Зеркало и свет Мантел Хилари

Авери изумлен:

– Да, сэр.

– Так ты знаешь, что делать?

Авери хмурится:

– Извините, ваша милость, но вы говорите так, будто фортуна от вас отвернулась. Будто вас постиг удар судьбы, а не величайшая честь.

– Разыщи мою дочь, – говорит он. – Сделай так, чтобы она могла получать деньги.

Деньги мои ей пригодятся, даже если она не нуждается в моей любви.

– Когда я вышел от короля… – начинает он и останавливается.

В те мгновения он стоял на пороге и думал: все, кому я хочу рассказать, умерли. Я хочу рассказать моему доброму хозяину Фрескобальди и моим товарищам по кухне. Слуге, который мыл лестницу, когда я поднимался по ступеням. Хочу рассказать Ансельме, моей жене и дочерям, девице в Риме, что подарила мне кинжал. Хочу петь «Скарамеллу»: Скарамелла пошел на войну, бомборетта, бомборро. Хочу рассказать Вулси и получить его благословение. Хочу рассказать Уолтеру и увидеть его лицо. Новость облетит Патни: Ножи-Точу стал графом. Ему хочется рассказать мальчишке-рыбнику, хочется, чтобы тот был жив, чтобы можно было пойти в Патни, вытащить его из кабака, вколотить новость ему в башку.

В Остин-фрайарз сторожевые псы получают по лишней косточке. Леопардица – лишнюю тушу. Шут Антони ходит по дому с важным видом, звякает серебряными колокольчиками.

Погожим весенним деньком его повышение обнародуют. Новые секретари приступили к работе. Сэр Зовите-меня-Ризли зачитывает грамоту о даровании ему графского титула. Сэр Рейф Сэдлер провозглашает его лордом – великим камергером.

Когда Марильяк в следующий раз приходит ко двору, то при виде его вздрагивает и сворачивает в другую сторону. Ему жаль посла: Марильяк сообщает своему королю то, что Франциск хочет услышать, и даже на расстоянии чувствует пожелания больного. Говорят, Франциск не в силах проехать и полумили. Говорят, он умирает. Однако слухи хоронили его уже много раз. Подобно нашему королю, он всякий раз воскресает.

Генрих говорит:

– Посол Марильяк объявил, что больше не может вести переговоры в присутствии Кремюэля. Он считает вас шпионом императора.

– Это определенное затруднение.

– Вовсе нет. Я могу беседовать с ним наедине.

Он кланяется. Генрих всегда полагал, что государь беседует с государем, а простые подданные жмутся в сторонке. Генрих говорит:

– Нам нужно задобрить Франциска. Если он оправится от болезни, то может заключить со мной договор. И к императору нам тоже стоит подольститься.

Он понимает, что хочет сказать король: ведите двойную игру, Кромвель. Как мы вели ее всегда.

Иногда, говорит он Ризли, самое разумное сгрести свои бумаги и убраться с глаз долой.

Со стороны французского двора – никакого отклика на его возвышение, во всяком случае такого, чтобы доверить бумаге. Со стороны императорского двора – тоже молчание. Зато доставляют поздравление от Эсташа Шапюи, который дожидается во Фландрии, когда Карл вновь отправит его в Англию послом, что, по словам Шапюи, император сделает, как только окончательно уладится разлад между странами.

В Лондоне ходят упорные слухи, что Анну коронуют на Троицу. Он их не опровергает. Они разойдутся за пределы страны и будут способствовать умиротворению. Доктор Карл Харст посещает королеву, но что она ему говорит – неведомо. Харст ничего не делает, только бесконечно одолевает его невразумительными просьбами касательно протокола. Он, граф Эссекс, очень занят, поскольку скоро начинается парламентская сессия, а он приготовил много законопроектов. Король рассчитывает, что он повысит налоги. Деньги от монастырских земель не спешат течь в казну; как он некогда объяснял кардиналу, непростое это дело – превратить акры в звонкую монету.

Он выступает в палате лордов, но говорит не про налоги, а про Бога. Объясняет, к чему стремится король: к гармонии. У него такое чувство, что никогда еще он не говорил так хорошо и не сказал так мало.

После первого заседания парламента к нему приходит государственный секретарь Рейф:

– Ричард Рич недоволен. Считает, что его тоже должны были повысить.

Куда же еще? Чего может желать канцлер палаты приращений? У Рича поместье в Эссексе и один из самых больших лондонских приоратов, Святого Варфоломея. Однако Рейф говорит:

– Он затаил обиду, сэр. Потому что вы любите его меньше, чем Томаса Уайетта.

– Уайетт скоро вернется, – говорит он.

Да как Рич вообще может себя с ним сравнивать?

– Это лишь показывает… – Он не договаривает фразу. Это показывает, какие причудливые чувства люди таят в сердце и отнюдь не выказывают на лице.

Рейф говорит:

– Помните вашего соседа Стоу? Когда он подал жалобу, что вы якобы прирезали к своей земле часть его сада?

– Я не прирезал себе его земли. У Стоу ограда стояла неправильно.

– Мы в Остин-фрайарз все это знаем. Вы сказали, мне известно, где мои границы. Однако Стоу ходил по городу и поливал вас бранью. Его родные сетуют, и все им верят.

Он понимает, о чем говорит Рейф. Он ничего не украл у семьи графа Оксфорда. Однако де Веры так долго занимали камергерскую должность, что вообразили, будто она их на веки вечные.

Гардинер при встрече с ним говорит:

– Мои поздравления, Кромвель.

– Эссекс, – поправляет он. – Я теперь Томас Эссекс.

– Вы обескуражили французов, – говорит Гардинер. – Они были убеждены, что клевское фиаско вас добьет. А если не оно, то еретики в Кале, указавшие на вас как на собрата. Знаете, был такой прорицатель Калхас, который пережил предреченный ему час и умер от смеха.

– Но был еще и поэт Петрарка. Однажды он пролежал как мертвый почти целый день. Близкие молились за упокой его души, а когда собрались его хоронить, он сел – и прожил после того тридцать лет. Тридцать лет, Стивен.

Съезжается двор – самый большой за последние годы. Он видит, как Джейн Рочфорд беседует с Норфолком. Оба оживлены – герцог определенно выказывает ей почтение, чего за ним раньше не водилось.

Позже он подстерегает ее и спрашивает игриво:

– Что вам рассказывал дядюшка Норфолк?

– То, что мне пристало знать.

Она раздраженно, заносчиво отворачивается от него. Он думает: я ее упустил. Когда это случилось?

К нему приходит невестка:

– У меня новости о рукоделии. Знаю, вашей милости будет любопытно узнать.

Он склоняет голову набок: слушаю, мол.

– Мне поручили работу. С этим вполне справилась бы служанка, но вещицу отдали мне. Вещицу Джейн. Джейн, моей сестры, королевы. Это была ее поясная книжица, ее молитвенник. Сказали, спори отсюда инициалы. Я сказала, не буду. Я мистрис Кромвель, а не горничная.

– Леди Кромвель, – напоминает он.

– Мне надо было сказать так, да? Я забыла. У меня титул совсем недавно.

Она готова разрыдаться от злости. Ему хочется обнять ее, но лучше не надо. Бесс надо не шить и распарывать, а заправлять в походном лагере, руководить осадой.

– А дальше я вижу Кэтрин Говард с этой книжицей на поясе. И это не первый ее подарок из вещей дамы, которой она в подметки не годится. Король хочет затащить Кэтрин в постель и проверить, получится ли у него. А родственники говорят ей, не уступай, даже не смотри в его сторону. – Лицо у нее каменное. – Мы, Сеймуры, сами это проделали и не вправе жаловаться – а все равно жалуемся. Говарды считают, он на ней женится. И кто скажет, что этого не случится?

На него наваливается усталость.

– Что говорит Анна? Она наверняка знает. – Он видел, как она держится: хмуро, безучастно. – Она не должна давать королю поводов для недовольства. Если бы я мог ей посоветовать…

– Но вы не можете. Вы с ней не видитесь.

Если бы он мог давать ей советы, то посоветовал бы проявлять терпение. Все восхищались вдовствующей принцессой Екатериной, когда та с улыбкой высиживала многочасовые придворные церемонии подле короля, которого считала своим мужем. Никто не видел слезинки на ее щеке, не видел, чтобы она хмурилась.

– Да, – говорит Бесс, – Екатерина являла собой образец женского поведения. Она умерла, всеми оставленная и забытая, разве нет?

Первого мая Ричард Кромвель должен биться на турнире в Гринвиче. Бои, спектакли и увеселения продлятся пять дней. Ричард в команде зачинщиков, которая зовется Джентльмены Англии, вместе с отважным красавцем Томасом Сеймуром; в числе их противников юный граф Суррей – он впервые выступит на турнире.

Грегори, безусловно, будет участвовать на следующий год – его уже и сейчас приглашают противником для учебных боев. У него нет того веса, что у Ричарда, но есть изящество и бесстрашие, лучшие доспехи, лучшие кони.

– Том Калпепер, – объясняет Грегори. – Мы смотрим, что он будет делать. Он королевский фаворит, на него ставят деньги. Ричарду выпал жребий биться с ним в пешем бою. В конном бою он против него не выступает.

Пеший бой – самое жестокое из всех турнирных игрищ. Тут ты лицом к лицу с противником. Спрятаться некуда.

– Калпепер далеко пойдет, – говорит он. – Пригожий юноша.

– Подождите, я ему красоту попорчу, – говорит Ричард.

И Суффолк, и Норфолк являются к началу состязаний и приветствуют друг друга с всегдашней нелюбезной учтивостью. Суффолк говорит, что ради такого события восстал бы из мертвых, поскольку первенствовал на турнирах: я и король, говорит герцог, всегда Гарри и я. О боги, да, мы в свои дни были удальцы хоть куда.

Если сидеть рядом с королем, под балдахином с гербами Англии и Франции, то чувствуешь, что все его тело напряжено, мышцы сжимаются, будто он сам в седле. Генрих видит, отмечает, оценивает каждое движение, а когда поединок заканчивается, оседает в кресле и выдыхает. Победитель и побежденный снимают шлемы, показывая лица толпе, взмыленные лошади идут боком и выкидывают коленца.

Юный Суррей выехал семь раз; особо не отличился, однако из седла себя выбить не дал. Норфолк, надо думать, предпочитает настоящие бои. Говардовская свита подбадривает Суррея громкими криками, но герцогу довольно того, что сын не посрамил фамильную честь, а тонкости боя его не занимают. Норфолк не из тех, кто тоскует по рыцарским временам; дай ему волю, он бы выкатил пушку и смел противника с лица земли.

Между поединками играют музыканты. Поют «Радуйся, Англия», на открытом воздухе их голоса звучат слабо и нестройно. Потом играют «Медвежий танец» и «Монтарский бранль», так что дамы вскакивают и начинают отбивать ритм, а все, кто не в латах, хлопают в ладоши. Королева сидит, чинно сложив руки, но завороженно следит за всем круглыми от изумления глазами; она ждет от короля знака, когда аплодировать, а когда огорчаться.

Он, Эссекс, входит и выходит, потому что то и дело прибывают гонцы. «Вести из Ирландии», – коротко поясняет он королю. Покуда трубят трубы и трепещут шелковые флажки, он продирается через кусты и болота, преследуя О’Конноров и О’Нилов, Каванов и Бринов: разбойников, грабителей и поджигателей, готовых открыть порты кораблям Поля.

В первом же бою Ричард копьем выдергивает противника из седла – лучший удар за много лет. Видели, как деревенский мальчишка втыкает нож в хлеб и поднимает его на острие? Так поднимают противника на копье, а его лошадь бежит дальше без седока. Удара, с которым он грохается на землю, почти не слышно, поскольку придворные орут, словно пьяные на медвежьей травле.

Ричард поворачивает коня. Его оруженосцы бегут к концу барьера. Ричард показывает зрителям пустую латную перчатку, будто те не знают, что его копье разлетелось в щепки. Генрих на ногах, в блеске золотой парчи, смеется и плачет от восторга. Все машут Ричарду, чтобы тот подъехал к королю, но он через узкую прорезь шлема не видит сигнала; наконец оруженосец берет лошадь под уздцы, и та, в клочьях пены, идет, фыркая и позвякивая сбруей. Король снимает с пальца алмазный перстень, что-то говорит; Ричард латной рукавицей принимает дар.

Следующий день – воскресенье. Ричард преклоняет колено и встает сэром Ричардом. Генрих целует его. Говорит:

– Ричард, вы мой алмаз.

Третьего мая зачинщики и защитники сражаются верхом, но уже не копьями, а затупленными мечами. Фицуильям, лорд-адмирал, сидит рядом с ним и говорит, перекрикивая лязг:

– С границы сообщают, что шотландцы собирают флот. По словам посла, Яков намерен отплыть во Францию с визитом к родне. Однако наши лазутчики говорят, его цель – Ирландия.

Он косится в сторону Норфолка:

– Лучше бы шотландцы наступали сушей. Милорд мечтает повторить ратные подвиги отца. Наше время не дает ему случая покрыть себя славой.

Фицуильям говорит:

– Мне нужно двадцать кораблей. Я должен поспеть к ирландскому побережью раньше Якова и отогнать его в открытое море.

Он кивает:

– Я прослежу, чтобы вы их получили.

Толпа оглушительно вопит: еще один рыцарь вылетел из седла на зеленую упругую землю, грохнулся тяжелыми доспехами и перекатился кубарем. Победитель снимает с него шлем, зрители рукоплещут. «Кромвель!» – кричат они.

– Вы сегодня популярны, – коротко замечает Фицуильям.

– Они приветствуют не меня, а моего племянника. Надо будет послать Ричарда вместо себя в совет объяснять мои траты.

Приходят счета за путешествие королевы по суше и по морю. Одни только ее тринадцать трубачей обошлись нам почти в сто фунтов. Не далее как сегодня утром он выписал сто сорок фунтов на возведение королевской гробницы – что нечестно, ведь Генрих никогда не умрет.

– Торжественные проводы герцога Баварского обошлись нам в две тысячи марок, – жалуется он.

Лорд-адмирал говорит:

– Для вас ведь это выгодное вложение? Даже если бы вы заплатили из своего кармана.

Он не просит Фицуильяма растолковать эти слова. Он думает о гробнице: сто сорок два фунта одиннадцать шиллингов и десять пенсов. Видели когда-нибудь Раненого в учебниках по хирургии? Под стопой у него железный шип, голень проткнута копьем, между ребер торчит стрела с переломленным древком. В плече тесак, в животе меч, в глазу кинжал. Он истекает деньгами. Вот только что убедил парламент выделить королю двухлетнюю субсидию. В провинции эту меру не одобрят. Однако надо строить форты и снаряжать корабли. Он никогда не верил в дружбу между императором и Франциском, но убежден, что они отложат свои разногласия ради более насущной цели – вторжения в Англию. Он говорит Фицу:

– Они высадятся в Ирландии и оттуда нападут на нас, вместе или порознь. Генрих говорит умасливать обоих, но король – глупец, если верит хоть одному их обещанию.

– Передать ему ваши слова?

Внизу плещет на ветру вышитый герб Кромвелей. Для Ричарда это величайшие дни жизни. Важнее свадьбы, рождения сыновей, дарованных земель, королевских поручений, весомей благополучия и процветания – мгновения, когда мышцы, кости и глаз воина нераздельны, когда заходится сердце, взор ослеплен, а время будто растягивается во все стороны и ты утопаешь в нем, как в сугробе или перине. Он вспоминает, как брат Фрисби лучезарным серафимом барахтался в снегу у аббатства Лонд.

Ричард упорен. Знает, что такой способ одержать победу труден, дорог, несовременен. Однако он, как все Кромвели, хочет пробиться в жизни. Его дед был тюдоровским лучником. Отец – стряпчим. Теперь он рыцарь. Что выражает лицо Суррея под шлемом, можно только гадать.

– А вы когда-нибудь облачались в латы и шлем, милорд? – спрашивает Фиц.

Господи, да нет, конечно, думает он. У нас, пикинеров, не было денег на латы. Мы надевали на себя дубленую кожу и укрепляли ее молитвой. Мы шли в бой в чужих башмаках.

Уайетт, только что с побережья, врывается в дом и говорит с порога:

– Боннер – епископ Лондонский? Вы думаете, вам это на пользу?

– Да. И так я думал. Теперь сомневаюсь.

Боннер розовый, пухлый, выглядит глуповатым, а на самом деле его ум остер, как заточенный гвоздь. Вернулся из Франции, поставлен епископом и наводит на подозрения в двурушничестве. Его, Эссекса, не легко обмануть, но сейчас те, кто вступают в твои ворота друзьями, в двери входят врагами.

– Я думал, он из наших. Быть может, он служит и нашим, и вашим. И все же… – говорит он. – Боннеру многое известно. О Гардинере, о его французских интригах.

– Не следовало давать ему место за то лишь, что он ненавидит Гардинера. Это небезопасно. – Уайетт меряет шагами комнату. – Я слышал, вы обедали.

– Обедали. У Стивена было такое лицо, будто он глотает головастиков.

– Ваши люди говорят, к вам приходил Суффолк. Поостерегитесь. Случись что, он от вас отступится.

– Вы с Брэндоном в ссоре уже десять лет. Из-за чего – забыл.

– Я тоже. И он. Но это не значит, что мы помиримся.

– Езжайте домой к Бесс Даррелл, – говорит он. – Езжайте в Аллингтон и наслаждайтесь летней погодой. Бесс мне помогла. А теперь я в свой черед могу помочь вам.

– Вы ничего мне не должны. Это я ваш должник. Я терзался, не зная, что вы обо мне подумаете. Выполнял ваши указания. Вы сказали мне поссорить императора с Франциском. Я сделал, что велено, но, боюсь, сослужил вам дурную службу.

– Их вражда настолько давняя, что вы напрасно приписываете всю заслугу себе. Они просто вернулись к привычной неприязни. Так или иначе, вы следовали указаниям. Что еще вам оставалось? Будьте покойны, мне это не повредило.

– Кроме того, что вы лишитесь королевы.

Итак, Уайетт знает все. Волны Ла-Манша шуршат, как простыни, шепча Европе о бессилии Генриха.

– Да, верно, без нее плохая игра.

Входит Ризли:

– Уайетт? Я так и думал, что это вы.

Они обнимаются, как боевые товарищи.

– Вы нам объясните, что здесь происходит, – говорит Ризли.

– Но я был за границей, – отвечает Уайетт.

– Это ничего не значит. Здесь ли, за границей, мы не ходим по земле, не плывем по воде и не летаем по воздуху, не знаем, в какой мы стихии. Близится лето, но у короля, как в апреле, то дождь, то вёдро. Люди меняют религию, как плащи. Совет принимает решение и через минуту его забывает. Мы пишем письма, а слова растворяются. Мы играем в шахматы в темноте.

– На доске из студня, – добавляет он.

– Фигурами из сливочного масла.

Уайетт говорит:

– Ваши сравнения меня огорчают.

– Так придумайте нам лучше, дражайший, – говорит Ризли.

Когда они обнимались, он видел глаза Зовите-меня над плечом Уайетта. Они были как глаза Уолтера в тот день, когда он обжегся о горн. Молча ушел сунуть руку в холодную воду, не чертыхнулся, не ругнул себя, только пот выступил на лбу и колени подогнулись.

В тот год дела не дают ему принять участие в церемонии ордена Подвязки. Надо заменить наместника Ирландии, причем срочно. Лет пять назад он назначил на эту должность Леонарда Грея и тоже ошибся. Некоторые советники говорят, что есть лишь одно решение: извести ирландцев под корень и заселить остров англичанами. Однако, он думает, ирландцы забьются в норы, где и крысам-то жить невозможно.

Он говорит Одли:

– Ходят слухи, что армия Поля высадилась в Голуэе. Или в Лимерике. Вряд ли Рейнольд различает их между собой или может сказать, в Ирландии он или в земле Нод. Если судить по тому, как он плутал в прошлом, на нас он двинется через Мадрид.

Одли смотрит недовольно: как можно шутить? Сам лорд-канцлер – воплощенная серьезность с тех пор, как стал рыцарем Подвязки, получил на грудь цепь и Святого Георгия.

Лорд Лайл счел разрешение покинуть Кале и приехать на церемонию ордена Подвязки знаком королевской милости и как же удивился, когда его вызвали в совет и подвергли допросу! Ни для кого не секрет, что приближенные Лайла оставляли дела и ездили в Рим. Мэтью привез толстую кипу свидетельств, да и не только Мэтью. Однако хранитель малой королевской печати так и не получил желаемого – хоть одной бумажки, доказывающей связь Лайла с Полем.

Рейф говорит:

– При таких затруднениях мы обычно берем под стражу Фрэнсиса Брайана. Когда не можем получить нужные ответы на вопросы.

Он улыбается. Да, Брайан знает про Кале все и мог бы пустить ко дну лорда Лайла, а может быть, и посла Валлопа. Но кто поверит Фрэнсису? Наместник Сатаны опрокинул слишком много кубков, слишком много карточных партий сыграл, слишком со многими рассорился; если вы думаете, что in vino veritas, посмотрите на Фрэнсиса. Однако он знает секреты каждого и чуть ли не со всеми в родстве. У него друзья в каждом казначействе, соглядатаи в каждом порту.

Рейф дергает плечами, словно поправляет неудобно уложенный груз. Мы, слуги короля, должны привыкать к играм по правилам, которых нам не объяснили. В них нельзя выиграть, а только ценой непомерных усилий свести их вничью. Мы получаем указания, полные ловушек и капканов, означающих, что, выигрывая, мы проигрываем. Мы не знаем, как идти дальше, но каким-то образом идем, и очередная ночь застает нас в Гринвиче, в Хэмптон-корте, в Уайтхолле.

Король гадает вслух, что делать, если рыцарей ордена Подвязки уличают в измене, как было с Николасом Кэрью? Надо вычеркивать их имена из книг с историей ордена, но не загубит ли это красоту страниц?

Решают, что имя опозоренного останется в книге, но на полях напишут: «Ах! Вероломец», дабы заклеймить его на веки вечные.

Ах! Он вспоминает Гардинера, как тот силится откашлять головастиков, однако испорченный разум раздул их настолько, что отрыгивать придется лягушек.

– Ему нужен святой Элред, – говорит Грегори. – Как-то святой встретил раздувшегося человека, который держался за живот, и сунул тому пальцы в горло; больной вместе с лягушками изблевал семь пинт желчи.

Он говорит сыну:

– У меня для тебя новости. И должен сознаться, это удар.

Вместе с титулом король даровал ему двадцать четыре поместья в Эссексе помимо владений в других графствах. Однако взамен Генрих требует Уимблдонское поместье и дом в Мортлейке.

Грегори моргает:

– Почему, отец?

– Говорит, что больше не может долго сидеть в седле. Хочет соединить большие парки между собой, чтобы ехать на запад от Лондона, не покидая своих владений.

Он, не заглядывая в расходные книги, помнит, сколько потратил на мортлейкский дом, который считал своим пожизненно.

Грегори говорит:

– Вы же не будете тосковать по старым стенам?

Грегори с детства приближен ко двору. Патни – поля и выгоны, за которые Уолтер цапался с соседями, – для него ничто.

Грегори говорит:

– Мужайтесь, милорд отец. Святой Элред помогал не только от боли в животе, но и от поломанных костей. Он исцелял немых, и те начинали говорить.

– И что они сказали? – спрашивает он.

Рассудив, что приспело время, он отправляет стражников к Лайлу: десять человек, ночью, вытащить того из кровати и отвезти в Тауэр. Туда же он прикажет доставить Сэмпсона. Удобно будет получить их признания одновременно, поскольку речь об одних событиях и людях. Незачем отдавать епископа под суд, довольно запереть его и не допускать в совет и до кафедры. В соборе Святого Павла вместо Сэмпсона будет служить Кранмер: пора любящим слово Божие брать дело в свои руки. Для остальных епископов арест Сэмпсона станет предостережением. У него в списке пять имен, и он не делает из этого тайны, но сами имена не раскрывает.

Лайла тоже можно подержать в Тауэре, пока не будут получены все нужные показания, а в Кале заменить его кем-нибудь более деятельным и толковым. Он думает про Уайетта: а почему бы нет? Французы боятся мсье Гуйетта. Хотя, как кто-то сказал, англичане боятся его еще сильнее.

Наутро после ареста Лайла Джон Хуси еще до рассвета является к нему с мольбами. Он говорит:

– Хуси, держитесь подальше от этого всего. Вы были хорошим слугой и заслуживаете лучшего хозяина.

Хонор Лайл по-прежнему в Кале. Мастер Ризли говорит:

– Если подумать, сэр, нам следовало взять ее под стражу вместе с мужем. Из них двоих она более ярая папистка.

– Ее можно поместить под домашний арест, – говорит он. – Проследите за этим, будьте любезны.

И внезапно впервые понимает: для сэра Томаса Ризли я недостаточно жесток.

Теперь он говорит Хуси:

– Если у леди Лайл есть письма, ей разумнее их отдать, чем сжечь. Я очень хорошо умею читать по пеплу.

Король, дав разрешение на арест своего дяди, уходит молиться. Однако с лордом Лайлом не видится, как тот ни просит. Из Шотландии сообщают, что новая супруга родила королю Якову сына.

– Надо было мне на ней жениться, – говорит король. – Однако мои советники не проявили ни расторопности, ни желания.

В славном городе Генте император сидит в завешенном черным зале и вершит судьбы. Он лишает гильдии привилегий, налагает штрафы, изымает оружие, сносит часть городских стен и главное аббатство, говоря, что построит крепость, в которой разместит испанский гарнизон. Он прогоняет самых именитых горожан по улицам босыми, в одежде кающихся, с веревками на шее. Казни длятся месяц.

Раньше казалось, что если выбирать, с кем лечь в постель, с Франциском или с Карлом, то Карл хотя бы менее гнусен. Но как выбирать теперь? Оба равно омерзительны, оба сочатся гноем.

– Нашего короля называют убийцей, – говорит он Брэндону, – но когда я сравниваю…

– Господи, да как они смеют! – восклицает герцог. – Если вспомнить, сколько он натерпелся от мужчин и от женщин, от бунтовщиков, изменников и вероломных советников, то он просто святой.

Норфолк и Гардинер вновь встречаются, как перед отъездом герцога во Францию. Соглядатаи доносят: «Норфолк привез с собой племянницу Кэтрин. В доме Гардинера играли маску. „Величие“. Сэр, ее играли против вас».

Это старая вещица Скелтона, написанная в свое время против Вулси, о том, как плохо, когда простолюдины становятся придворными. Как временщик бахвалится, как грешит, как страдает от него страна. Действующие лица – Сговор и Оскорбление, Безумие и Лукавство, а также само Величие, которое провозглашает:

Однако в конце концов Величие низвергают в грязь и лишают неправедных богатств. Входит Отчаяние и убеждает его, гнуснейшего негодяя, какого видел свет, заколоться или повеситься.

И когда он уже готов покончить со своей жалкой жизнью, входит Надежда и спасает его.

Впрочем, если вы считаете, что зрителям так понравится больше, можно эту последнюю сцену не играть, а оставить Величие униженным и раздавленным.

Рейф говорит:

– Зовите-меня играл в маске у Гардинера.

– Вот как? – Он встревожен. – Приглядывает за нашими интересами, не сомневаюсь.

Из личной канцелярии Гардинера доходят слухи: епископ поручил своим людям проверить финансы Зовите-меня. У обоих земли в Гемпшире, так что дела неизбежно переплетаются и о любых сомнительных махинациях епископ рано или поздно узнает. Он говорит:

– Лучше бы Зовите-меня обратился ко мне, и мы вместе посмотрели бы его бухгалтерию.

Иногда приход не сходится с расходом. Иногда в сделках есть дыры. Если проявить смекалку, можно поправить дело, не прибегая к обману.

Он говорит:

– Если Гардинер потребует Зовите-меня к себе, тот должен будет прийти. Ему надо знать, в чем его обвиняют.

Он думает, Ризли обвинит меня, что я научил его стяжательству. Я бы научил его бухгалтерии, если бы он хоть раз набрался терпения меня выслушать. Говорит Рейфу:

– Может быть, удастся сговориться. Гардинеру самому есть что прятать, если кто-нибудь удосужится проверить его дела.

После приема, на котором играли маску, Кэтрин Говард не возвращается к своим обязанностям при дворе. Люди королевы сообщают, что Анна рада от нее избавиться. Однако Анна не знает нашей истории, иначе поняла бы, что это не сулит добра. Девица теперь в Ламбете, в доме своей родни, но здесь у нее собственные дамы и угодливая свита из тех, кто рассчитывает возвыситься вместе с ней. По вечерам король пересекает реку на барке. Его менестрели играют «Танец жонглера», «Ла Манфредину» и «Отъезд милорда и миледи». Генрих задерживается допоздна, обратно барка скользит на веслах после заката, флейты и барабаны молчат.

Он думает о врачах, об их кровавом учебнике. Истыканный, изрезанный и покромсанный, Раненый стоит на странице во весь рост, протягивает руки, одна из которых обрублена в запястье: «Ну давайте уж, что еще вы мне приготовили?»

Он сдержал обещание, данное королю: покладистый парламент удовлетворил все требования казначейства. До начала лета этот парламент будет распущен без объявления новой даты созыва. Хотя он, лорд Эссекс, сложил с себя обязанности государственного секретаря, дел не убавилось. Он готовится к незримым опасностям. Если Поль и впрямь направляется в Ирландию, его кораблей не видно. Лорд-адмирал Фицуильям оставил своих капитанов нести дозор, а сам вернулся в совет.

Лорд Лайл продолжает сыпать обвинениями даже из Тауэра. Чтобы это прекратить, надо перестать задавать ему вопросы. Лайл настаивает, что лорд Кромвель последние семь лет покровительствовал всем еретикам в Кале, обманывал правосудие и пренебрегал королевскими повелениями.

Лайл не говорит кто, когда и где; в его положении остается только швыряться грязью наугад и надеяться: что-нибудь да пристанет. Хонор Лайл под домашним арестом. Он, Эссекс, нимало не удивился известию, что Лайлы задолжали слугам жалованье за два с половиной года.

Шестого июня король зовет его к себе:

– Милорд, я слышал, на вас нападали.

Нападали?

– Мне к этому не привыкать.

– Открыто оскорбляли на представлении маски, – говорит Генрих. – Однако я дал понять, что те, кто порочит Кромвеля, порочат короля. Лишь я могу укорять или награждать моих слуг, больше никто.

Они – король и его советник – ни разу не разговаривали о племяннице Норфолка. Теперь король дает волю своей досаде:

– Я сказал хорошенькой дурочке несколько любезных слов, а теперь весь свет трубит, что я на ней женюсь. Что вы сделали, чтобы это опровергнуть?

Он говорит:

– Опровергать это – дело Норфолка. К тому же для всего света есть ответ. Ваше величество не может жениться. У вашего величества есть жена.

Генрих говорит:

– Вильгельм был в Генте. Виделся с императором. Они пришли к соглашению. Либо – не знаю, что из этого верно, – зашли в тупик.

Что-то Генриха гложет, что-то, не относящееся напрямую к теперешнему разговору, отсюда раздражительность и резкость. Со временем я выясню, думает он, выясню так или иначе.

– Нам еще не сообщили, что произошло в Генте. И я бы не доверял первым полученным сведениям. Я никогда им не доверяю.

– Что ж, поступают они к вам, – недовольно говорит король. – Я знаю, вам доставляют письма, которые должны были попасть ко мне. Я вынужден посылать к вам в дом и вымаливать сведения о моих собственных делах. Уж наверняка кто-нибудь может нам сообщить, по-хорошему ли расстались император и герцог Клевский? Потому что, если нет, это означает войну. Бесполезно идти в парламент и добиваться для меня субсидий, милорд, если они будут тут же потрачены на войну, которой я не хочу, ради человека, который дурно со мной поступил…

– Не думаю, что Вильгельм будет воевать.