Весь этот свет Макгвайр Джейми

Глава двадцать вторая

Кэтрин

Я проснулась, когда автобусы въехали на парковку. Я потянулась, слушая, как футболисты ерзают на сиденьях и топают к выходу. Мы один за другим вышли из автобуса. Эллиотт взял меня за руку, но тут нас остановила миссис Мейсон.

– Дай мне знать, если твоя мама захочет получить объяснения касательно сегодняшнего происшествия, хорошо? Я попрошу мистера Торнтона отправить ей письмо. Если и после этого она будет недовольна, он может ей позвонить.

– Все будет хорошо, – заверила я психолога.

– Уверена? Кэтрин, если твоя мама расстроена…

– Я уверена. Спасибо, миссис Мейсон. Спокойной ночи.

Миссис Мейсон улыбнулась мне, Эллиотту, а потом снова повернулась к тренеру Пекэму.

Эллиотт повел меня к своей машине. После ледяного дождя асфальт блестел от влаги, на парковке повсюду были лужи, в них отражался свет фонарей. Эллиотт подхватил меня на руки, словно я ничего не весила. Он все еще прихрамывал, но уже не так сильно, как после игры.

Он завел свою машину, и мы немного посидели, греясь в тепле. Эллиотт взял меня за руки и подышал на мои холодные пальцы.

– Мэдисон сказала, сегодня вечером будет вечеринка. Ты хотел пойти?

Он пожал плечами.

– Хотел, но ничего со мной не случится, если я не пойду.

– Значит, ты хочешь пойти?

– Я много раз ходил на вечеринки. Они все одинаковые.

– Но ведь это твой выпускной год, и эти вечеринки устраивают специально для тебя. Они празднуют твои победы. Ты же звезда-квотербек, все тебя любят.

– А я люблю тебя.

Я опустила глаза, стараясь не краснеть.

– Я… Кое-что для тебя приготовила. Это глупо, – призналась я, чувствуя, что необходимо какое-то вступление.

– Ты приготовила что-то для меня? – переспросил Эллиотт.

Его брови поползли вверх, улыбка стала еще шире.

Я достала из внутреннего кармана куртки пачку писем и протянула Эллиотту. Он стал читать надписи на конвертах, а я внимательно наблюдала за его реакцией.

– «Когда тебе одиноко», – читал Эллиотт. – «Когда у тебя выдался неудачный день». «Когда ты скучаешь по мне». «Когда мы ссоримся». «Когда мы вместе провели замечательный день». «Если мы расстаемся», – он рывком вскинул голову и нахмурился. – Этот я порву.

– Пожалуйста, не надо! Там четыре страницы.

Он снова посмотрел на конверты.

– Открой сейчас.

Он вскрыл конверт, развернул сложенный лист бумаги и стал читать мое письмо, адресованное ему.

Дорогой Эллиотт,

Мне больше нечего тебе вручить, поэтому, надеюсь, это письмо заменит тебе подарок. Я не умею говорить о своих чувствах, мне вообще трудно обсуждать что-либо, поэтому я решила написать.

Эллиотт, рядом с тобой я чувствую себя любимой и ощущаю себя в безопасности. Я уже давно не испытывала ничего подобного. Ты смелый и не обращаешь внимания на людей, болтающих гадости за твоей спиной, словно ничто тебя не задевает. А еще ты говоришь мне такие слова, что я чувствую себя особенной. Рядом с тобой я чувствую себя красивой, хотя из нас двоих красивый именно ты. Я чувствую себя сильной, хотя из нас двоих силен именно ты.

Ты мой лучший друг, и я влюблена в тебя. Раньше я даже не смела надеяться, что со мной случится нечто подобное. Поэтому – спасибо. Ты никогда не узнаешь, как сильно улучшилась моя жизнь благодаря твоему присутствию в ней.

С любовью,

Кэтрин

Эллиотт посмотрел на меня, улыбаясь от уха до уха.

– Это лучший подарок из всех, что мне когда-либо дарили.

– Правда? – робко спросила я. – Я всю голову сломала, пытаясь придумать, что тебе подарить, но…

– Это идеальный подарок. И ты идеальная, – он наклонился и поцеловал меня в губы. Потом отвел глаза, его щеки порозовели. – Ты тоже мой лучший друг. Я рад, что ты это написала.

Я нервно теребила себя за палец, чувствуя себя беззащитной, однако любопытство оказалось сильнее страха.

– Мэдди сказала… сказала, что знает кое-что, о чем ты мне не рассказываешь. Но отказалась говорить, что именно. Это как-то связано с причиной твоего приезда сюда.

– Ах, это, – Эллиотт погладил мою ладонь большим пальцем.

– Ты боишься мне рассказывать?

– Немного.

Я фыркнула.

– Ну, Мэдди ты ведь рассказал, – я толкнула его локтем. – Давай, признавайся.

Эллиотт потер шею. В салоне было тепло, благо печка работала на полную мощность. Кроме нашей машины, на парковке не осталось других автомобилей. Все остальные старшеклассники рванули на вечеринку.

– Помнишь, как ты увидела меня в первый раз? – спросил он.

Я выгнула бровь.

– Когда ты бил кулаком по дереву?

– Ага, – он посмотрел на свои сбитые костяшки пальцев. – Не хочу, чтобы ты считала меня странным или жутким сталкером, – он повернулся, пристегнул ремень безопасности и завел двигатель. – Будет проще, если покажу.

Мы приехали к дому его тети, и Эллиотт припарковался на подъездной дорожке. В доме было темно, гараж пустовал.

– Где твои тетя и дядя? – спросила я.

– Уехали на ужин с начальником дяди Джона. Наверное, уже скоро вернутся.

Я кивнула, следом за Эллиоттом спустилась по лестнице в его комнату, расположенную в подвале. Помещение сильно изменилось с тех пор, как я была здесь в последний раз, выглядело как обычная спальня. Теперь тут стояли нормальная кровать, комод, письменный стол, на стенах висели фотографии. Старомодный зеленый ковролин с пола убрали, заменив его современным, земляного цвета.

– Что это? – спросила я, указывая на новую стену, отгородившую часть помещения.

– Дядя Джон сделал мне ванную комнату, так что теперь мне не нужно каждый раз бегать наверх, чтобы принять душ.

– Это очень мило с его стороны.

Эллиотт выдвинул ящик письменного стола и достал картонную коробку с крышкой. Постоял пару секунд, держа коробку в руках, а потом закрыл глаза.

– Только не сердись. Это не так странно, как кажется.

– Ла-а-адно…

– Помнишь, я хотел показать тебе самую прекрасную вещь из всех, что мне доводилось фотографировать?

Я кивнула.

Эллиотт поставил коробку на кровать, открыл крышку и покопался внутри. Он извлек пачку черно-белых фотографий разных размеров и положил на постельное покрывало. Передвинул фотографии, чтобы стало видно, что на них изображено. На каждом снимке была я: в этом году и в первом классе старшей школы. Почти на всех фотографиях я не смотрела в камеру. Потом я заметила снимки, сделанные, когда я еще ходила в среднюю школу, на одном из них я была одета в платье, из которого выросла, еще когда училась в шестом классе.

– Эллиотт…

– Знаю. Ты думаешь, что это жутко. Именно поэтому я тебе и не рассказывал.

– Где ты это взял? – спросила я, указывая на фотографии.

– Это я фотографировал.

– Ты? Выглядит, как иллюстрации из журналов.

Эллиотт улыбнулся и поерзал на месте.

– Спасибо. Тетя Ли купила мне первый фотоаппарат в год, когда я сделал этот снимок, – он указал на фотографию, на которой я была в том самом платье. – Я весь день провел на улице, фотографируя все подряд, а потом всю ночь просидел за старым компьютером дяди Джона, редактируя получившиеся изображения. Примерно в середине лета я решил забраться на этот огромный дуб и сфотографировать закат. Дуб рос во дворе наших соседей, а они вдруг вышли из дома, когда я сидел на дереве, так что я не мог спуститься. Они грустили, и я не хотел их беспокоить. Они устроили похороны. Это были твой отец и ты. Вы хоронили пса по имени Арахис.

– Ты за нами наблюдал? Ты сидел на дереве?

– Я не специально, Кэтрин, клянусь.

– Но… Я просидела над могилой Арахиса до темноты и не видела тебя.

Эллиотт досадливо поморщился.

– Я ждал. Просто не знал, что еще сделать.

Я сидела рядом с фотографиями и по очереди касалась то одной, то другой.

– Я помню, что видела тебя в соседских дворах, ты подстригал газоны. Ты смотрел на меня, но никогда не заговаривал со мной.

– Потому что я ужасно боялся, – признался Эллиотт и нервно хохотнул.

– Боялся меня?

– Я думал, что ты самая хорошенькая девочка из всех, что я когда-либо видел.

Я взяла в руки одну из фотографий.

– Рассказывай дальше.

– Следующим летом, – продолжал Эллиотт, – я увидел, как ты сидишь на качелях у вас на крыльце. Ты смотрела во двор, там был выпавший из гнезда птенец. Я наблюдал, как ты забралась почти на самую макушку березы и вернула его в гнездо. У тебя ушло полчаса, чтобы спуститься на землю, но ты справилась. На тебе было розовое платье.

Он похлопал по одной фотографии: на этом снимке я сидела на крыльце, глубоко задумавшись. Мне было лет одиннадцать-двенадцать, и на мне было платье, которое очень нравилось моему папе.

– Это самое красивое фото из всех, что я когда-либо делал. Я видел это по твоему лицу. Ты думала о том, что только что сделала, и твои глаза светились удивлением и гордостью.

Эллиотт усмехнулся и качнул головой.

– Все в порядке, можешь потешаться надо мной.

– Нет, просто это… – я слегка пожала плечами. – Неожиданно.

– И немного жутко? – подсказал Эллиотт. Он ждал моего ответа с таким видом, словно каждую секунду ожидал, что я его ударю.

– Не знаю. Теперь у меня есть фотографии меня и моего отца, о существовании которых я понятия не имела. А эта? – спросила я.

– Тут ты помогаешь отцу починить сломанную доску на крыльце.

– А здесь?

– Любуешься розовым кустом Фентонов. Ты постоянно возвращалась к этому огромному кусту белых роз, но ни разу не сорвала ни одного цветка.

– И правда, этот дом показался мне знакомым. Я скучала по нему, после того как его снесли. Теперь это просто куча грязи. Предполагается, что они построят новый.

– Мне недостает света на улице. Кажется, с каждым годом все больше фонарей выходит из строя, – сказал Эллиотт.

– Мне тоже. Зато в темноте легче увидеть звезды.

Он улыбнулся.

– Ты всегда и во всем ищешь хорошее.

– Что ты делал в моем дворе в тот день? – спросила я, указывая на фото старого дуба. – В первый раз, когда я увидела тебя, и ты бил по нашему дереву кулаком.

– Выпускал пар, – я ждала продолжения, а Эллиотт казался смущенным. – В то время мои родители постоянно ругались, даже дрались. Мама ненавидела Дубовый ручей, но я с каждым днем влюблялся в него все больше. Я попросил оставить меня здесь.

– В день нашей встречи?

– Да. Не знаю. Под тем дубом я чувствовал такое спокойствие, но в тот день… мира в моей жизни не было. Чем дольше я сидел у подножия дерева, чем дольше я старался быть спокойным и собранным, тем злее становился. Я и опомниться не успел, как вдруг начал наносить удары по стволу. Было приятно наконец выпустить пар. Я не знал, что ты вернулась домой из школы. Я много раз представлял себе нашу первую встречу, но никогда не думал, что она будет такой.

– Ты часто так делаешь? Выпускаешь пар?

– В последнее время нечасто. Раньше я часто бил кулаком по дверям. Тетя Ли пригрозила, что больше не позволит мне приезжать к ней на лето, если я сломаю еще хоть одну дверь. Она научила меня управлять своим гневом, направлять его в другое русло. Тренировки, футбол, фотографирование, помощь дяде Джону.

– Почему ты так злишься?

Эллиотт покачал головой, сердито выдохнул.

– Если бы я знал. Просто на меня находит. Теперь я гораздо лучше справляюсь с приступами гнева.

– Не могу представить тебя злым.

– Я стараюсь держать себя в узде. Мама говорит, что я слишком похож на своего отца. Уж если разозлюсь, то по-крупному.

Казалось, эта мысль его нервирует.

Эллиотт сел на кровать рядом со мной, и я удивленно покачала головой. На фотографиях было запечатлено так много эмоций, и все они отражались на моем лице. Злость, скука, грусть, глубокая задумчивость. Столько воспоминаний о моей жизни оказалось помещено на фотобумагу.

– Поверь мне, теперь, в восемнадцать лет, я понимаю, что нельзя было фотографировать человека без его согласия. С радостью отдаю все эти снимки тебе. Я никогда и никому их не показывал. Просто… в десять лет я думал, что в мире нет никого прекраснее тебя, и до сих пор так считаю. Поэтому я и вернулся, как и сказал Мэдисон.

– Потому что считаешь меня красивой?

– Потому что любил тебя почти половину своей жизни.

Я повернулась и посмотрела в зеркало, висевшее на стене за столом Эллиотта. Мои рыжеватые волосы отросли на десять дюймов с тех пор, как Эллиотт впервые сфотографировал меня. Я выглядела как молодая женщина, а не как девочка. Глаза скучного зеленого цвета. Я была совершенно обычной, а не той красавицей, которую описал Эллиотт.

– Эллиотт… Я не вижу того, что видишь ты. И в этом я не одинока.

– Думаешь, именно поэтому неуверенные в себе девушки вроде Пресли и ее подружек так сильно тебя достают? Потому что ты невзрачная? Потому что ты скучная? Обыкновенная?

– Я невзрачная, скучная и обычная, – сказала я.

Эллиотт подвел меня к зеркалу и заставил снова посмотреть на мое отражение. Он был на голову выше меня и, если бы захотел, мог бы уткнуться подбородком мне в макушку. Его бронзовая кожа резко контрастировала с моей бледной кожей; по сравнению с моими светлыми прядями его прямые темные волосы напоминали напечатанные слова на книжной странице.

– Если ты не видишь этого, то поверь мне. Ты прекрасна.

Я снова посмотрела на себя.

– Четвертый класс? Ты серьезно? Я в то время была голенастая и зубастая.

– Нет, у тебя были шелковистые светлые волосы, нежные пальцы, и твои глаза светились жизнью.

Я повернулась к нему и запустила руки ему под рубашку.

– Когда я была маленькой, мои волосы были светлее, жаль, что они потемнели.

Эллиотт напрягся. Мои руки на его голой коже застали его врасплох.

– Твои… твои волосы идеальны такими, какие они есть. – Он был теплым, твердые мышцы его спины напрягались под моими ладонями. Он наклонился, его мягкие губы прижались к моим. Я шагнула назад, к кровати, и Эллиотт замер.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Пытаюсь сделать так, чтобы нам было удобнее?

Он улыбнулся.

– Теперь ты говоришь вопросами.

Я хихикнула, притягивая его к себе.

– Заткнись.

Эллиотт сделал несколько шагов, все его тело отреагировало, когда я раздвинула губы и поцеловала его. Я откинулась назад, Эллиотт последовал за мной, опершись одной рукой о матрас, так что мы аккуратно опустились на кровать. Его грудь прижалась к моей, и я потянулась вниз, чтобы поднять нижний край его рубашки.

Оглушительно хлопнула входная дверь.

Эллиотт подпрыгнул, потирая затылок.

– Это дядя Джон и тетя Ли, – пробормотал он.

Я села, не зная, куда деваться от смущения.

– Все равно мне пора вернуться домой. Ты должен пойти на вечеринку. Я хочу, чтобы ты пошел.

Эллиотт выглядел обескураженным.

– Ты уверена?

Я кивнула.

– Я приму душ, а потом провожу тебя домой. Хочешь горячего шоколада или еще чего-нибудь, пока ждешь?

Я покачала головой.

– Вернусь через секунду.

Он взял чистую одежду и скрылся в ванной, построенной его дядей Джоном. Зашумела вода в душе, из щели над дверью ванной повалил пар.

Я присела на кровать Эллиотта, постаравшись не сдвинуть лежавшие на ней фотографии. На некоторых снимках я была в поле, шла по тротуару или сидела в нашем дворе, но на большинстве фотографий я сидела на качелях на крыльце дома, а над моим плечом темнели окна дома на Джунипер-стрит. На этих фотографиях я никогда не улыбалась, мое лицо неизменно оставалось задумчивым, даже если в кадре рядом со мной находился отец.

Вода в душе перестала течь. Через несколько минут дверь открылась и появился Эллиотт, одетый в джинсы, кроссовки и толстовку, на груди которой красовалась эмблема футбольной команды школы Дубового ручья. Он улыбался от уха до уха, и на его щеках появились ямочки.

– Ты хорошо пахнешь, – сказала я, обнимая его.

Эллиотт обнял меня в ответ, и меня окутало ароматное облако: гель для душа и мята. Он наклонился, поцеловал меня, и его длинные мокрые волосы накрыли меня шелковистым шатром. Эллиотт взял меня за руку и повел к лестнице, но потом остановился и снова поцеловал.

– Что такое?

– Я шесть лет пытался набраться смелости, чтобы заговорить с тобой, а потом еще две года пытался к тебе вернуться. Достаточно, ладно? Больше я не собираюсь проводить лето без тебя.

Я улыбнулась.

– Что? – спросил Эллиотт.

– Мне нравится, что теперь ты заканчиваешь предложения уверенно, без вопросительной интонации.

Он сжал мою озябшую руку большой теплой ладонью.

– Идем. Отведу тебя домой, пока еще не поздно.

Вместе мы прошлись по Джунипер-стрит, считая, сколько фонарей погасло и сколько еще горит. Эллиотт посмотрел в небо и подтвердил, что в темноте лучше видны звезды.

Мы прошли мимо пустующего участка Фентонов, и на этот раз Эллиотт зашел во двор и довел меня до крыльца.

– Тебе было весело сегодня? – спросила я, предусмотрительно понижая голос. В гостинице было темно, и я надеялась, что никто не зажжет свет в доме, пока Эллиотт так близко.

Эллиотт накрутил на палец прядь моих волос.

– Жаль, что ты не идешь со мной.

Впервые в жизни мне захотелось попасть на вечеринку. Вообще-то, я отправилась бы куда угодно, если в результате смогла бы еще хоть час провести рядом с Эллиоттом. Превозмогая себя, я покачала головой.

– Я лучше пойду, – я поцеловала его в щеку. – С днем рождения.

Эллиотт кивнул, потом сжал мое лицо в ладонях и поцеловал меня. На этот раз его губы двигались по-другому, более страстно. Атмосфера общего секрета и мое согласие все изменили, сломали невидимую стену. Губы Эллиотта раздвинулись, и я позволила его языку скользнуть в мой рот. Он крепче прижал меня к себе.

Наши дыхания превращались в облачка белого пара. Эллиотт сделал шаг вперед, мягко оттесняя меня к двери.

– Мне пора, – прошептала я между поцелуями.

Потом нашарила у себя за спиной дверную ручку и повернула ее. Щелкнул язычок замка, скрипнули петли. Я сделала шаг назад, а Эллиотт – шаг вперед.

Мы стояли на пороге и целовались, позабыв обо всем на свете. В этот момент я даже задумалась о том, чтобы собрать свои вещи и уйти отсюда вместе с Эллиоттом, оставив позади все страхи и тьму.

– Какого дьявола тут происходит? – рявкнул Дюк, дергая меня за куртку.

– Эй, тише! Полегче! – воскликнул Эллиотт, вскидывая вверх руки.

– Уходи, Эллиотт! – в панике попросила я.

– А ты… – начал было он.