Зимний сон малинки Логвин Янина

Я выпрямила спину и испуганно взглянула на Димку. Остаться здесь еще на день я никак не могла, даже понимая, что контракт не подписан, а нас водят за нос.

Гордеев едва заметно кивнул.

— Спасибо за предложение, Михаил Викторович, но, к сожалению, вынуждена отказаться. Завтра утром я уезжаю домой.

Ольховский, расцепив руки на круглом животе, удивленно вскинул брови.

— Так скоро? Мария, я решительно против! И в чем причина такого срочного отъезда? Разве «ГБГ-проект» закрыл тендер?

— Нет, но я искренне надеюсь, что это удастся сделать Дмитрию Александровичу. А у меня дети. Так получилось, что я уехала в командировку спонтанно. Они еще маленькие и не привыкли к моему долгому отсутствию.

— Дети? — искренне изумился мужчина. — У такой молодой девушки? Прошу простить, Мария, но мне показалось, вы не замужем.

— Ничего страшного, — я прямо почувствовала, как передо мной возвели стену. — Да, у меня есть дети и я не замужем. Извините, — поспешила встать из-за стола, чуть не уронив стул. — Мне надо выйти…

Я стояла в туалете возле умывальника, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Руки дрожали под струей воды, никак не желая успокаиваться. Я не могла поверить в цинизм Кирилла. Не могла принять его равнодушие и трусость.

Я сказала о детях, а он сидел спокойно, словно и правда был ни при чем. Словно я сказала о ком-то совершенно ему постороннем.

Но ведь так и есть, чему я удивляюсь? Я уже вычеркнула этого человека из своей жизни и жизни моих малинок. Мы ему чужие люди. Так почему мне сейчас так больно? За малинок больно.

— Надо же, а ты смогла меня удивить. Я была уверена, что вы с Димой вместе.

В туалет вошла Эльвира, процокала каблуками по кафельному полу и остановилась у зеркала. Достав из сумочки пудреницу, женщина распахнула ее и принялась припудривать нос.

— А мы и так вместе.

— Я имела в виду спите, глупышка, — не стала юлить блондинка. — Что? Неужели у тебя и правда есть дети? — покосилась со смешком. — Сколько тебе, двадцать два?

Мне в отличие от нее смеяться вообще не хотелось.

— Двадцать четыре. Есть. Двое.

— А мужа-то где потеряла?

— А его никогда и не было.

Женщина достала помаду и стала подводить губы — слишком пухлые, чтобы быть натуральными.

— Бедняжка. Ты красивая, девочка, но кто ж в здравом уме себе такое ярмо на шею накинет? Разве что так, развлечься. А на Мишку не вешайся. Мне не жалко, но в постели он — пустое место. Уж лучше на парня из «Реформ-строй» глаз накинь. Девчонка с ним — ни рыба, ни мясо. В лучшем случае медуза. И вроде покатался, а удовольствия не получил. А самца мне оставь.

— К-кого?

— Начальника своего. Я заметила, как ты на него смотришь. Признайся, хочешь его?

Клянусь, я покраснела. К такому откровенному разговору, тем более в туалете, я оказалась не готова.

— Дмитрия Александровича?! Да вы что! Ни капельки! — изумленно возразила. — Мы с ним просто… просто команда!

— Ну да, рассказывай! — Эльвира спрятала пудреницу в сумку и теперь стояла, повернувшись ко мне лицом с тонкой сигаретой в руке. Щелкнула зажигалкой, прикуривая. Курить здесь наверняка было нельзя, но разве для такой женщины существуют правила?

— Ты, конечно, лакомый кусочек, — сказала, скользя по мне взглядом, — для игры сойдешь, но простовата. А он охотник, он как голодный лев, заводит меня страшно! И так же любит деньги, я это чувствую.

— А как же господин Ольховский? — да, это было не мое дело, но блондинка сама напрашивалась на откровенность, и я спросила: — Разве вы не с ним?

— С ним. Вот уже двенадцать лет. И мы с Мишей прекрасно понимаем друг друга. Такие приключения добавляют остроты в наши отношения, так что сегодня мальчик уснет не один.

Хм, то мальчик, то лев, то охотник. Как-то эта Эльвира не вполне здорово дышит, говоря о Гордееве. Надо же, он и лев? Нет, вообще-то похож, судя по тому, как уверенно держит вокруг себя дистанцию. Но предупредить его о львице с острыми когтями точно не помешает.

Едва за женщиной закрылась дверь и рассеялся дым, я расстегнула сумочку, достала мобильный телефон и набрала Димку.

— Слушаю, — он отозвался сразу же. — Маша?

— Я.

— Подожди, я отойду. Да?

Я тоже на всякий случай отошла от двери подальше и прижала мобильник к уху.

— Слушай, Гордеев, я, конечно, не лезу в твой хитрый план Барбаросса и личную жизнь, но хочу предупредить. Она хитрее, чем кажется — Эльвира. Я только что говорила с ней в туалете. Пожалуйста, будь осторожнее. У нее на тебя виды.

— Я знаю.

— И она называет тебя львом.

— Думаю, мне это льстит.

Он что, серьезно, что ли?

— Дим? — я знала, что Димка поймет, о ком речь. — Не могу его видеть. Отпусти меня, я хочу уйти.

Понял.

— Хорошо, Маша. Но я тебя провожу.

— Нет, не надо! Тебе нельзя уходить. Здесь двадцать метров всего до отеля, не потеряюсь!

Как странно, что в разные моменты времени одно и то же расстояние может показаться нам почти непреодолимым рубежом, или наоборот — мигом, смазанной картинкой, едва успевшей промелькнуть в сознании. Вот так и у меня. Когда шла на встречу в ресторан — словно по глубоким сугробам в туфельках ступала. Запоминала каждую мелочь и каждое встретившееся лицо — портье, швейцара, официантов. А когда возвращалась в отель, как будто в туман шагнула. Мгновение — и очутилась в номере. Всё перекрыли впечатления от ужина, невеселые мысли и усталость от командировочного дня. Сам он для меня уже закончился, а был ли в нем толк от инженера Малинкиной, так и осталось неизвестно.

Я вошла в номер, не спеша разделась и сняла туфли. Убрала одежду в шкаф. После того, как умылась, первым делом позвонила маме. Часы уже показывали одиннадцать вечера, но я знала, что мама не спит и ждет моего звонка.

Я поспешила сказать ей, что у меня все хорошо и, конечно, спросила о детях. О Мамлееве говорить не стала. В нашей семье о нем никогда не вспоминали (ни хорошо, ни плохо), вот и сейчас решила не ворошить прошлое и не волновать маму. Тем более, что я уже и сама успокоилась.

В номере было тихо и одиноко. Я не стала включать верхний свет, оставила гореть напольный светильник, легла на кровать и раскинула руки, чувствуя в плечах и мышцах усталость — слишком долго я сегодня держала себя в напряжении, боясь допустить ошибку. И слишком сложным во всех отношениях оказался мой первый большой тендер.

Интересно, как там Гордеев? Наверное, танцует с львицей Эльвирой, забирая в особо неосвещенные места. А может, уже и не только танцует? Такие дамочки, как Ольховская, умеют добиваться своего не мытьем так катаньем. И давать другим советы, когда те в них ничуть не нуждаются.

«На Мишку не вешайся. В постели он — пустое место». Да этот Мишка мне в отцы годится! Зачем мне знать про его место? Я уже молчу о парне из «Реформ-строй». За кого она меня приняла? За такую же, как сама, охотницу? Так вроде бы я вела себя вежливо и культурно. В отличие от нее, ни на кого не вешалась и глазки не строила. Говорила о работе. Не нужно мне это, да и не умею я.

Подумаешь, простовата. Посмотрела бы я на нее, если бы она двоих карапузов одна нянчила. Лешке одно надо, Дашке — другое. Потом повторить все в точности наоборот. Да, у меня нет дорогих колец и золотой зажигалки (кстати фуу! Вот прямо покоробило). И с чего она взяла, что я свое «ярмо» мечтаю на кого-нибудь накинуть?.. Да таких деток, как мои малинки, еще заслужить надо, вот! И никто меня в этом не переубедит! Сама она ярмо силиконовое!

А все-таки, что ни говори, а жизнь богата на сюрпризы. Жила себе Малинкина, работала, сны смотрела красивые. И думать не думала, что здесь окажется. Что сначала встретит она Гордеева, а потом Кирилла. Бывает же.

При мысли о Димке снова вспомнила о контракте: хоть бы у него все получилось. Мне очень не хотелось терять работу, а ему — отдел. Мы только-только учились работать вместе. И пусть заказчика не выбирают, а все равно было обидно, что Гордееву попалась вот такая хищница Эльвира.

Я вдруг представила комнату, постель, и голую пару, сплетенную в жарком объятии. И так тоскливо стало на душе от той воображаемой картинки, что засосало под ложечкой.

Мысли, по одной им ведомой логике, тут же перескочили на новое платье. Его я так и не сняла. Вот зачем оно мне? А туфли? Если не получится подписать контракт, зачем? Теперь еще долг возвращать. Разве для того я мечтаю о премии?! А если ее и вовсе не будет, тогда как быть? Хорошо хоть пальто не взяла — плакал бы детям к лету велосипед.

Дела-а. Ох, надеюсь, у Димки получится договориться. Я мысленно пожелала ему удачи. Не зря этот Ольховский заикнулся о завтрашнем дне и пианиста приплел. Цена их не устраивает, а значит, и торг может затянуться. Но ведь и «Реформ-строю» зеленый свет не дают.

Нужны мы им, вот что.

Сейчас главное, чтобы блондинка Эльвира не перехитрила Гордеева. Наверняка он думает, что ей нравится. Возможно, ему это льстит. Все же она старше, богаче, опытнее. Хотя, почему же возможно? Ведь он сам сказал, что льстит. А вдруг за этой лестью он и не догадывается, что это она его решила использовать?

Нет, все-таки до чего же неприятно знать, что на свете есть такие беспринципные люди.

Я продолжала лежать и думать. Возмущаться и анализировать. После насыщенного на события дня шевелиться не хотелось, спать тоже, когда внезапно в дверь постучали.

Нетерпеливо так постучали. Я бы сказала требовательно. Вот так же стучит соседка, позабыв о звонке, когда твоим детям приходит в голову мысль помузицировать на старой батарее гаечным ключом.

На часах был первый час ночи, я никого не ждала, но делать нечего, пошла открывать. Все-таки находилась в отеле и под охраной. Чего бояться-то? Тем более, что здесь и дверная цепочка имеется. Ну, прямо как в американских фильмах!

* * *

За дверью оказался припорошенный снегом Гордеев с непроницаемым лицом. При взгляде на парня у меня дрогнуло сердце, а за ним и цепочка слетела.

— Дима?

— Я, Маша. Можно войти?

— Входи, конечно, — я посторонилась и захлопнула дверь. Обойдя Димку, подождала целую секунду и не выдержала.

— Что? Что случилось? Как все прошло? Ну же, говори!

Я почему-то ждала чего угодно. Что ему отказали, придумали новое условие, предложили переговоры. Но не того, что Гордеев медленно расстегнет пальто, вытащит из подмышки и поставит в прихожей бутылку французского шампанского, и вдруг улыбнется мне так, словно ему только что до блеска отполировали все тридцать два зуба и он решил этим похвастаться.

— Машка, подписали. Мы с тобой контракт подписали! Тендер наш! Ты понимаешь, он наш!

Я распахнула глаза, прижав руки к груди.

— Со всеми условиями?

— Со всеми!

— Ура! Димка, ура-а!

Не знаю, может, ситуация нас спровоцировала, а может, умные мысли исчезли, но я вдруг кинулась Гордееву на шею, а он поймал. Все так же улыбаясь, прижал к себе, поднял и прокружил по комнате. И не отпустил.

Кажется, я смеялась. И не было сомнений, когда, увидев темный блеск в глазах, я встретила его губы. Только успела ответить на горячее…

— Маша…

…таким же горячим:

— Дима…

И все. Сердца застучали, как сумасшедшие, время остановилось, а мысли исчезли. Совсем. Остался только вкус наших губ и запах морозной свежести. Вспыхнувший жар обоюдного дыхания и Желание с большой буквы — неожиданно сильное, затмившее разум, пронзившее от макушки до пят. Заставившее пить другу друга со слепым исступлением…

Какое там шампанское! Напиток страсти захватил внезапно и вскружил головы. Наполнил тела голодным огнем.

Пальто и пиджак Гордеева упали под ноги, и мы повалились на кровать, не размыкая губ и рук. Димка целовал меня, как одержимый, не давая мне ни опомниться, ни вздохнуть. Притягивал, обнимая.

То, что на нас накатило, оказалось похоже на внезапный смерч, захвативший в воронку двоих. На сгусток пульсирующих, стихийных ощущений, которым невозможно сопротивляться. Я никогда и подумать не могла, что буду сама раздевать мужчину, желая почувствовать его ближе. Буду злиться на глупый галстук, что все никак не хотел сниматься и мешал целовать шею, подбородок и снова найти губы Гордеева. Все было впервые и не похоже на прошлый опыт, когда подобной смелостью и не пахло.

Димка все не мог добраться до моей груди, но наконец сделал это, задрав платье выше талии и проникнув пальцами под бюстгальтер. Задышал глубже, жадно обхватывая грудь и впиваясь в рот. Я в это время расстегнула рубашку и нашла пряжку ремня. И то, что собиралась делать дальше, меня почему-то не смущало.

Но расстегнуть не получилось — ловкости не хватило. Зато ее хватило Гордееву. Он снял с меня колготки и стянул белье с одной ноги. Вклинил ладонь между моих бедер, помогая себе освободиться от одежды. И никаких сомнений и вопросов. Мы ничего не говорили, нами двигало желание, и никто из нас точно не собирался ему противиться.

Что происходит? Со мной происходит? Неужели это я впиваюсь пальцами в мужские плечи, нетерпеливо прижимая к себе Димку? Неужели это я чувствую, как сквозь привычный холод ко мне пробивается живущее в нем пламя? Неужели это я отвечаю себе: «Неважно, неважно, неважно». Какая разница — что? Сейчас я и сама хочу вспыхнуть. Хочу! Я так долго даже не тлела.

Я услышала страстный, горячий выдох: «Малина!», запрокинула голову и со стоном приняла Гордеева в себя. Наши тела тут же принялись подстраиваться, стремительно двигаясь навстречу друг другу, а дыхания рваться. Неужели можно так заниматься любовью? Когда от близости все настолько оголено и звенит, что тронь — и разлетится звездами…

То ли день оказался сумасшедшим, то ли мы заведены до предела, но только надолго нас не хватило. Мои бедра приподнялись, встречая последний удар, глаза закрылись, и мир рассыпался на сверкающие частицы. Мы простонали одновременно. Взмокшие и сумасшедшие, прижались друг к другу…

И почти тотчас же очнулись. Время дало нам всего несколько секунд на забытьё.

Застыли, отпрянув на расстояние вытянутых Димкиных рук.

Я не могла объяснить, что случилось. Только смотрела на Гордеева, а он на меня. У обоих в глазах читалось изумление.

Димка откатился первым. Встав, вздернул брюки и застегнул ширинку, продолжая смотреть на меня растерянно и почти с испугом. Расстегнутая рубашка сдвинулась к плечам, открывая красивую грудь. Сейчас она вздымалась, а взгляд прикипел к моему лицу.

Под этим взглядом я натянула платье на бедра и села в изголовье постели, не зная, что сказать. Гордеев попятился и, неловко споткнувшись о свое оброненное пальто, ударился плечом об угол комнаты.

— Маша, прости! Я не знаю, что на меня нашло. Прости!

Он провел ладонью по лицу, словно прогоняя морок. Снова застыл на секунду, глядя на меня. Потом схватил с пола пальто и пиджак, и стремительно вышел из номера.

А я осталась.

Хотела бы я сейчас и сама ответить на тот же вопрос. Что на меня нашло?

По полу разлетелись документы — наш совместно подписанный контракт на тендер. Немного посидев, я пригладила сбившиеся волосы, встала и подняла бумаги, все еще находясь в состоянии близком к оторопи. Помедлив, непослушными руками сложила все в стопку и опустила на стол.

Так что же это было? Что я только что пережила?

Ответить не смогла, но смогла себе признаться, что это было сильно. Ничего похожего на мой небогатый опыт, полный смущения и дискомфорта. Пожалуй, по шкале удовольствия — десять баллов из десяти. А впрочем, много ли я знаю об этой шкале?

Я прижала ладонь ко рту и нервно прыснула смехом. В таком шоковом состоянии и отправилась в душ. А вот когда вышла…

А когда вышла из душа, не поверите — расстроилась. Нет, ну правда. Как-то слишком быстро все произошло — ничего понять не успела. Только тело разбудила, разогнала кровь по венам, и вновь бросила себя остывать. Ну какие же это десять баллов? Вот сейчас посплю, и вовсе все забудется. Останется только жуткое «похмелье» из смеси смущения и стыда. И неверия, что это с Гордеевым я оказалась на такое способна.

Но пока я не чувствовала никакого внутреннего укора, и это настораживало.

* * *

Изумиться подобной мысли не успела. Успела только влезть в халат и войти в комнату, как дверь номера распахнулась, и на пороге возник Димка. Мокрый, голый, непозволительно красивый в обмотанном вокруг бедер полотенце. Словно вышел прямехонько из моего сна.

Я обернулась, да так и открыла глаза и рот. Димка захлопнул дверь и повернул ключ.

Должно быть, он только что принимал душ и думал о том же, о чем и я, потому что полотенце в передней части заметно топорщилось, а на лице читалась отчаянная решимость.

— Маша, не могу! Я снова тебя хочу… — и взгляд такой горячий, хоть костер поджигай.

Поджег. Признание током пробежало по венам, а от волнения вспыхнули щеки. Не уснувшее желание шевельнулось в животе, сбило дыхание, и радостно расцвело откровением: «Забудь про стыд, забудь про все. Машка, ты тоже, тоже еще раз хочешь пережить подобное!».

Он стоял передо мной — точная копия мужчины из снов — реальный и живой. Разве могла я ему отказать? Теперь я видела его лицо и знала имя. Вот только он рук не протягивал и голосом сладким не шептал…

— Маша! — и прошептал, и протянул. Шагнул ко мне, обнимая — чистый и свежий, горячий, словно и вправду не парень — мечта. Запустил пальцы в волосы, рассыпая их, подобранные, по плечам. Склонил голову к моему лицу и провел губами по щеке. Накрыл мои губы своими, прижимая к себе. Долго не отпуская, принялся вытворять ртом невозможное, наслаждаясь игрой нашего поцелуя. То поверхностного, то глубокого, от которого у меня мутился рассудок и подкашивались ноги.

Я подняла руки и провела ладонями по рельефным плечам — какие они у него гладкие и сильные, так и хочется изучить. И не только ладонями, вот что интересно. Сжавшись, пальцы царапнули кожу.

Руки Димки тут же упали на талию и впились в пояс халата.

— Можно? — выдохнул Гордеев, и я улыбнулась ему в губы: нашел, когда спрашивать, дурачок. Ответила таким же жарким выдохом:

— Да.

Пояс упал, и Димка медленно спустил халат с моих плеч, продолжая целовать. Провел раскрытыми ладонями по голой спине, по прогибу поясницы и ласково обхватил ягодицы. И снова вернулся на талию. И было в этих его движениях что-то новое, что заставило меня ощутить себя и собственное обнажение перед ним чем-то особенным. Если и не событием в центре Вселенной, то уж точно в этой спальне.

На этот раз страсть между нами не бушевала — она жарко горела, пробирая тела огнем глубинного желания, не позволяющего спешить. Мы изучали друг друга губами и прикосновениями. Сходили с ума от неожиданной близости. Притягивались, сплетаясь, все теснее и ближе.

Гордеев положил меня на постель, лег рядом и завел мне руки за голову. Тягучими поцелуями заставил губы раскрыться. С трудом оторвавшись от них, посмотрел в глаза. Сейчас, когда его рука накрыла мою грудь, сжимая ее и поглаживая, в них точно плескался золотом хмель.

— Машка, ты красавица. Я сегодня с трудом сдерживался, чтобы на тебя не смотреть. Хотелось послать всех к черту или убить. — Хмель плескался не только в глазах, но, видимо, и в голове.

Нет, все-таки я не привыкла к комплиментам. Иначе бы не ответила так глупо, что сразу же захотелось прикусить себе язык.

— Э-э, спасибо за платье, Дим. Оно чудесное. Только, кажется, мы его порвали.

Димка засмеялся, невероятно бархатно и уверенно, тихо, одной грудью, но мне понравилось. Уютно так засмеялся, только для меня.

Опустив голову к груди, осторожно обхватил ртом сосок. Оставив на ареоле влагу, обвел последний языком, заставив меня с шумом втянуть в себя воздух.

— Не страшно. Я куплю тебе новое, — рука легла на бедро и поползла вниз, а губы переместились на живот.

— Зачем? Я с тобой еще за это не рассчита… Я не… — но договорить не получилось. Пришлось глубоко задышать, прогнувшись в пояснице, чтобы не умереть от новых ощущений. — Ты… ты с ума сошел! Вернись немедленно! Дим…

Немедленно не получилось, щеки пылали, и стыд на них расцвел бесстыже-приятным цветом. Пришлось сказать волшебное слово «Пожалуйста» и потянуть Гордеева на себя. Уйти в долгий, лишающий памяти, поцелуй.

— Малина, какая же ты сладкая, — прошептал Димка, зарывшись лицом в шею и лаская меня пальцами между ног. — Я всегда знал, что нет слаще.

Я не ответила ни словечка — не смогла. Сейчас от ласки Гордеева и под его карим взглядом я плавилась и рассыпалась. Запустив пальцы в темные волосы, погладила затылок, опустила руку на шею парня и позвала беззвучно, потянувшись к губам.

Он понял без слов, и на этот раз, наполняя собой, ловил каждый вдох, не отпуская взгляд. Полотенце давно слетело с крепких бедер, одеяло под нами смялось, и новые ощущения от обнаженности туманили рассудок…

— Обхвати меня. Хочу быть ближе.

Ноги сплелись на спине, руки гладили широкие плечи. Тяжесть Гордеева была приятной, тело горячим, а желание настолько ощутимо толкалось в меня, что все чувствительные точки ликовали…

— Давай, Малина. Дай мне себя почувствовать.

Удовольствие накатило яркой волной и захлестнуло с головой. Сдержать стон не получилось, но стеснения не было.

— Дима, — я еле отдышалась, Гордеев целовал мое лицо, — а ты?

— А я забылся в первый раз, но второй не могу, — он продолжал медленно двигаться во мне. — Ты мне поможешь?

Как же сладко шепот ударил в ухо.

— Да.

Моя рука спустилась ниже, и Димка простонал, когда я обхватила его пальцами. Упал лбом на плечо и выдохнул почти обреченно, накрыв мою руку своей ладонью и заставив сжать:

— Малина…

Я лежала на Гордееве, и мы оба молчали. По-прежнему голые, разойтись не спешили — почему-то сейчас это казалось невозможным.

Длинные пальцы Димки перебирали мои волосы, когда в дверь постучали. Я напряглась.

Нет, не послышалось, точно стучат. Тихо, но настойчиво, как будто с намерением разбудить.

— Кто бы это мог быть? — я вскинула голову и посмотрела на настенные часы. — Второй час ночи, давно все спят. Может, случилось что-то?

Гордеев мягко снял меня с себя и сел в постели.

— Думаю, я знаю, кто это, — ответил, холодея в голосе. — Ложись под одеяло, Маша, и не выходи.

Кто там мог быть — я понятия не имела. А Димка встал, обвязал бедра полотенцем и направился в прихожую, а затем из номера — я только в спину красивую посмотрела.

Конечно же, не легла (когда это мы, женщины, мужчин слушали? Да и не привыкла я, чтобы начальники мной командовали в мое личное, свободное от работы время), натянула на плечи халат и осталась стоять. Прислушалась.

За дверью забубнили голоса — мужские. И судя по интонации — напряженные. Послышалась какая-то возня, глухой удар в дверь, и когда я выскочила в коридор, Мамлеев уже лежал, раскорячившись, у стены, утирая с разбитого рта кровь.

— Маша, зайди в комнату, я сказал! — рыкнул Гордеев, да так, что меня от неожиданности втянуло назад.

Опомнившись, снова вышла — как раз в момент, когда парни сцепились, и кулак Димки вновь впечатался в лицо Кириллу.

Ой, кажется, у кого-то заплывет глаз. Или, скорее, сразу оба.

— Дима, а…

— Машка!

Меня запихнули в номер и чем-то подперли дверь. Я потолкалась плечом — тщетно.

Чего? Да как так-то?!

Эй! А как же группа поддержки?! Нет, ну не стучаться же мне с криком «освободите!»

А вдруг они там убьют друг друга? Может, охрану вызвать? Куда вообще нужно звонить в таких случаях?

Я заметалась по комнате в поисках сотового.

Не убили. Гордеев так точно выжил. Вошел в номер, захлопнул дверь и остался стоять, тяжело дыша.

— Ну и зачем ты вышла? Я же просил тебя оставаться в номере.

— А ты чего командуешь?

— В твоем случае, Маша, я не командую, а прошу. Это две большие разницы.

— А если бы там оказался кто-то другой? Не Мамлеев, и тебе бы понадобилась помощь? Мне что, послушно лежать по команде смирно?

— Да, лежать и не касаться таких вопросов. Я бы сам справился.

— Ну, знаешь! Я привыкла сама решать, чего мне касаться, а чего нет. Для чего мы вообще ему открыли?

— Так было нужно. Зато больше он не придет, я знаю Кирилла.

Увы, я тоже его хорошо знала. Достаточно хорошо, чтобы удивиться:

— Слушай, а зачем он вообще заявился? Что он здесь ночью-то хотел?

Димка куснул губы. Ответил неохотно:

— Думаю, того же, что и я.

Что?

Я провела рукой по щеке, убирая волосы. Мы смотрели друг на друга. В прихожей стояла полутень, однако свет падал из открытой двери ванной комнаты, и мне был хорошо виден взгляд Гордеева.

Димка понял, что сказал что-то не то, потому что натужно сглотнул, заставив меня побледнеть. Продолжал смотреть прямо, словно ожидая ответа. Ну, хоть бы сейчас уже отвернулся, что ли. Не пощечину же мне ему давать? Ведь правду сказал.

— Маша…

Я отвернулась и туже запахнула на груди халат. Провела нервно рукой по шее под волосами, ощущая духоту и то душевное обнажение, которое хочется спрятать от посторонних глаз.

— Уходи, Дим.

— Маша, я всего лишь сказал правду.

— А я и не спорю. Ты получил, что хотел, я тоже. А теперь я устала и хочу спать.

Я обошла Гордеева, подошла к двери и распахнула ее непослушной рукой. Коридор оказался пуст. Мне показалось, я чувствую, как волшебство, которое витало между нами всего десять минут назад, утекает в нее, словно гонимое сквозняком, оставляя после себя серый мир действительности.

На Димку смотреть не могла. Ни в чем не винила, просто хотелось остаться одной.

— Уходи, пожалуйста.

Странно, когда целовали друг друга — неловкости не было, а сейчас, под темным взглядом Гордеева я поежилась в плечах, как будто по ним озноб пробежал, и обняла себя руками.

Димка шагнул к двери, задержался возле меня и, склонив голову, поцеловал.

Выбрал же момент — именно сейчас по-настоящему нежно.

— Спокойной ночи, Малина, — ласково погладил пальцами подбородок. — И больше никому не открывай, даже мне. Я тебя еще не заслужил.

Сказал так и ушел, оставив меня наедине с закрытой дверью.

Я тут же привалилась к ней спиной. Почему-то захотелось реветь.

* * *

Войдя в комнату, заметила документы на столе — контракт на тендер. Не знаю, кому сейчас он был интересен, но точно не нам с Гордеевым. А если так, то зачем мы, спрашивается, вообще сюда приехали?

Однако, если ночь — это время вопросов, то утро — время решений и действий. А значит, и здравых мыслей. И первое, что эти мысли мне подсказали, когда я проснулась пораньше и снова увидела на столе пакет документов, что со своей задачей мы с Гордеевым справились и справились отлично. Это просто эмоции нас подвели и стресс — обоим выпал непростой день. Но именно контракт на тендер снова обрел первичное значение, едва охладел пыл ночи, и прояснилась голова.

Его-то (контракт) я и вручила Гордееву, когда ровно в восемь ноль-ноль, сразу после завтрака, он постучал в дверь моего номера и возник на пороге, конечно же, полностью одетый и собранный — в костюме, в пальто, в белоснежной рубашке и при галстуке. Хоть сию минуту усаживай за стол переговоров.

А рядом я, снова в своем сереньком платьице.

— Привет. — Я посторонилась, пропуская Димку в номер.

Смущение в опасной близости от парня опалило жаром и полезло из всех щелей. Я постаралась запихнуть его в эти щели пятками.

— Ты готова? — спросил Гордеев, войдя, цепко всматриваясь в мое лицо, и мне показалось, что он облегченно выдохнул, услышав мой спокойный ответ (истерики он от меня ожидал, что ли?):

— Почти. Осталось надеть шапку и пуховик, и чемодан закрыть.

Расстегнув на груди пальто, Димка забрался рукой во внутренний карман.

— Вот, держи, Маша, твой билет на поезд. Я только что вернулся с вокзала. Хорошо, что удалось обменять на сегодня. Отправление в девять ноль семь, дома будешь уже к часу ночи.

Это была хороша новость, хотя в Гордееве я и не сомневалась.

— Спасибо. А ты?

— А я задержусь еще на день — остались вопросы по тендеру. Сегодня же постараюсь их все закрыть. Когда приедешь, позвони мне, ладно?

— Хорошо.

И больше ничего личного (да я бы сейчас и не смогла), передо мной снова стоял мой начальник. Никаких прикосновений и намеков, никакой «сладкой Малины» — уверенный взгляд, уверенная линия широких плеч и уверенное: