школе я была «жиртрест», «чучело». Это уже потом в Медицинской Академии Русик Алборов назвал меня «Марго», от «Королева Марго». Вальяжная кличка! А ещё называли «Маргошка». Одногруппникам так больше нравилось. Ещё была «Жужа». «Марго круче. Бабушку со стороны отца звали Маргарита. Так что мне это имя не чужое. А если б я с Вальдемаром училась в классе, как бы его назвала? Скорее всего, от фамилии – „Мирон“. „Мирошниченко“ – очень красивая фамилия.»

Что спрашивали у Линды ночью на «дневниках»? Опять ерунду. Что она думает о семейной жизни Вальдемара? Как она считает – нашли ли общий язык Эндрю и Клава, они ведь ровесники? Что ей не нравится в Машеньке? Как ей Вальдемар? Типа она за него замуж выходит. Какая разница «как»?! Уж разницы если никакой, то можно говорить всё что угодно. Только немигающий взгляд Инки, ощущаемый Линдой даже сквозь, бьющие в лицо, мощные прожекторы, не даёт врать. Линда выкладывает, как на духу, всю правду, такую правду, от которой сама в шоке. Она завороженная в комнате без света говорит, как во сне.

Второй день реалити

Ночью, после «дневников» Линда долго не могла уснуть. От Иннескиных вроде бы ничего не значащих вопросов стало не по себе. На самом деле эти вопросы заставляли Линду задумываться о вещах, на которые раньше ей ни разу не пришло в голову обратить внимание. Зато теперь эти неприметные мелочи упорно всплывали в памяти сами по себе, медленно протискивались на передний план, не давая мыслить о другом, становясь значимыми и важными.

Она снова и снова пересматривала, перемалывала, проживала съемочный день. Как только её оставляли в покое с бесконечными беседами, Линда мысленно выносила на анализ и критику деталей происшедшего. Она именно так работала, делая переводы неизвестных греческих авторов и, анализируя тексты, составляя портреты и биографии. Здесь, на съёмках Линда каждое мгновенье совершенно реально ощущала, что всё, ранее казавшееся ей незыблемым, монументальным, все основы её мироздания, базис, на котором держался мир, с грохотом раскалывается на огромные мраморные глыбы белоснежного Парфенона, а камень помягче уже почти перемололся и превратился в песок. Её мир рушился на глазах.

Утром снова подняли в шесть, снова они вдвоём шли спортивным шагом по уже знакомым тропинкам, только на этот раз на ногах Линды сверкали белым лаком новые шикарные кроссовки – как ей объяснили – «первый» подарок «любимого супруга», намекая на то, что возможен и «второй», и «третий» в обмен на примерное поведение. Она шла, то и дело, бросая восторженные взгляды то на свои ноги, то на партнёра по съёмкам.

В лесу около купели они встретили двух знакомых, или незнакомых Вальдемара, этого Линда понять так и не смогла. Потом они все вчетвером, разложившись на пне, пили горячий отвар из термоса, и от густых клубов пара шёл терпкий запах лесных трав; мерно беседовали странными словами, предлагали друг другу «отведать». Потом «лесные братья» ушли. Вальдемар снова полез в купель в костюме Адама, снова Линда категорически отказалась от омовений, снова он был зол на неё за неповиновение. Но Линда так остроумно шутила, так классно скалилась своей честной улыбкой, что по возвращению домой Вальдемар перестал дуться и даже предложил:

– Майне Гелибт! – Хоть хозяин леса и брал частные уроки немецкого языка с преподавателем, произношение у него пока явно хромало, – Гелибт! – Повторила она, – А не сходить ли нам с тобой погулять на Китайскую пустынь? Это куда я тебе вчера обещал сводить. Я отпросился с работы и сегодня совсем свободен.

«Какая разница куда идти?! Так хочется центр Киева посмотреть, но «Китайская пустынь» так «Китайская пустынь».

– Кстати, – чувствуя ответственность момента, Вальдемар даже перестал перекатывать во рту очередной пищевой комок, – ты знаешь, почему она называется именно «Китайской»?

Ой, как стыдно опять отвечать «Нет»! Ну, прямо снова как греки двадцать восьмого октября 1940 года. Так там Бенито Муссолини был, а тут совсем другое. «Хоть бы бегло перед отъездом просмотрела в интернете самые исторически значимые места Киева. Нормальные люди, когда куда-то собираются так и делают.»

– Охи! – Линда включила «дуру».

«Дура» – очень проверенный и гениальный способ уходить от ответа.

– А ты сам, птичечка моя, помнишь что такое «охи»? Я тебя вчера утром учила греческому языку, когда ты в купели полоскался. Нука-а-а, отвеча-а-а-ай…

– «Охи» – это «нет»!

Без запинки. Отлично.

– Бравоо-о-о! – Линда прыгает и хлопает в ладоши, – Марик, твой зрачок на свет реагирует та-ак быстро, ты такой талантливый, потрясающе! Ты скоро заговоришь на языке Зевса, и раз ты такой умный и начитанный, то явно догадался, что я тупо не знаю почему она, в смысле «пустынь» «Китайская». Китайский «термос» – знаю, китайская «тушенка» – тоже, «стена китайская» слышала, но как выяснилось, её вовсе не китайцы строили, а вот «пустынь» – увы, точно не знаю.

– Ладно, ты одевайся, в смысле по-человечески оденься – Клавкину юбку длинную найди в шкафу, не надевай больше эти рваные штаны, платок на голову накинь, на территорию монастыря женщин в брюках не пускают – грех это. Женщина должна быть женщиной, а мужчина-мужчиной. В этом мире все имеют своё предназначение, которое им дал Бог. В Священном писании есть порицания тому, кто носит одежду противоположного пола.

И потом – подолом длинных юбок женщина накапливает энергию Землю. А это полезно не только для неё, но и для окружающих. Волосы зачеши назад, чтоб на глаза не падали. У женщин энергия проходит через волосы, недаром раньше отращивали длинные косы. Приведи себя в порядок. Человек, с открытой душой входящий в Храм Божий скромен, терпелив, прост, смиренен, просветлён. Каждый его жест должен быть отмечен внутренней гармонией. Веди себя прилично, чай в монастырь идём, не в суши-бар.

«Ого! Только второй день съёмок, а Вальдемар открывает всё новые и новые черты своего характера. Что ж будет в конце? Если верить его постулатам, то юродивая женщина, живущая в дупле – это святая, а просто женщина в брюках – грехопадение. Это почище Аристотелевской теории полового расизма.»

– К сведению отдыхающих: я не люблю ни суши, ни «общепиты» в целом ещё с «сока», – Линда сказала про «совок» лишь бы что-то ответить.

– А Клава любит! – Не смог скрыть своего удивления «муж» и тут же переключился на Клаву, – Хоть каждый день води!

– В монастырь?! – Съязвила Линда.

– В суши-бар! Каждый день японские блюда есть будет.

– А-а-а… я то думала-а-а… Клавдия твоя, я вижу, вообще большая оригиналка: и маникюриться, и по пятницам в бане париться, и сырую рыбу в водоросли завёрнутую ест. Ты вообще меня достал своей Клавкой. Что ты мне её всё время расхваливаешь, точно я сватов к ней засылать собираюсь? – Линда разозлилась не на шутку. А что он постоянно её со своей Клавой сравнивает?! Контуженный что ли?! Каждая женщина сама по себе, и не надо ей в пример никого пихать. – И, потом – как это у вас всё сочетается? Обитание по дуплам и бани с мужиками, такие прямо христиане и японские суши любите? То от одного ты в восторг впадаешь, то от другого. И вообще – вы в курсах, что от сырой рыбы можно кишечных паразитов подхватить? И будут они потом у тебя под рубашкой по телу полза-а-а-ать, или у твоей Клавы… Бя-я-я!

Или вот мне вот всегда интересно было – как с этими встроенными в себя ногтями люди ноги моют? Или ещё бывает, люди себе волосы приклеивают. У твоей Клавки, поди, не вся шевелюра то своя? Я её фото видела. Тебе, Вальдемар, как человеку увлечённому «здоровыми образами» жизни это надо было бы принять к сведению. Ты уж определись с постулатами, дражайший, а то у тебя с одной стороны на окне банка с головастиками, освящённая советским юбилейным гривенников, который ты торжественно называешь «магнит», а с другой – смертельные инфекции под ногтями горячо обожаемой половины. А как определишься – будешь замечания мне делать про брюки и непокрытые головы!

Казалось, на Володимира монолог не произвёл никакого впечатления, и единственное, что его зацепило – отказ Линды идти в «столовую».

– Совсем не любишь «общепиты», и мы с тобой ни в один ресторан не пойдём? – Он уже забыл о походе в монастырь и о рассказе про пустынь. «Супруг» был поражён заявлениями новой «жинки» и даже не смог рассердиться. Как это так?! Ведь он супер-пупер крутое времяпрепровождение собирался предложить Линде: посетить дорогой суши-бар, ещё попариться в персональной сауне прямо на берегу Днепра, сходить к знаменитому стилисту, совершить кучу всяких женских штучек, от которых ни одна самочка в здравом рассудке и светлой памяти не может отказаться если это за деньги «щедрого чоловика». Так ведь нет! Не хочет эта строптивица никуда идти! Врёт или оригинальничает?

Инкины глаза от интереса горели алчным, синим блеском из-за спины высоченного Андрюши со второй камерой на плече. Линде в какой-то момент показалось, что Иннеса даже не слышит её слов, а пытается совершенно непостижимо попасть с ней в резонанс и ощущать физически малейшие колебания Линдиного мозга. Наверное, так светились глаза у бесноватого Николы Тесла, когда понимал, что стоит на пороге величайших открытий. Линда и сама чувствовала пульсацию Иннескиной крови в своих висках, ощущала, как от бешеного кровотока красные кровяные тельца «помощника режиссёра» рвут стенки капилляров.

Что за ажиотаж?! Чем моя скромная персона стоматолога из однокомнатной квартиры могла так заинтересовать это невнятное «реалити» об обмене кухонными работниками?! «Новая мамка» она и есть «новая мамка», и этим всё сказано. Тем не менее, Линда никак не может отделаться от мысли о повышенном к ней внимании. Но, может она наговаривает? Может всё это ей только кажется, и Эндрю правильно говорит:

– Твой нарциссизм тебя погубит! Да, безусловно, весь мир думает только о тебе!

Ты не работаешь в Силиконовой Долине, и кому ты нужна со своей, свалившейся в глубочайший кризис, недоразвитой страной, у которой теперь даже нет «военной тайны»? Собрались тут именно по твою голову «злые буржуины» и будут тебя – Мальчиша-Кибальчиша пытать. Живи спокойно, подруга! Стирай с мебели пыль и на рынок по субботам. Но, ты без интриги и ажиотажа не можешь. Тебе скучно, любимая Линда, а раз так – придумывай себе и дальше всякие глупости, лишь бы твои мозги были чем то заняты.

– В рестора-а-а-ан?… Ну Маа-а-арик, ну я не могу-у-у, – с новой силой заканючила Линда, – вот я просто мечтаю понять – почему ты постоянно меня хочешь то искупать, то накормить? Я похожа на голодную вонючку?!

Съёмку остановили. Обе камеры тряслись на плечах, Сергей и Андрюша больше не могли сдерживаться и просили у режиссёра «просмеяться».

– Камера! – Таня старалась оставаться серьёзной, хотя понимала, что теряет время и людей.

– Ну, я пока не могу! – Сергей размазывал слёзы, обильно катившиеся по щекам.

– Значит, я возьму другую камеру! – Таня сердится.

– Всё! Ну, всё. Ой, мамочки! – Обе «камеры» захлюпали носами. Маленькая Юлька, схватив в охапку папку с документами, убежала в соседнюю комнату, сея по дороге бумаги с подписями и печатями. Время от времени из коридорных глубин доносился её смех колокольчиком.

– Нет! Я не это хотел сказать! – Вальдемар опять быстро пришёл в себя и кинулся в аристократизм, – Это же красиво – пригласить женщину в ресторан, ухаживать за ней, оказывать ей всяческие знаки внимания.

– Я хочу внимания, но не такого! – Теперь Линда говорила на полном серьёзе, – Мне скучно сидеть и есть, потом переваривать, мне скучно делать маникюр, я не хочу чтоб к моим пальцам прикасались чужие «майструни». Мои пальцы слишком чувствительны и … короче – не хочу и всё! Почему я должна оправдываться?! А в баню парную я тоже не пойду, так и знай, потому что у меня низкое давление и… и… и аденома предстательной железы! Вот!

– Но там же не только парятся, – не отреагировав на «предстательную железу, возразил Вальдемар. Он от приятных воспоминаний аж вытянул ноги, словно похожий на Распутина банщик уже наяривал ему веничком верхнюю треть бедра, – в бане сперва парятся, потом делают массаж. Знаешь, какой у нас Коля?! У него руки волшебные. Все болезни изгоняют из организма.

«Нет, он всё чем то тяжело болен. Не может нормальный человек, если у него всё в порядке постоянно говорить о болезнях. Что-то его гложет… Может у него самого „аденома“ той самой „предстательной железы“? Ах! У него начинающаяся импотенция! Вот почему он всё время „омолаживается“! Бедненький, такой молодой и уже чувствует себя старым».

– …после массажа мы все вместе пьём чай. Это не магазинный, в который непонятно что кладут на фабриках, мы каждый для себя ищем в лесу и собираем лечебные травы, потом делаем из них отвары, настои и пьём. Отдохнём в бане, попьём такого чаю, снова попаримся, венички у нас разные, тоже сами собираем, потом по новой Коля нас «ломает», потом прыгаем в Днепр. Там вода чистая, холодная.

«Сколько они пьют этого чаю? В лесу пили, дома пили, в бане чай. И Днепр мне зачем? Опять купаться?! Боже праведный, я всё понимаю – у них зимой холодно, вот они и парятся в саунах и в реку потом прыгают. А мне чего париться? У нас за полгода лета так упаришься, мозги от греческой жары закипают, до консистенции урюка усыхаешь, жёлтой мумией становишься. Мы по полгода молимся и ждём паршивого дождичка, а когда он идёт, радуемся как дети. Вот если мой новоиспечённый „супруг“ болен как я и подозреваю в „промежности“, пусть Коля больное место ему и массирует, а мне не надо».

– Я всё поняла! – Линда изящным движением приподнимает волосы на затылке, – Марик, тебе, как истинному джентльмену очень хочется даму, то бишь меня, ублажить. Я понимаю – твоя жена любит посещать разные пищеблоки, но я – твоя «новая» жена, и я «абсолютли» другая. Я не люблю ни есть, ни мыться, стало быть, и ухаживать за мной надо «абсолютли по-другому», не кормить, понимаешь?

– «Абсолютно не так» – это как?! – Вальдемар беспомощно оглянулся по сторонам в поисках «помощника режиссёра», но Инки поблизости не было. «Чоловик» откровенно растерялся. Зато Линда, категорически отказывающаяся принимать условия украинской стороны, совсем заигралась и уже блеяла как настоящая коза.

– Это ты уж придумай са-а-ам… ты у-у-умненький, хо-о-о-рошенький…

Она сама совершенно перестала себя узнавать, выделывая в последнее время такие финты, от которых падала в обморок. То говорила всякого рода глупости, то включала «дуру» и «ничего не понимал», а то наоборот – высказывалась по полной и тут же через секунду снова меняла мнение, чего ранее никогда за собой не наблюдала; выгибала спинку, дула губки, ходила, покачивая бёдрами, вертела перед Вальдемаром задом, кокетничала с ним напропалую и вот теперь заблеяла козой. С чего бы это?! «Может женщиной себя впервые в жизни почувствовала, моя дорогая?», – Улыбнулась своим мыслям она.