Пробуждение каменного бога Фармер Филип

Каждую милю или около того ветвь выбрасывала вертикальный отросток, который тянулся, насколько путники могли судить, до самого дна или соединялся с другими ветками ниже.

Чтобы бэтмены не попытались смыться, Улисс понаделал дырок в их летательных перепонках и связал их вместе тонкими жильными веревками. Он заставлял их карабкаться по стволу, ибо их объединенный вес был слишком велик, чтобы при длительном восхождении кто-то тащил их на закорках. Когда отряд взбирался по отвесному стволу, покрытому корой, крыланы во избежание побега находились в самой середине шеренги: ведь эти легкие создания могли подыматься куда быстрее, чем даже самые ловкие из вуфеа.

Улисс приказал разбить лагерь. Несколько дней путники отдохнут, поохотятся, поразведают все вокруг. Улисс надеялся найти еще одно дупло в стволе и поэкспериментировать с коммуникационной мембраной внутри. После пребывания у вуггрудов он постоянно искал такие дупла, поскольку был уверен, что их существуют тысячи, но пока не заметил ни одного. А ведь, по словам крыланов, их повсюду полным-полно. Какая досада — знать об этом и оказаться не в состоянии отыскать их. Однако Улисс был уверен, что каждое дупло охраняют медведеподобные вуггруды или храушмиддумы — люди-леопарды. И если они превосходили числом его отряд, он не мог себе позволить новой встречи с ними. Но Улисса распирало. Только бы добраться до коммуникационной мембраны. Теперь он узнал код.

Он был сделан на основе обычного торгового языка и напоминал азбуку Морзе, благо тоже состоял из комбинации длинных и коротких импульсов.

Эти сведения Улисс выудил из Глиха во время долгих ночей, когда все отдыхали от дневных забот. Хиукс наотрез отказался сообщить ему код. Более того, крылан не хотел даже признать, что он вообще существует. Но Глих был из другого теста. То ли у него был ниже болевой порог, то ли меньше силы воли. А может, он просто оказался поумнее Хиукса и понял, что рано или поздно заговорить придется. Так почему бы не сказать сразу и уберечь себя от излишних страданий?

Хиукс обозвал Глиха предателем и жалким бесхребетным трусом, а тот ответил, что, если Хиукс не заткнется, он сам его прикончит при первой же возможности. Хиукс отпарировал, что это он сам убьет Глиха при первом же удобном случае.

И хотя Глих выдал код, он не выдал — или не смог — местоположение центральной базы своего народа. Он клялся, что ему надо подняться над Деревом довольно высоко, чтобы разглядеть основные навигационные ориентиры, которые окончательно укажут ему путь к базе. Этими ориентирами были высокие стволы с особыми листьями, которые можно было отыскать только с высоты двух тысяч футов. Возможно, сейчас отряд находился под одним из них, но крылан был не в силах определить это сразу.

Улисс разочарованно пожал плечами. Он не вынашивал бы планов нападения на базу, даже если бы знал о ее расположении. Ему недоставало сил для вторжения. Но Улиссу хотелось знать, где она находится, чтобы когда-нибудь, обладая достаточными силами, ее атаковать. Ничего, так или иначе он сумеет все выведать.

Он сидел, прислонившись спиной к относительно плоскому выступу растрескавшейся коры; в десяти футах перед ним горел костер. Ночь почти наступила. Внизу она уже наступила. Небо было все еще синим, и лишь вдалеке облака тронуло розовым, светло-зеленым и темно-серым. Крики и рев охотящихся животных и их жертв доносились как порождение давно забытых кошмаров, настолько они были далекими и слабыми. Оба крылана сидели возле Улисса бок о бок, но не переговариваясь и даже не глядя друг на друга. Вуфеа, вагарондиты и алканквибы расположились вокруг шести огромных костров На ветке, а также спрятавшись на выступах коры, стояли часовые. От аромата жареного мяса и рыбы так и текли слюнки. Охотники уже прошлись по ветке и возвратились с тремя четверорогими, поросшими каштановой шерстью козами, десятью громадными рыбами (отнятыми у черно-серого пятнистого кугуара, который поймал их), с полными сумками самых разнообразных ягод и тремя огромными мохнатыми обезьянами.

Охотники доложили, что растительность на вершине составляют в основном низкорослые хвойные деревья с толстыми стволами, ягодные кусты, трава высотой по колено, растущая из набитых землей трещин, и мох. Речка изобиловала рыбой, но крокодилов и гиппопокрысов нигде не было видно. Казалось, хищников здесь представляли только черно-серые пумы, маленькие медведи и несколько видов выдр. Из других животных встречались в основном козы и обезьяны.

Этой ночью путники сытно поели и улеглись спать как можно ближе к огню, только чтобы не обжечься: на такой высоте после захода солнца становилось морозно.

Позавтракав поутру остатками ужина, путники принялись за постройку плотов. Они повалили несколько елей, достигавших в высоту едва ли двадцать футов, и связали вместе. А затем в наилучшем расположении духа окрыленный надеждами отряд отправился в плавание.

В кои-то веки они не обманулись и не разочаровались. Поток нес их с постоянной скоростью, где-то около тридцати миль в час, и доставил к расширению ветви. Здесь он не сорвался вниз отвесным водопадом, а лишь разлился во все стороны по широкой площади, отгороженной уходящим вверх изгибом ветви. Отряд разобрал плоты и перенес бревна вверх по косогору. Сразу же на вершине путники нашли еще один ручей, который вскоре превратился в реку. Они связали плоты и отдались на волю потока. Раз десять им пришлось повторить переправу. Наконец они добрались до места, где течение реки не прерывалось дольше всего. На протяжении шестидесяти миль уклон был таким медленным, что русло то и дело заболачивалось. По прикидкам Улисса отряд покрыл уже около ста пятидесяти миль по одной ветви. Глих заверил, что им просто повезло найти такую — подобных ей совсем немного.

Выбравшись из холодной липкой трясины болота, путники карабкались до тех пор, пока не нашли подходящую ветвь на высоте около шести тысяч футов. Десятью днями позже они вышли к водопаду, подножие которого находилось в пяти тысячах футах под ними. И здесь Дерево кончилось.

Улисс был ошеломлен. Ему стало немного не по себе. Он так привык к миру одного гигантского Дерева со множеством листьев, переплетающихся и извивающихся ветвей, протянувшихся до небес стволов, густой растительности, что весь мир начал представляться ему Деревом.

А теперь его взгляду открылась равнина, тянувшаяся, возможно, миль на пятьдесят—шестьдесят, а дальше виднелись вершины гор. По другую сторону, если верить Глиху, находилось море.

Авина стояла так близко к Улиссу, что ее мохнатое бедро коснулось его тела. Ее длинный черный хвост ходил взад и вперед, то и дело щекоча пушистым кончиком его ноги.

— Вурутана пощадил нас, — сказала она. — Я не знаю почему. Но на то у него были свои причины.

Улисс возмутился.

— А ты не думаешь, что мы обязаны своим успехом моей божественной силе? — поинтересовался он.

Авина вздрогнула и искоса взглянула на него. Ее глаза были огромными, как всегда, но зрачки превратились в узкие щелочки.

— Прости меня, Повелитель, — вымолвила она. — Мы все обязаны тебе. Без тебя, конечно, мы все давно бы погибли. И все же по сравнению с Вурутаной ты маленький бог.

— Больше размером — не означает сильнее, — возразил Улисс.

Он злился не потому, что она отрицала или принижала его божественную сущность — он еще не настолько спятил. Просто он рассчитывал на благодарность за то, что ему удалось вывести свой отряд наружу. Хотелось, как простому смертному, хотя и вынужденному напоминать о своей божественности.

А благодарности Авины Улисс жаждал больше, чем чьей-либо другой. Почему бы это? Почему это красивое, но совершенно ему чуждое создание, разумное, но несхожее с человеком, столько значит для него?

Хотя почему бы и нет? Она с первого дня стала для Улисса опорой, обучила его языку, разговаривая с ним, оказывала ему разнообразную помощь — и, не в последнюю очередь, моральную поддержку. И физически она очень привлекательна. Улисс так давно не видел ни одного человеческого существа, что свыкся с обликом нечеловеческих. Авина была очень красивой самкой (он едва было не подумал — женщиной).

Но все же, несмотря на искреннюю привязанность, Улисс порой испытывал к ней отвращение. Это случалось, когда она оказывалась чересчур близко к нему. Улисс отодвинулся, и Авина бросила на него загадочный взгляд. Догадалась ли она, о чем он думает? Правильно ли истолковала его движение?

Он надеялся, что нет. Ибо если она догадалась, у нее хватит ума и понятливости сообразить, что уклонение от физического контакта было просто обороной. И она поймет, как понимает и сам Улисс, почему он вынужден обороняться.

Он окликнул Булку и остальных вождей:

— Вперед! Спускайтесь с Дерева вслед за мной. Вскоре мы вступим на хорошую, твердую землю!

Спуск прошел достаточно легко, хотя Улиссу и приходилось подавлять в себе стремление рвануться вниз очертя голову. Теперь, когда он вот-вот вырвется на свободу, черносерая громада Дерева казалась еще более угрожающей, чем когда они были внутри. Но ничего не случилось. Ни вуггруды, ни храушмиддумы не вырвались из Дерева, чтобы совершить свое последнее нападение.

Однако, раз они вышли на открытую равнину, их стало просто обнаружить с воздуха. До наступления темноты было бы лучше оставаться под сенью Дерева и лишь потом двигаться дальше.

На счастье, здешняя почва у основания Дерева была не столь болотистой. Едва сойдя с ветви, по которой бежал ручей, путники вступили на сухую, твердую землю. Они разбили лагерь по северную сторону ветви, уходившей в землю под углом в сорок пять градусов. Улисс изучил равнину, покрытую невысокой, буро-зеленой травой и изредка встречавшимися акациевидными деревьями. Там бродили громадные стада травоядных: лошадей, антилоп, буйволов, жирафоподобных существ, которые, как он предполагал, произошли от лошадей, слоноподобных животных, вероятнее всего, происходящих от тапиров, громадных, толстоногих кроликов и голубых, с изогнутыми клыками, длинноногих свиней. Там водились и хищники — двенадцатифутовый бегунчик, геопардоподобный леопард и стаи мохнатых, как дикобразы, львов.

Этой ночью отряд двинулся прочь от Дерева. Они не ушли далеко, потому что охота заняла слишком много времени. На рассвете путники разожгли костер в рощице акаций и поджарили мясо, а потом уснули в тени деревьев, выставив нескольких часовых.

На третий день отряд достиг горной гряды. Глиху даже пытками угрожать не пришлось. Он добровольно сообщил о перевале, и отряд два дня продвигался вдоль гор, пока перевал не был найден. Еще два дня ушло на то, чтобы перебраться через горы. Как-то под вечер отряд обогнул склон горы, и за ним в закатном сиянии перед ними предстало море.

Потом солнце зашло, и небо почернело. Сам не зная почему, Улисс чувствовал себя счастливым. Возможно, горы заслонили от него облик Дерева, а ночь сокрыла все, способное напомнить, что он не в том времени и не на той Земле, где родился. Звезды слагались в необычные созвездия, но он мог не обращать на них внимания. Куда сложнее оказалось немного спустя не обращать внимания на Луну — слишком уж она была большая, синевато-зеленоватая с белыми крапинками.

Путники поднялись на рассвете, позавтракали и начали спускаться по склону горы. К вечеру они достигли ее подножия и следующим утром двинулись по относительно гладкой равнине к морю. Вначале отряд пробирался густым лесом, но уже на второй день вышел к полям, к домам и огороженным сараям.

Дома были квадратными, иногда двухэтажными, сооруженными по большей части из бревен, а порой и из гранитных блоков, грубо обработанных и скрепленных известкой. Сараи были частично каменными, частично деревянными. Улисс обошел несколько и обнаружил, что там никого нет, кроме разве что диких зверей. Повсюду оказалось полным-полно деревянных и каменных статуй и несколько картин — очень примитивных, но на них хватало человеческих фигур, чтобы уверить Улисса, что художник, вероятно, был человеком.

Улисс подумал был, потому что нигде не нашел ни одного человеческого существа, живого или мертвого.

Он то и дело натыкался на обгоревшие останки домов и сараев. Была тому причиной война или несчастный случай, он не мог определить.

Домашние животные поудирали либо подохли с голоду.

Нигде не осталось даже человеческих костей.

— Что здесь произошло? — спросил Улисс у Глиха.

Крылан взглянул на него, пожал костлявыми плечами и распростер крылья насколько позволяла веревка.

— Не знаю, Повелитель. Последний раз я был здесь шесть лет назад, и тогда здесь жили врумау. Если не считать случайных набегов нешгаев[18] и вигнумов, они вели мирный образ жизни. Возможно, мы выясним, что произошло, когда войдем в главную деревню. Вот если бы мне разрешили полететь вперед, я мог бы живо разузнать...

Он наклонил голову и кисло улыбнулся. Конечно, он не мог всерьез на это надеяться, и Улисс даже не потрудился ответить. Отряд впервые натолкнулся на кладбище, и Улисс остановил шествие. Он побродил внутри, изучая надгробные памятники. Они были вытесаны из толстых обрубков красного дерева и увенчаны черепами различных птиц и зверей. Больше на них не было ничего, а Глих и Хиукс понятия не имели, что эти черепа значат.

Далее отряд следовал по узкой грязной дороге. Все более многочисленные фермы по-прежнему пустовали.

— Судя по тому, насколько разрушились дома, и густоте поросли вокруг, я бы сказал, что их покинули примерно год назад, — произнес Улисс, — может, даже два.

Глих сообщил ему, что врумау были единственными человеческими созданиями, о которых он знал, — не считая, конечно, тех, что являлись рабами нешгаев. Собственно, врумау могли быть потомками беглых нешгайских рабов. Но, с другой стороны, нешгаи могли раздобыть рабов, напав на врумау. В любом случае врумау обитали на площади в сотню квадратных миль и имели население в сорок пять тысяч человек. У них было три главных поселения с пятью тысячами горожан в каждом, а остальные жили на фермах или охотились. Они торговали с дхулулихами и паусаидурами. Последние, согласно Глиху, обитали в море, а не на побережье. Если верить описаниям бэтмена, они были своего рода дельфинокентаврами.

Улисс принялся расспрашивать об истории людей, но Глих открыто признал свое полное невежество в этом вопросе.

Улисс решил, что знает об этом мире еще меньше, чем когда открыл глаза в горящем храме вуфеа. Ну, может, и не меньше. Зато путаницы у него в голове прибавилось. Существовало великое множество разумных видов, и большинство из них явно вопреки теории эволюции, а тут еще человеческие существа исчезли так внезапно и загадочно. Все эти дни он жил одной надеждой: увидеть вновь человеческие лица, услышать человеческий голос, прикоснуться к человеческой коже. А люди исчезли.

Проселочная дорога тянулась все дальше и дальше и наконец вывела путников в прибрежную деревеньку на сваях. Она располагалась в бухте со множеством вытащенных на берег судов, начиная от маленьких лодок и кончая кораблями, похожими на корабли викингов. Очевидно, буря порвала их якорные цепи и выкинула их на отмель.

Деревня выглядела так, будто все решили оставить дневную трапезу и убраться восвояси. Около четверти домов было сожжено начисто, но это можно было приписать и небрежному отношению с огнем в очагах.

И лишь одно портило картину всеобщего добровольного исхода — высокий деревянный столб в центре главной площади. Его вершину венчала вырезанная деревянная голова. Безволосая голова с огромными веерообразными ушами и длинным, как змея, носом. Из открытого рта торчали четырехфутовые слоновьи бивни. Раскрашена голова была темносерой краской.

— Нешгаи! — воскликнул Глих. — Это голова нешгаев. Они оставили это в ознаменование победы.

— Если они захватили эту деревню штурмом, где следы борьбы? — не поверил Улисс. — Где скелеты, например?

— Очевидно, нешгаи прибрали за собой, — ответил Глих. — Они — очень опрятный народ. Любят чистоту и порядок.

Улисс огляделся в поисках массовых захоронений и нашел несколько гигантских могил. Он раскопал одну и обнаружил около сотни скелетов, сплошь человеческих.

— Нешгаи, должно быть, забрали своих погибших к себе на родину, — заметил Глих. — Они всех хоронят в одном месте, очень священном месте.

— Как долго жили здесь врумау? Уж столько-то ты о них знаешь?

— О, на мой взгляд, около двадцати поколений, — сказал Глих и скорчил рожу.

— Около четырехсот лет, — проговорил Улисс.

Почему он не очнулся на сотню лет раньше? Тогда он нашел бы своих сородичей и обосновался среди них, завел бы детей. А с его технологическими познаниями нешгаи бы людей не одолели. Скорей уж наоборот.

Конечно, теперь он был бы уже мертв. А над его могилой высился бы столб с черепом какого-нибудь животного на верхушке и надписью: «ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ УЛИСС ПОЮЩИЙ МЕДВЕДЬ, 1952 — 10000 000».

Около часа Улисс пребывал в самом мерзком расположении духа. Все равно ведь помирать — так зачем еще о чем-то беспокоиться? Почему бы ему не вернуться в деревню вуфеа, не поселиться среди народа, который поклоняется ему как божеству? А что до подруги жизни, в которой он так нуждается...

Но через час Улисс стряхнул с себя остатки подавленности. В самой природе жизни таится неверие в собственную смерть и стремление поступать так, словно эта самая жизнь будет продолжаться вечно. И словно пустяки имеют громадное значение. Относиться к жизни и смерти реалистически можно только за гранью реальности. Там, где начинается безумие. Ну не смешно ли — чтобы не стать безумным, надо забыть о том, что безумен мир... или хотя бы поступать так, словно мир не спятил.

Он исследовал дома и храмы, а потом спустился к пляжу. Там все еще стоял на якоре корабль, не успевший рассыпаться окончательно. Его корпус был поврежден, и несколько бревен нужно было заменить, но в доках на складах вполне хватит всего необходимого. Улисс объяснил вождям, что от них требуется. Те закивали, будто все отлично поняли, но взгляды их выдавали сомнение. Или скорее испуг.

Улиссу пришло в голову, что они ничего не знают о мореплавании. Все, кроме бэтменов и самого Улисса, видели море впервые.

— Поначалу мореплавание покажется вам странным, а то и опасным, — сказал Улисс. — Но вы научитесь. А когда узнаете, что делают и чего не делают на море, вам может даже понравиться.

Вожди все равно выглядели исполненными сомнений, но поспешили выполнить приказ. Улисс принялся изучать мачты и снасти. Все лодки и корабли имели прямые паруса. Очевидно, косого паруса врумау не знали. А значит, и понятия не имели о лавировании или плавании против ветра. Этого Улисс понять не мог. Пусть человек вышел в море за много тысяч лет до изобретения паруса, дававшего ему возможность лавировать против ветра, но раз косой парус был когда-то изобретен, ему следовало бы навечно остаться в человеческой технике. Если же этого не случилось, значит, в преемственности человеческих знаний существовал катастрофический пробел. Люди впали в варварство и по крайней мере несколько поколений не имели контакта с морем. И не осталось никаких знаний, даже устных преданий.

Улисс выбрал для жилья большой дом, в котором разместился с Авиной и вождями, велев остальным занять три других дома. Часовых расставили у главных ворот, приказав при виде чего-либо подозрительного бить в громадные барабаны в караулке над воротами.

Через три недели корабль был готов. Его спустили на воду из дока, и Улисс вывел свою команду в первое плавание. Матросы получили устные указания — и изо всех сил старались воплотить свои скудные знания в жизнь. Несколько раз они чуть не перевернули судно. Однако после недели упорных тренировок команда была готова к длительному каботажу вдоль берегов. Улисс наряду с разработанной косой оснасткой построил и установил руль. Корабли врумау оснащались для управления большими веслами.

Он окрестил судно «Новой надеждой» и в один прекрасный день отбыл в земли нешгаев.

Берег был пологий, со множеством великолепных пляжей, и только иногда встречались редкие утесы. Море казалось относительно мелким на протяжении двух миль от берега и свободным от мелей и громадных скал. Почти к самому пляжу спускались заросли гигантских дубов, платанов, елей, сосен и некоторых неизвестных на земле его времени деревьев. Там водилось множество животных: оленей, антилоп, длинношеих громадных лошадей, которых он называл, думая по-английски (а это случалось нечасто), «жирконь», буйволов, высоких, похожих на волков животных, тюленей и черепах.

Как-то раз Улисс спросил у Глиха, почему земли между нешгаями и врумау оказались лишенными разумной жизни.

— Я могу только предполагать, — заявил недомерок бэтмен. — Но, на мой взгляд, так случилось потому, что все разумные существа побережья ушли жить с Деревом.

Улисс отметил про себя это «с Деревом». Почему не на Дерево? Глих говорил так, словно разумные существа получили приглашение и отправились жить в один общий дом.

— С Деревом жить проще, — продолжал Глих. — Там можно укрыться от врагов, а пища обильна и доступна.

— А крокодилы и гиппопокрысы поедают зазевавшихся рыболовов, — подхватил Улисс. — И если Дерево изобилует дичью, то оно изобилует и кровожадными зверями, большинство из которых не брезгует полакомиться человеком. А если племени проще скрыться, то к нему не менее просто незаметно подкрасться, когда оно уже обнаружено. У густой растительности есть не только преимущества, но и недостатки.

Глих пожал плечами и улыбнулся с видом собственного превосходства:

— Верно. Но это хорошо, что некоторые умирают, иначе племена так расплодились бы, что не хватило бы ни места, ни еды. Кто-то должен страдать во имя большинства. Кроме того, между народами Дерева нет войны. Во всяком случае, такой, какой представляешь ее ты и народы равнины. Дерево следит за своими племенами и, когда племя становится слишком многочисленным, уведомляет его соседей, что они вправе пойти на него войной. Оно также предостерегает племя от нападения. Потом молодые воины обоих племен устраивают сражение. Или иногда, на короткий срок, им разрешается нападать на поселения. Тогда позволяется убивать самок и детенышей. Но так случается довольно редко. А когда случается, никто не возражает. Эти маленькие стычки придают жизни содержание и колорит.

— Тогда почему нешгаи и врумау не пошли жить с Деревом? — спросил Улисс.

— Нешгаи возомнили, что они лучше Дерева! — гневно выпалил Глих. — Эти неуклюжие, толстопузые носопыры были такими же дикими, как вуггруды и храушмиддумы. А потом они откопали захороненный город Шабавзинг и нашли в нем множество вещей, которые помогли им подняться от варварства к цивилизации за три поколения. К тому же они такие большие и неповоротливые, что не смогли бы ни устроиться удобно на Дереве, ни вскарабкаться повыше.

— А врумау?

— Они жили с Деревом — когда-то. А потом, вопреки приказаниям Дерева оставаться на месте, ушли. Очень упрямый, склочный и вздорный народец. Да ты и сам увидишь, если найдешь их. Они перебрались к морю и построили там свои жилища. Некоторые говорят, что сначала они объединились с нешгаями, которые потом их предательски поработили. А потом некоторые врумау бежали и пришли сюда, чтобы основать нацию, мечтая однажды выступить в поход против своих бывших хозяев... Но, очевидно, нешгаи их опередили.

Казалось, Глих был очень доволен участью людей.

— Теперь настал черед нешгаев, — добавил он. — И их смерть придет с Дерева, которое ничего не забывает и не прощает. Сейчас нешгаи терпят урон от нападений фишнумов — собратьев вуггрудов, и глассимов, родственников храушмиддумов. Их посылает из своих недр Дерево, чтобы истерзать, обескровить нешгаев и истребить их. — Он помолчал и сказал с еще большим злорадством: — Та же участь ждет народы северных земель. Если они откажутся жить с Деревом. Дерево понемногу разрастется и захватит все равнины, всю землю, за исключением узкой полоски вдоль побережья. И Дерево не потерпит никаких разумных существ на берегу. Так или иначе оно их погубит..

— Дерево? — переспросил Улисс. — Или дхулулихи, которые используют Дерево, чтобы навязать всем свою волю? Мнимые слуги Дерева и его настоящие хозяева?

— Что? — воскликнул Глих и покачал головой. — Неужели ты в это веришь? Да ты просто рехнулся!

Все же он едва сумел скрыть торжествующую улыбку, так что Улисс призадумался, не попал ли он ненароком в самую точку.

Если его теория была не только теорией, она могла многое объяснить. Но многое по-прежнему требовало объяснений. Откуда взялось Дерево? Улисс не мог поверить, что оно естественным порядком развилось из какого-то растения, жившего в его дни.

А тут еще загадка происхождения всех этих совершенно не родственных друг другу разумных существ.

Судно плыло вдоль побережья, держась вблизи берега и бросая якорь, когда небо покрывалось тучами, затрудняя надежную навигацию. Когда была видна луна, корабль плыл всю ночь. Глих и Хиукс время от времени сообщали что-нибудь о нешгаях. Большей частью они жались на платформе у основания мачты, их крылья едва ли не подметали дощатую палубу. Их головы над закутанными в одеяла плечами часто сближались. Невзирая на обоюдную ненависть, крыланы переговаривались. Слишком уж они были напуганы, несчастны и одиноки, чтобы не прибегнуть к единственному утешению — родной речи.

Улисс не знал, что с ними делать. Они сообщили ему почти все, что ему хотелось знать. Он был уверен, что смог бы получить и другие сведения, если бы знал, о чем спрашивать. Но он опасался, что когда-нибудь пленники найдут способ сбежать и вернутся с целой ордой своих сородичей. Каждый минувший день увеличивал для бэтменов возможность побега.

Улиссу не хотелось убивать их, хотя это было бы вполне логично. Да, но ведь крыланы так и не выдали расположение основного города. Бэтмены утверждали, что дорогу домой они могут найти только по воздуху.

И Улисс воспользовался этим предлогом, чтобы сохранить им жизнь. Когда-нибудь они смогут указать путь к своей базе, пусть даже с воздуха. В конце концов, никто из бэтменов и не подозревал о существовании шаров и дирижаблей, а посему пусть пока тешатся мыслью, что их секрет останется в безопасности.

На шестой день Улисс увидел первых дельфинолюдей. Корабль отклонился от береговой линии, ибо на его пути стоял громадный утес. Когда до утеса оставалось около двухсот ярдов, на его склоне, всего в нескольких футах над поверхностью воды Улисс разглядел каких-то причудливых животных. Он подвел «Новую надежду» так близко к утесу, как только осмелился — лот показывал глубину в четыре фатома, — и вместе с экипажем уставился на четырех загоравших на рифе созданий.

Больше всего они напоминали легендарных тритонов[19] его дней, а не описанную Глихом помесь дельфина с кентавром. Ниже груди они походили на рыб. Или все же на дельфинов — ведь плавники были горизонтальными, а не вертикальными. Окраска нижней части тела была такой же золотисто-бронзовой, что и на верхней. Половые органы самок и самцов скрывались паховыми складками. Выше груди тела были совершенно человеческими, а между пальцами, вопреки ожиданиям Улисса, перепонок не оказалось. Носы были очень тонкими. Глих объяснил, что ноздри могут плотно сжиматься благодаря сокращению мышц. Глазные яблоки закрывались плотными и прозрачными оболочками, выходящими из-под век. Волосы на головах были очень короткими и лоснящимися. На таком расстоянии они казались скорее тюленьим мехом, чем волосами. У двоих были черные волосы, у одного — светлые, а у четвертого — каштановые.

Улисс помахал им рукой и улыбнулся. Женщина и мужчина помахали ему в ответ.

— Хорошо сделано, — одобрил, подойдя к борту, Глих. — С морским народом лучше вести себя дружелюбно. Стоит им захотеть, и корабль мигом останется без днища.

— А насколько велико их дружелюбие?

— Иногда они торгуют с нешгаями и людьми. Они приносят занятные морские камни, рыбу или драгоценности с затонувших кораблей и меняют их на вино или пиво.

Улисс призадумался, не удастся ли сделать из них союзников в войне против нешгаев — если, конечно, он ее затеет. По мнению Глиха, они не склонны принимать чью-либо сторону, разве что одна из сторон их смертельно оскорбит. Но даже высокомерные нешгаи обращались с морским народом почтительно и задабривали его дарами. Флот нешгаев был велик, и им не хотелось обнаружить его на дне моря.

Скала и ее странные обитатели остались за кормой.

— С такой скоростью ты не сегодня-завтра выйдешь к берегам нешгаев. А что дальше? — спросил Глих.

— Посмотрим, — отрезал Улисс. — Ты бегло говоришь на их языке?

— Еще как, — ответил Глих. — К тому же многие из них говорят на аирате.

— Надеюсь, они не слишком изумятся, увидев меня и мой экипаж. Я не хотел бы подвергнуться нападению только под влиянием паники.

Назавтра через час после восхода судно миновало громадный, вырезанный из камня символ. Гигантское «X» внутри разорванного круга. Это был знак Неш, бога-прародителя нешгаев, как объяснил Глих. Монумент, заметный с моря издалека, обозначал восточную границу их владений.

— Скоро увидишь большую бухту, — сказал Глих. — И город с целым гарнизоном. А заодно торговые суда и быстроходные военные корабли.

— Торговые суда? — переспросил Улисс, игнорируя скрытую в тоне бэтмена угрозу. — С кем же они торгуют?

— В основном друг с другом. Но иногда их громадные корабли заплывают далеко вдоль побережья к северу и торгуют с тамошними обитателями.

Улисс места себе не находил. Его не столько страшило столкновение с неизвестностью, сколько захватила новая идея. Возможно, нешгаи не станут его врагами. Возможно, они окажутся союзниками и помогут ему. Они наверняка заинтересованы в борьбе с гигантским Деревом или теми, кто его использует. И, возможно, они будут сотрудничать с людьми, а не обращать их в рабство. Кто знает, какую ложь мог преподнести ему бэтмен.

Вскоре побережье изогнулось в глубь суши, и Улисс увидел слева волнорез, сложенный из громадных каменных плит. Он тянулся на несколько миль. То был не просто волнорез, а высокая стена, защищавшая залив и город от неприятельских кораблей. На вершине утеса Улисс увидел несколько высоких серых зданий, а потом, пройдя первый проход, разглядел корабли и сам город на склоне холма.

Миновав башню, возведенную на вершине волнореза, путники заметили какие-то силуэты в узкую прорезь бойниц. Что-то заревело, и, оглянувшись назад, они увидели на башне громадное создание. Возле огромного рта оно держало необъятный рупор. Слоновий хобот поднялся над инструментом, словно не инструмент, а он сам издавал этот трубный рев.

Улисс решил, что лучше корабль войдет в гавань, нежели вынудит нешгаев выйти в море навстречу ему. Едва ли нешгаям придет в голову, что этот маленький кораблик собирается на них напасть. Он направил судно в широкие ворота волнореза между двумя башнями по обеим сторонам входа и приветственно помахал рукой обитателям башни — к его удивлению, большинство из них оказались людьми. На них были кожаные шлемы. В руках они держали щиты — как полагал Улисс, деревянные. Люди потрясали копьями — с каменными наконечниками, конечно, — или держали Улисса под прицелом своих луков. Позади возвышались серокожие нешгаи. Вероятно, гиганты были офицерами.

Огня с башен не последовало. Должно быть, как Улисс и предполагал, их обитатели решили, что один кораблик не может заявиться с воинственными намерениями.

Спустя мгновение Улисс уже не был так в этом уверен. Наперерез его суденышку вышел огромный корабль, длинное судно типа галеры с низкой осадкой. На нем было полным-полно солдат, и две трети этого воинства составляли люди. Управлялось судно при помощи руля. Парусов на нем не было. Гребцов тоже.

Улисс так и выпучил глаза. Его посетила тошнотворная мысль: он только что сам, по доброй воле, положил голову на плаху. Он не слыхал ни слова о том, что технология нешгаев настолько развита.

Но когда галера обогнула их сзади и прошла вдоль борта, словно пастух, собирающий стадо, не было слышно ни звука — только шипение разрезаемой острым носом воды и плеск волн о борта. Если внутри корабля находился двигатель внутреннего сгорания, он имел превосходный глушитель.

— Как он движется? — спросил Улисс у Глиха.

— Я не знаю, Повелитель! — ответил Глих.

Слово «повелитель» он произнес так подчеркнуто, что ясно было: он считает, что божественности Улисса пришел конец. Но и особой радости бэтмен не выказал. Возможно, крыланы тоже опасаются порабощения. Хотя едва ли — говорил ведь Глих, что дхулулихи торгуют с нешгаями.

Улисс глаз не сводил с корабля. Как может сочетаться столь прогрессивный способ передвижения с примитивным оружием экипажа?

Улисс пожал плечами. Со временем он обо всем узнает. А если нет, значит, у него будут более важные поводы для размышлений. Он и раньше отличался терпением, а после пробуждения эта черта его характера только усилилась. Возможно, когда он невообразимо долгие века пребывал окаменелостью, его душе сообщилась в некоторой степени твердость камня.

Его корабль спустил паруса, гребцы принялись табанить, замедляя бег корабля, а затем, когда корабль заскользил вдоль дока, который им указал офицер галеры, подняли весла. Люди, одетые лишь в килты, приняли брошенные мохнатым экипажем канаты и проволокли корабль вдоль шеренги резиноподобных мешков. Галера скользнула в док мгновением позже, застопорила свои невидимые бесшумные моторы и остановилась в дюйме от возвышавшихся перед ней строений.

Теперь Улисс мог поближе присмотреться к нешгаям. Ростом они достигали десяти футов, а то и больше. Их короткие тяжелые ноги оканчивались скошенными наружу ступнями. Тела у нешгаев были длинные — по мнению Улисса, такое сложение приносило им массу неудобств, — а руки так и бугрились мускулами. На каждой руке у них было по четыре пальца.

Их головы имели сходство с деревянными изображениями, которые Улисс уже видел в селении врумау. Гигантские уши были все же не так велики по сравнению с головой, как у слонов. Широкий лоб выпячивался у висков. Брови отсутствовали начисто, зато ресницы у нешгаев отличались редкостной длиной. Глаза были карими, зелеными или голубыми. Тощий морщинистый хобот свисал до самой груди. Широкий рот окаймляли выпяченные губы — совершенно негроидная черта! Изо рта под прямым углом к плоскости лица торчали два крохотных бивня. Во рту имелось только четыре коренных зуба, отчего дикция нешгаев изрядно страдала. Торговый язык аирата в их исполнении отличался шепелявостью. Произношение было настолько неразборчивым, что казалось, ты слышишь совершенно незнакомое наречие. Но стоило попривыкнуть, и их речь делалась внятной. Зато людям с трудом давалось произношение нешгаев, и в их устах аирата представлял собой компромисс между тем, как говорят все остальные народы, обладающие полным набором зубов, и тем, как говорят нешгаи. К счастью, сами нешгаи как-то разбирали произношение своих рабов.

Цвет кожи у нешгаев варьировал от светло-серого до серо-коричневого.

Они носили остроконечные кожаные шлемы с четырьмя отворотами, наподобие охотничьего кепи Шерлока Холмса. На кожаных шнурках с толстых шей свисали громадные камни и бусы. Тяжелые костяные кирасы, размалеванные красным, зеленым и черным, скрывали относительно узкие груди. Единственной одеждой, общей как для людей, так и для нешгаев, был килт. Ноги офицеров были обернуты в зеленые обмотки, а громадные ступни обуты в сандалии. Некоторые носили плащи из плотной ткани, утыканной большими белыми перьями.

Улиссу эти существа показались чем-то отвратительно чуждым, но окруженным ореолом силы и мудрости. Последнее исходило, конечно, из его личного отношения к слонам. Улисс напомнил себе, что хотя нешгаи и могли произойти от хоботных, но теперь они такие же слоны, как он — обезьяна. И хотя огромные размеры и гигантская сила давали нешгаям некоторое преимущество, они с тем же успехом могли обернуться и недостатком. У всего есть своя оборотная сторона.

Чуть впереди и в стороне от остальных на причале стоял величественный нешгай. Именно он и заговорил с Улиссом, а все остальные почтительно внимали. Он что-то пронзительно протрубил своим длинным хоботом — как предстояло узнать Улиссу, приветствие, — и затем произнес краткую речь. И хотя Улисс понял, что говорит нешгай на аирате, из-за странного произношения невозможно было уловить суть. Он велел Глиху перевести, предупредив, чтобы тот не вздумал лгать.

— А что ты со мной сделаешь, Повелитель? — спросил Глих, искоса взглянув на Улисса с нескрываемой ненавистью.

— Убью на месте, — отрезал Улисс. — Рано ты злорадствуешь.

Глих беззвучно выругался и повторил на более разборчивом аирате, что сказал чиновник Гушгоз.

Смысл речи сводился к тому, что Улисс со своим экипажем должен сдаться Гушгозу. Их проводят в город в главное административное здание — дом правителя и его главного помощника Шегнифа. Там Шегниф с ним и побеседует. Если же Улисс откажется подчиниться, Гушгоз велит своим людям применить силу.

— Это столица? — спросил Улисс, махнув рукой в сторону города на холме. Хоть это и было самым большим поселением, виденным им за последнее время, но и здесь не могло обитать больше тридцати тысяч жителей, включая людей.

— Нет, — ответил Глих. — Бруузгиш находится в десятках миль западнее. Там обитает Рука Неша и слуга его Шегниф.

Говоря о высоком положении Шегнифа, Глих использовал слово, которое можно было интерпретировать как Великий Визирь.

Гушгоз заговорил вновь, и Глих перевел: пришельцам следует оставить корабль и подняться на холм к крепости. Там их обеспечат транспортом до столицы. Очевидно, тот факт, что отряд вооружен, нимало не обеспокоил Гушгоза.

Улисс первым предстал перед огромным Гушгозом. От гиганта несло скорее потной лошадью, нежели слоном. Улисс нашел это даже приятным. Зато желудок нешгая урчал вовсю — с этим феноменом Улисс постоянно встречался в здешних краях. Более того, нешгай принялся жевать большую плитку прессованных растений и жевал все время, пока отдавал приказы своим солдатам. Чтобы наполнить огромный желудок, нешгаи очень много времени уделяли еде. Но, конечно, не так много, как слоны.

Наконец, построившись, кавалькада двинулась по улице, ведущей к вершине холма. Нешгайские солдаты, люди-рабы и негуманоидные офицеры сопровождали шеренгу прибывших. Булка нес на спине Хиукса; Улисс, несший Глиха, следовал за громадным Гушгозом. Тот подымался вверх по косогору величавой и медленной поступью. Добравшись до вершины холма, он сильно запыхался, изо рта у него стекала слюна. Улисс вспомнил объяснения Глиха, что нешгаи склонны к сердечной недостаточности, одышке, ревматизму, быстрой усталости ног. Они расплачивались за сочетание огромных размеров с передвижением на двух конечностях.

Улица, вымощенная булыжником, достигала в ширину пятидесяти футов. Треугольные крыши покрывали прямоугольные дома, украшенные множеством барельефов и геометрических конструкций и разрисованные на тот манер, что звался во времена Улисса «психоделическим». На улицах не было ни горожан, ни рабов — их разогнали солдаты. Но из окон и дверей на путников взирало множество серых и коричневых лиц. По словам Глиха, нешгаям не доводилось прежде видеть кошачьих созданий.

Гушгоз оставил их стоять снаружи гарнизонной крепости, которая напоминала замок, сложенный из циклопических гранитных плит. Прошел час, за ним другой. Совсем как в армии, подумалось Улиссу. Знай поторапливайся — и жди, поторапливайся — и жди. За десять миллионов лет возникли новые разумные существа, а армейская рутина осталась прежней.

Авина долго переминалась с ноги на ногу и наконец не выдержала, подошла к Улиссу и оперлась о него.

— Мне страшно, мой Повелитель, — тихо промолвила она. — Мы отдали себя в лапы длинноносых людей, и что они захотят теперь, то и сделают. Нас слишком мало, чтобы бороться с ними.

Улисс похлопал ее по спине и погладил, даже несмотря на тревогу наслаждаясь чувственной нежностью ее меха.

— Не бойся, — ободряюще произнес он. — Нешгаи вроде не дураки. Они поймут, что я слишком ценен для них, чтобы травить нас, как свору диких собак.

Только по этой причине он и решился отправиться на территорию нешгаев. Но при виде галеры призадумался. А вдруг этот народ так продвинулся, что Улисс не сможет им предложить ничего, что выдерживало бы сравнение с тем, чем нешгаи уже обладают? Правда, он нигде не заметил следов наземного транспорта — а вот это уже странно. Вероятно, двигателям галеры требовалось слишком много места и топлива, чтобы использовать подобные в автомобилях. В таком случае он покажет им, как сделать паровой автомобиль.

Вдруг ворота крепости распахнулись, и оттуда выехала колонна легковых и грузовых машин. Своим сходством с усовершенствованными каретами и повозками они напоминали старинные автомобили. Они были сплошь деревянными за исключением колес и шин. Колеса казались стеклянными или сделанными из похожего на стекло прозрачного пластика. Шины были сделаны из чего-то, напоминающего белую резину. Как Улиссу довелось узнать впоследствии, их изготовляли путем специальной обработки сока некоего дерева, которого в его время не существовало.

Автомобили, в которых гиганты-нешгаи могли разместиться, были поистине огромны. Гигантский руль напоминал скорее корабельный штурвал. Чтобы его поворачивать, нужны были громадные руки. Вот почему водителями во всех машинах, даже в грузовых, были только нешгаи. Да Глих и говорил, что людей не подпускают ни к каким сложным техническим устройствам, за исключением переговорных.

Из-под капота не доносилось ни звука. Улисс положил руку на деревянный борт, но не ощутил ни малейшей вибрации. Он спросил Глиха, что движет этот экипаж, но тот лишь пожал плечами.

— Не знаю, — отозвался бэтмен. — Нешгаи предоставляют мне известную свободу передвижения как поставщику товаров и сведений. Но они не рассказывали мне о своих механизмах и даже не позволили приблизиться хоть к одному из них без сопровождающего.

То-то горем это явилось для Глиха, ухмыльнулся Улисс. Ведь главной целью пребывания бэтмена среди нешгаев наверняка было выведать секреты их технологии.

Их культура содержала множество противоречий. Примитивнейшие вещи уживались в ней бок о бок со сложнейшими механизмами. Нешгаи использовали луки со стрелами и копья с пластиковыми наконечниками, но не порох. Возможно, порох и был им знаком, но они не производили огнестрельного оружия за неимением металла или пластмассы, способной его заменить.

Гушгоз восседал на заднем сиденье автомобиля, возглавлявшего колонну. Он оторвался от огромного блюда овощей и кувшина молока ровно настолько, чтобы приказать накормить людей и вновь прибывших. Пища состояла по большей части из овощей с небольшой добавкой конины. Как Улисс выяснил впоследствии, лошади применялись и как транспортное средство — они тащили повозки с людьми-рабами или возделывающими землю нешгаями.

Когда с едой было покончено, основную часть отряда Улисса загнали в грузовики, а следом за ними туда поналезли люди-солдаты. Улисс, его вожди, Авина и оба бэтмена сели в машину, следующую за автомобилем Гушгоза. Автомобиль гиганта двинулся по дороге, вымощенной пластиком, куда для вящей прочности были вставлены куски битого кирпича. Улисс наблюдал за водителем, который управлял тормозом и газом с помощью единственной педали под правой ногой. Приборная доска содержала большое количество шкал и циферблатов с различными символами. Улисс не без интереса изучал их, так как это были первые увиденные им здесь признаки письменности. Среди них находились и знакомые ему символы — перевернутая четверка, поваленное набок Н, О, Т и перечеркнутое Z. Но сама простота этих знаков наводила на мысль о возможности их самостоятельного изобретения.

Машины имели ветровые стекла, но с боков были открыты. Поскольку скорость их не превышала двадцати миль в час, ветер не был особой помехой. А взбираясь вверх по крутому склону холма, автомобиль сбросил скорость до десяти миль. Моторы не издавали даже легкого урчания.

Примерно через полтора часа автоколонна выехала на площадь гигантской крепости, и отряд пересел из одних автомобилей в другие. Улисс не понимал, зачем понадобилось менять экипажи, будто они ехали на перекладных. Потом до него дошло, что его догадка о перекладных могла оказаться недалека от истины. Возможно, природа этих двигателей не механическая или электрическая, а биологическая. Возможно, нешгаи использовали мускульную силу.

Он присмотрелся к рабу, заливавшему топливо в бак через воронку на боку кузова, и это только усилило его подозрения. Жидкость не походила на бензин или что-то ему подобное. Она была густая, как сироп, и имела явно растительный запах. Пища для живого мотора?

Автоколонна двинулась дальше. Вокруг простирались покатые холмы, поросшие густыми лесами. Кое-где виднелись расчищенные поля и фермы. На полях росли какие-то причудливые растения, и во время очередной остановки Улисс прогулялся к ближайшим посадкам. Никто не пытался его остановить, хотя трое лучников все время держались поблизости.

Тонкие зеленые семифутовые стебли оканчивались чем-то вроде коробочек. Улисс потянул одну к себе, чтобы посмотреть. Стебель с готовностью согнулся, не ломаясь. Улисс запустил пальцы в щель у самого верха мясистой коробочки и раскрыл ее. За слоями нежно-зеленых листьев находилась тонкая хрящевидная пластинка, поверхность которой пересекали толстые и тонкие темные линии. На стыке этих линий торчали маленькие зеленые мясистые бугорки. Улисс попытался представить себе, на что будет похожа созревшая пластинка.

Если только у него не разыгралось воображение, перед Улиссом была еще не вполне созревшая приборная панель.

Гушгоз что-то сказал, и все разошлись по машинам. Улисс глядел на поля со все возрастающим интересом. Через милю он увидел еще один посев, который мог теперь распознать. Или скорее высказать определенную догадку о его природе. Эти низкорослые приземистые растения плодоносили округлыми коробками, обвернутыми листвой. Коробки были четырех футов длиной, трех шириной и двух высотой. Улисс предположил, что это и есть автомобильные моторы. Природа их была не животной, а растительной, и они наверняка отличались высоким содержанием белков.

Улисс обдумывал важность своего открытия, а автоколонна двигалась вдоль многочисленных полей с разнообразными растениями, природу которых он не мог себе даже представить. Они миновали несколько деревенек, состоявших из больших, изящно разукрашенных и разрисованных домов нешгаев и маленьких, убогих, часто некрашеных человеческих жилищ. Через некоторое время Улисс прекратил размышлять о растительной технологии нешгаев и принялся обдумывать устройство ферм и деревень. На каждого нешгая здесь приходилось около шести людей — примерно около трех взрослых мужчин на одного взрослого нешгая. Но даже высоким и, по всей видимости, сильным нешгаям не управиться каждому с тремя быстроногими противниками, действующими сообща, даже если среди них окажутся и женщины.

Что удерживало людей от восстания? Рабский образ мыслей? Какое-то оружие, которое делало нешгаев непобедимыми? Или люди попросту жили с нешгаями в симбиозе, который приносил им такие преимущества, что они не имели ничего против рабства?

Улисс разглядывал людей-солдат, сидящих лицом к нему. Они были наполовину лысыми. Как мужчины, так и женщины, которых он видел в деревнях, были полулысыми, хотя у детей волосы росли вполне нормально и были кудрявыми, почти курчавыми. Всех людей отличала красивая темно-коричневая кожа, карие или зеленовато-карие глаза и довольно узкие лица с орлиными носами, выступающим подбородком и высокими скулами.

Нечеловеческим в них было только отсутствие мизинца на ногах. Но это можно было отнести на счет эволюции. К тому же всякие демагоги, провидцы и ученые давно предупреждали, что человек утратит мизинец на ногах. И зубы мудрости.

Улисс наклонился к сидящему напротив солдату и обратился к нему на аирате. Тот поначалу как бы немного опешил и даже встревожился. Улисс повторил свою просьбу медленнее. На сей раз солдат его более или менее понял. Его аирата не вполне походил на то наречие, которым пользовались Глих или Улисс, — это была его родная речь, значительно отклонившаяся от первоначального варианта. Но Глих знал незнакомые им обоим слова и перевел просьбу Улисса.

Вначале солдат, казалось, засомневался. Но Улисс заверил, что не желает ему зла. Солдат обернулся и спросил гиганта на переднем сиденье, стоит ли ему повиноваться. Громадная слоновья голова повернулась, взглянула на Улисса и что-то проговорила. Солдат открыл рот пошире, Улисс заглянул внутрь и пробежал пальцем по зубам. Зубов мудрости не было и в помине.

Улисс поблагодарил. Нешгай вынул блокнот и что-то записал в нем авторучкой размером с электрический фонарик.

Путешествие продолжалось до поздней ночи. Экипажи менялись пять раз. Под конец они миновали гряду холмов и выехали на плоскогорье, расположенное над самым морем. Город был неплохо освещен фонарями и электрическими лампочками — или чем-то похожим на лампочки, подумал Улисс, хотя они могли быть и живыми организмами. Они крепились на твердые коричневые ящички с живыми растительными батареями или топливными элементами.

Город был окружен стеной и больше всего напоминал Багдад из «Тысячи и одной ночи». Автоколонна проехала ворота, которые закрылись за ними, и направилась к центру города. Здесь Улисс со своим отрядом вышел из машины. Их провели в высокое здание, препроводили вверх по лестнице в громадную комнату, где за ними замкнулись тяжелые двери. Зато там путников ожидала пища, и, поев, они отправились спать.

Авина взобралась на верхнюю полку, но посреди ночи Улисс проснулся оттого, что она прильнула к нему, дрожа и тихо всхлипывая. Он слегка перепугался, но быстро взял себя в руки и тихо спросил Авину, что она тут делает.

— Я видела страшный сон, — всхлипнула Авина. — Такой страшный, что проснулась. И теперь боюсь заснуть. И даже оставаться одна в постели. И пришла к тебе набраться храбрости и силы. Я поступила плохо, Повелитель?

Он почесал ей между ушами, а потом нежно погладил само ухо, шелковистое, как у котенка.

— Нет, — прошептал Улисс. Он привык, что эти поклоняющиеся ему кошки то и дело дотрагивались до него, чтобы набраться от него божественных качеств. Безвредное суеверие, а им в психологическом отношении на пользу.

Он огляделся. Лампочки, висевшие гроздьями на стенах, горели не так ярко, как поначалу. Однако их света вполне хватало, чтобы разглядеть лежащих поблизости. Вроде бы все спят. И никто не заметил, что Авина пробралась к Улиссу в постель. Не то чтобы кто-то стал возражать. Он уже усвоил, что может делать с ними все, что заблагорассудится, и никто не станет возражать. Он ведь был их богом, пусть даже и маленьким.

— Что за сон? — спросил он, продолжая гладить Авину. Теперь его пальцы двигались вдоль ее скул вверх, над закругленным влажным носом.

Авина вновь вздрогнула.

— Мне снилось, — прошептала она, — что я сплю здесь, в этой самой комнате. И вдруг входят двое серокожих, выволакивают меня из постели и куда-то тащат. Вниз, вниз, через множество комнат, коридоров и лестниц, в глубокую темницу под городом. Затем они приковывают меня к стене и начинают ужасно мучить. Они вбивают в меня свои бивни, стараются оторвать мне ноги своими хоботами и, наконец, расковывают, бросают на пол и начинают топтать меня ножищами. И тут дверь распахнулась, и я увидела в соседней комнате тебя. Ты стоял там и обнимал человеческую самку. Она тебя целовала. А когда я закричала и позвала тебя на помощь, ты увидел меня и засмеялся. И тут дверь опять закрылась, и нешгаи снова начали меня топтать, а один и говорит: «Этой ночью Повелитель взял себе в жены человеческую самку!». И я сказала: «Тогда позвольте мне умереть». Но на самом деле я не хотела умирать. Только не вдали от тебя, Повелитель.

Улисс задумался над ее сном. Ему самому Авина снилась достаточно часто, чтобы понять, в чем подсознание старается убедить его, хотя в своих сознательных чувствах он не сомневался. Однако истолковать сон Авины не так-то легко. Если следовать теории Фрейда, что сон выражает неосознанное желание, то она хочет, чтобы Улисс нашел себе пару среди людей. А еще она хочет себя наказать. Но за что? Даже если бы Авина и желала его, подобное желание не могло вызвать у нее чувства вины. Вуфеа стыдились многих желаний — так уж в любой культуре водится, будь она человеческой или нет, — но не этих.

Однако правота Фрейда никем не доказана, да и подсознание потомков кошек (если, конечно, то были кошки) может и отличаться от подсознания потомков обезьян.

Как ни растолковывай ее сон, было очевидно, что ее мучает мысль о человеческой самке. Но ведь Улисс ни разу не давал ей ни малейшего повода думать о нем иначе как о боге. Или думать о себе как о чем-то большем, чем верной его помощнице, даже если она и нравится богу.

— А теперь все в порядке? — спросил Улисс — Как по твоему, ты сможешь заснуть?

Она кивнула.

— Тогда ступай-ка лучше в свою постель.

Авина на мгновение притихла. Ее тело напряглось у него под рукой.

— Хорошо, мой Повелитель, — еле слышно произнесла она. — Я не хотела тебя обидеть.

— А ты меня и не обидела, — возразил Улисс. Он решил, что не скажет больше ни слова. Не то, чего доброго, размякнет и попросит ее остаться. Он ведь и сам нуждается в утешении.

Авина слезла с его койки и по приставной лесенке забралась на свою. Долго еще Улисс лежал с открытыми глазами — а вокруг стонали, вскрикивали, бормотали во сне измученные и уставшие вуфеа, вагарондиты и алканквибы. Что ждет их завтра? Или скорее сегодня, ведь оно уже наступило.

Словно само время укачивало его в своей колыбели. Время. Никто не понимает, что такое время, никто не может объяснить. Время загадочнее самого Бога. Бога хоть понять можно, Бога представляют себе в человеческом обличье. Но еще никто не понял Времени, его сути и происхождения — а оно идет себе да идет.

Время укачивало его в своей колыбели. Младенец десяти миллионов лет от роду! Может, даже миллиардов... Десять миллионов лет. Ни одно живое существо столько не продержится — а для времени, чем бы оно ни было, это сущие пустяки. Пустяки. Улисс продержался — не прожил — десять миллионов лет. Скоро он умрет. А если умрет — когда умрет, — он все равно что и не родился никогда. Он бы и не родился, случись у какой-нибудь первобытной самки выкидыш за пару миллионов лет до его рождения. Только и всего. Так зачем ему жить? Ему или кому-то другому...

Улисс попытался вычеркнуть из памяти всю эту череду мыслей. Он жив, а для разумных существ подобные философствования бесполезны — хоть и неизбежны. Даже самые неразвитые из человеческих созданий наверняка задумывались о бренности личной жизни и непостижимости ВРЕМЕНИ. Но зацикливаться на подобных мыслях было неврозом. Жизнь сама по себе уже была ответом, вопросом и ответом, живущими в одной шкуре.

Если бы только заснуть...

Улисс проснулся, когда громадная дверь распахнулась и вошедшие нешгаи затопали ножищами. Он позавтракал, принял душ (его люди от душа воздержались) и соскреб ножом свои реденькие усики. Бриться ему приходилось всего лишь раз в три дня, и отнимала у него эта процедура не более минуты. То ли борода росла плохо из-за индейского происхождения Улисса, то ли по какой-то иной причине.

Улисс не стал надевать свою одежду, слишком грязную и рваную, а отдал ее Авине — выстирать и зашить — и надел принесенный рабом килт, засунул нож в боковой карман, обул новые сандалии и вслед за Гушгозом вышел из комнаты. Остальных не приглашали присоединиться — дверь захлопнулась прямо у них перед носом.

Большое четырехэтажное здание было заполнено барельефами и размалевано не менее ярко, чем снаружи. В просторных переходах было очень много людей-рабов и очень мало солдат. Большинство стражников составляли двенадцатифутовые нешгаи в кожаных шлемах, обернутых ярко-алыми тюрбанами. В руках они держали копья величиной с молодые сосенки и щиты, на которых был изображен «X» внутри разорванного круга. При виде Гушгоза стражники подтянулись и отдали ему честь, громко стукнув тупыми концами копий в мраморный пол.

Гушгоз провел Улисса через множество залов, поднялся с ним вверх на два пролета по винтовой лестнице с перилами, украшенными изысканной резьбой, и пошел дальше по коридорам, которые заканчивались гигантскими залами с массивной мебелью, усыпанной драгоценными камнями, и раскрашенными статуями, также покрытыми драгоценностями. Там Улисс узрел множество нешгайских самок. Рост их достигал восьми-девяти футов, и у них не было даже намека на бивни. На самках были все те же килты и длинные серьги с самоцветами. Кое-кто пристроил колечки себе в хобот или навел по его бокам татуировку. Груди у них свисали до живота. Как у всех известных Улиссу разумных существ, груди у них были полностью развиты независимо от того, выкормила самка детеныша или нет. От них исходил мощный приятный запах, а лица молодых самок были еще и подкрашены.

Наконец они остановились перед резной дверью красного дерева, изукрашенной самыми разными фигурками и символами. Стражники отсалютовали Гушгозу, один из них отпер дверь, и Улисса ввели в комнату величиной с небольшую пещеру, сплошь уставленную книжными полками. Напротив огромного стола с креслом стояли несколько стульев. За столом сидел нешгай в очках без оправы и высоком бумажном коническом колпаке со множеством всяких символов.