Зеркало и свет Мантел Хилари

– Не знаю. Меня там не было.

Норфолк дергает носом:

– Что-то между ними произошло. Что-то ему не понравилось.

Лорд Одли говорит:

– Я согласен с милордом Суффолком. Король зашел слишком далеко и не может без очень веских оснований нарушить слово. Раньше он не сомневался, что она свободна. И, на мой взгляд, она достойная женщина.

– Быть может, вы не понимаете, что нужно монархам, – говорит Норфолк.

– Вот как? – Одли награждает герцога взглядом, который мог бы облупить яйцо. – Если она не удовлетворяет королевским требованиям, ваша светлость, моей вины тут нет.

– Кромвель считает, король должен винить самого себя, – говорит Фиц. – За то, что поскакал в Рочестер.

– Винить себя? – переспрашивает Тунстолл. – Король? С каких пор? Можно подумать, Кромвель с ним не знаком.

Он с тяжелым сердцем произносит:

– Возможно, я сумею отложить свадьбу.

– И какой от этого прок? – спрашивает Фиц.

Он думает, время может сгладить воспоминания о тягостной встрече. Генрих может забыть ее взгляд. Однако он не знает, видел ли это Фиц, и потому молчит.

Кранмер, добрый христианин, не говорит: «Я вас предупреждал», а произносит кротко:

– Я согласен с вашими доводами, милорды. Однако совесть короля не успокоится, пока он не увидит требуемые документы. Его обманывали в прошлом. Ему не следует вступать брак иначе как с полным душевным согласием.

Кранмер чересчур хорош для нашего грешного мира – забыл о собственных тревогах и думает только о Генрихе. Он обращается к архиепископу через голову Норфолка:

– Послы Клеве только что сделали мне предложение. Двое из них останутся в качестве поручителей, до тех пор пока не прибудут документы.

Норфолк говорит:

– Кормить их до Пасхи? Ну уж нет, клянусь мессой!

– Я не вижу в этом нужды, – говорит Кранмер. – Мы не сомневаемся, что в Клеве добросовестно все проверили. Я даже не сомневаюсь, что дама свободна. Однако мы должны учитывать сомнения короля.

Дверь открывается. Они преклоняют колени.

– Ну, – говорит Генрих, – что вы придумали, чтобы меня освободить?

– Ничего, сэр, – отвечает Кранмер.

– Что ж, по крайней мере честный ответ. Я уже начал подозревать, что мои советники не вполне честны, а друзья и союзники не вполне искренни. – Генрих поворачивается к Суффолку. – Чарльз, ты ведь был в Виндзоре в прошлом сентябре? Когда люди герцога Вильгельма клялись, что привезут документы целиком и полностью?

– Да, клялись, – отвечает Брэндон. – Иначе мы не подписали бы договор. Однако, – мягко продолжает герцог, – по-моему, дело сделано бесповоротно.

– Мы можем оттянуть свадьбу, – говорит Фиц. – Кромвель так считает. Хоть я не вижу смысла.

– Мне дурно служат, – говорит Генрих. – Можете встать, джентльмены, я не вижу смысла с вами заседать. Кромвель, прогуляйтесь со мной.

– Ну, теперь вы ее видели, – говорит Генрих. – Ведь я же был прав?

Он отвечает:

– Все согласны, что она очень милая дама. И мне представляется, что у нее царственные манеры.

Король фыркает:

– Мне судить, что царственное. – Берет себя в руки. – Насчет ее губ я, возможно, ошибся.

Свежие, как вишня. Алые от природы. Он решает не говорить этого вслух. Обнадеживает, что Генрих готов признать ошибку хотя бы в мелочи.

Другие советники отстали, но королевские стражники идут близко и вынуждены затворить уши.

Он осторожно произносит:

– Вы считаете, она не такая, как на портрете, сэр?

– Я не виню Ганса. Он нарисовал ее так хорошо, как мог, учитывая… – король прикладывает руку к груди, – броню. Она такая высокая и деревянная.

– Рост придает ей величия.

– Вы не разглядывали ее туфли? – спрашивает король. – Думаю, они на высоких подошвах. Скажите ее женщинам, у нас в домах навоза нет. Не знаю, зачем ей это.

Одежду и обувь можно сменить, говорит он, а король отвечает:

– Вы все мне это твердите. Но знай я заранее то, что знаю сейчас, она бы не вступила в мое королевство. Это вопрос…

Король качает головой. Похлопывает по одежде, как будто нащупывает сердце.

Понедельник, пятое января. Двое приближенных Анны, Олислегер и Гохштеден, приходят в его покои в северной половине дворца и торжественно клянутся, что Анна свободна от других брачных обязательств и не позднее чем через три месяца все нужные документы будет найдены. Их предложение остаться в Англии Генрих отверг, добавив, что свита Анны чересчур велика и они могут забрать часть соотечественников с собой. Все видные свитские джентльмены, решившие уехать, получат на дорогу по сто фунтов.

Соглашение составлено, и они ставят свои подписи со стороны Англии: Кранмер, Одли, он сам, Фицуильям, епископ Тунстолл.

Кранмер с осунувшимся лицом идет в покои королевы, за ним переводчик несет Библию. В Библии, если заглянуть, есть картинка, на которой король раздает Писание народу. Подданные толпятся в нижней части страницы и кричат «Vivat Rex!» [68]и «Боже, храни короля!» – причем низшие сословия явно предпочитают английский.

Король хмуро смотрит на советников и удаляется в личные покои. Входят музыканты, настраивают инструменты, начинают играть.

Возвращается Кранмер, говорит, Анна без колебаний присягнула, что совершенно свободна от каких-либо брачных обязательств.

– Она сказала, что делает это с радостью, и, благодарение Богу, присягнула быстро и уверенно, чуть не вырвала книгу у меня из рук, так хотела угодить вашему величеству. Она желает сочетаться с вами браком без промедления.

Он думает, она боится родственников. Того, что те скажут, если ее отошлют назад.

Генрих стонет:

– Так ничего не исправить? Неужто я должен совать голову в ярмо?

Он правильно угадал, что по эту сторону Ла-Манша невеста получит новое имя. С корабля она сошла Анной, но здесь ее между собой называют Нэн, как ту, другую, будто у короля со всеми его сокровищами нет в запасе лишнего слога.

Утро вторника, дождь, заседание совета назначено на семь часов. Сам он обычно начинает работать в шесть, но сегодня велел не пускать просителей и приносить только срочные депеши из-за границы.

Мастер Ризли сидит на краешке стола, смотрит, как он облачается для свадьбы.

– Каких депеш вы ждете, сэр?

Кристоф надевает ему через голову рубаху.

– Я памятую, что император – вдовец. – Он просовывает голову в ворот. – Не исключаю, что на этой неделе он объявит о браке с француженкой.

Если это случится, то подогреет аппетит Генриха к молодой жене.

– Упаси бог! – восклицает Зовите-меня. – Там с императором Уайетт, его дело такого не допустить.

– Пусть похитит даму, – предлагает Кристоф. – Прочтет ей сонет. Покувыркается с ней в придорожной гостинице. Вернет императору порченый товар.

В королевских покоях советники говорят приглушенными голосами, словно у ложа умирающего.

Уильям Кингстон:

– Милорд, это же неправда? Будто наш король невзлюбил даму с первого взгляда?

Он подносит палец к губам. Он только что выписал Анне первую из дарственных грамот, которые в дальнейшем обеспечат ей доход. У нее будет свой двор, такой же, как у короля. Ее гофмейстер – граф Рэтленд. У нее будут прелаты и пажи, прачки и пирожники, виночерпии и хлебоносцы, лакеи и конюхи, счетоводы и землемеры. Когда прибудут представители Клеве, он намерен подробно это все изложить, потому что вчера они ясно видели недоброжелательство в каждом взгляде и жесте англичан. Он надеется, что не даст истолковать это как оскорбление, которое они передадут нашим союзникам.

Входит Фиц:

– Полагаю, нам по-прежнему нужны, как их, квасцы?

– Да, – отвечает он. – И друзья. Друзья нам нужны, как никогда прежде.

Осенью он говорил советникам, что квасцы добывать очень трудно. Нужно вгрызаться в недра гор, подпирая выработки крепями. Теперь он объясняет Фицу: нужны тяжелые молоты и железные кирки. Проще всего – пускать в дело взрывные устройства.

– Рудокопы называют их «патерностеры» – потому что, когда такое устройство взрывается, вы подпрыгиваете и кричите: «Боже Отче Вседержителю!»

Однако Фиц не слушает – ловит звуки из соседней комнаты.

Наконец выходит король в мантии золотой парчи, затканной серебряными цветами.

– Где милорд Эссекс? Он должен сопровождать невесту. Он опаздывает, что она подумает?

– Позвольте мне? – нехотя предлагает Фиц.

Король говорит:

– Это должен быть неженатый мужчина. По какому-то обычаю ее страны, который она непременно желает соблюсти. – Взгляд Генриха останавливается на нем. – Идите вы, лорд – хранитель печати.

– Я недостоин, – отвечает он.

Генрих говорит:

– Достойны, милорд, коли я так говорю.

Распахивается дверь. Прихрамывая, входит Генри Буршье – старый Эссекс. Озирается:

– Что такое?

– ВЫ ОПОЗДАЛИ! – орут придворные.

– Светает поздно, – говорит Эссекс. – Слуги полусонные, дорога заледенела, кто бы не опоздал? Зачем подвергать себя опасности?

– Нам желательно получить ее до того, как она выйдет из детородного возраста, – шепчет мастер Ризли. – Предпочтительно в ближайшие десять лет.

Эссекс озирается:

– За ней идет Кромвель? Ваше величество, она не оскорбится? Наверняка ей известно, что он когда-то был простым стригалем.

– Даже не стригалем, – отвечает он. – Я гонял на рынок гусей и щипал из них пух на теплые перины для графов.

– Ой, бросьте, – говорит Генрих. – Давайте быстрей, Кромвель, невелика важность, кто это сделает.

Джентльмены личных покоев в ужасе переглядываются.

– Сэр, – говорит Уильям Кингстон, – в таких случаях все важно.

Кто-то разумный по-прежнему держит дверь открытой. Эссекс, прихрамывая, выходит. Король поворачивается к нему, говорит с тихой злобой:

– Знайте, милорд, что, если бы не страх толкнуть ее брата в объятия императора, я бы ни за что на свете на это не пошел. – Поднимает голову. – Идемте, джентльмены.

Они степенным шагом идут к покоям принцессы, давая ей время прибыть первой; таковы монаршие порядки, король никогда никого не ждет. Кранмер стоит наготове с требником в руках, в полном архиепископском облачении:

– Где она?

Брэндон хохочет:

– Наверное, Эссекс помер по дороге!

Король делает вид, будто не слышит, держится торжественно, как пристало жениху: те никогда не слышат дружеских шуточек о счастье, которое ждет их в темноте. Поверх сверкающего платья на короле мантия темно-синего атласа, опушенная мехом. Свет играет на складках. Губы движутся, словно читают молитву.

Появляется Анна. Платье у нее расшито цветами, как у короля, только не серебряными, а жемчужными. Белокурые волосы распущены и доходят до талии, венчик на голове оплетен розмарином. Она уже не похожа на жену бакалейщика. Это принцесса, чье детство прошло в высокой башне на скале, откуда видно на много миль.

Церемония простая и короткая. От нее требуется лишь стоять столбом и выглядеть бодрой. Спрашивая, знает ли кто-нибудь о препятствиях к браку, архиепископ озирается, словно предлагает выступить любому желающему. Все молчат. Кранмер кивает – как будто пригибается. Король приносит брачные обеты, затем, по жесту архиепископа, берет королеву за локоть и целует в щеку. Она неловко поворачивает голову; король, уворачиваясь от крыльев чепца, целует ее в другую щеку. Алые губки ждут поцелуя, но ничего не происходит.

Кранмер говорит, «Deo Gratias»[69], король с королевой выходят под руку. Звучат фанфары. Придворные кричат: «Gaudete!» [70]Советники вслед за новобрачными отправляются на пир.

Вопреки обыкновению, он не замечает, что ест. Обычно после такого парадного обеда королевские советники собираются в уголке и беседуют об охоте, но сегодня, когда начинает играть музыка, герцог Норфолк идет танцевать со своей племянницей Кэтрин.

Фиц мрачно на них смотрит:

– Полагаю, стоило встать с постели, чтобы такое увидеть?

– Вы не будете танцевать, лорд Кромвель? – спрашивает Калпепер. – Если можно милорду Норфолку, то можно и вам.

Мастер Ризли отвечает:

– Только если появится леди Латимер. Тогда милорд начнет выкидывать коленца.

– Вам не следует повторять эту шутку, – добродушно говорит он. – Лорд Латимер младше короля. И здоров, насколько я знаю.

Здоров и процветает. Брат леди Латимер Уильям в прошлом году стал бароном Парром. А ее сестра, служившая покойной Джейн, теперь в числе фрейлин новой королевы.

Племянница Норфолка хихикает над тем, как отплясывает ее дядя. Вскоре она уже с другими девицами, щеки раскраснелись от быстрого танца. Молодые люди выписывают ногами кренделя. Король наблюдает со снисходительной улыбкой. Когда все встают из-за стола, король подает королеве руку и ведет ее к портрету, полученному от Ганса в подарок на Новый год. Советники идут за ними гуськом. Отдергивают занавес. На портрете принц Эдуард в золоте и багрянце. Под высоким младенческим лбом, под шапочкой с плюмажем, сверкают глаза. Одна рука ладонью вперед, другая сжимает драгоценную погремушку, как скипетр.

– Его написал мастер Гольбейн, – говорит король; это королева понимает.

– Какой прелестный принц, – говорит она. – Когда я его увижу?

– Скоро, – обещает король.

– А ваших дочерей?

– В скором времени.

– А леди Мария выходит замуж?

Переводчики торопливо перешептываются. Король резко мотает головой, и Анна жалеет, что задала этот вопрос. Король поворачивается к послам Клеве и говорит по-французски:

– Общество герцога Баварского нам приятно, посему спешить некуда и обсуждать пока нечего.

Он, лорд Кромвель, переходит на итальянский, который Олислегер немного понимает. Рубит рукой воздух: не надо об этом.

Король продолжает, показывая на сына:

– Эдуард мой наследник. Дочери не наследницы. Она понимает? – Снова поворачивается к картине, лицо смягчается. – Маленький подбородок у него от Джейн.

Король и королева с поклоном расходятся, она идет в свои покои. Переводчики и представители Клеве сбиваются в кучку, что-то обсуждают, толкая друг друга локтями. Он направляется прочь. Его догоняют: королева желает говорить с лордом Кромвелем.

Анна все еще в подвенечном платье. Племянница Норфолка на полу, держит в пальцах королевин подол, в другой руке иголка с ниткой, на коленях – гирлянда розмарина. Клевские дамы хихикают в уголке. Джейн Рочфорд приветствует его кивком. Королева снимает обручальное кольцо и показывает ему. На кольце выбранный ею девиз: «Господь да хранит меня». Какой болван ей это присоветовал? Надо было: «Господь да хранит его».

– Спасибо за рулеты, – говорит королева. – Они нам очень понравились. Вкус родины. Вы бывали на моей родине?

Он выражает сожаление, что не бывал.

– В Кале я ждала писем, но мне ничего не пришло.

Бедняжка тоскует по дому.

– Почта в это время года ходит очень плохо, – отвечает он. – Я сам жду известий от наших послов во Франции.

– Да, – говорит она, – мы все их ждем. Узнать, сохраняется ли союз. Дурно желать раздора, когда мы все с детства молимся о мире. Но мой брат Вильгельм вздохнет с облегчением, если император и французский король вцепятся друг другу в глотку.

Она смеется.

– Война между ними – мир для нас, – говорит он, – их разлад – наша гармония.

А она довольно осведомлена и вполне способна выразить свои мысли, более того, он в целом ее понимает, хоть и не решается отвечать без посредника – боится недоразумений, неверно понятых слов. Эта опасность велика и при лучших переводчиках.

– А где молодой Грегори? – спрашивает она по-английски. – Он так прекрасно развлекал меня в Кале. Такой милый юноша.

Дамы удивлены и восхищены:

– Прекрасно сказано, мадам!

Кэтрин Говард поднимает глаза от работы:

– Не могу воткнуть иголку. Ткань жесткая, как кожа. Тут нужно большое шило.

Раздается смешок. Мэри Норрис краснеет, догадываясь: это что-то негодное для девичьих ушей. Джейн Рочфорд говорит:

– Снимите с нее это платье. Она не будет его носить, пока его не перешьют на английский фасон.

Джейн наклоняется и дружески поднимает юную Говард на ноги.

Он откланивается, но Анна зовет его назад. Она переживает из-за пятидесяти соверенов, как будто он рассчитывает получить их обратно. Она разменяла часть монет на более мелкие и раздала. Женщины выходили из домов, объясняет она, это было в…

– Ситтингбурне, – подсказывает Джейн Рочфорд.

– …и угощали меня сладостями.

Он говорит через переводчиков:

– Скажите ей, что при каждом появлении на людях ей следует иметь при себе – вернее, кто-нибудь должен за ней нести – монеты подходящего достоинства. Ими надо одаривать прохожих, не дожидаясь, когда те поднесут дары. Будьте щедры, особенно к детям, и тем копите народную любовь на будущее.

Джейн Рочфорд следит за губами Анны, как будто читает по ним слова. Она умница, думает он, просто не находила приложения своему уму, – возможно, теперь наступил ее час. Вскоре знатные дамы, включая Бесс Кромвель, разъедутся по домам, к детям и хозяйству, а Рочфорд будет помогать леди Рэтленд в повседневных делах, приглядывать за молоденькими фрейлинами, следить за порядком и благочестием.

Один из переводчиков спрашивает его:

– Милорд, что дальше?

– Вечерня, – отвечает он. – После нее к нам присоединится французский посол, и мы увидим вторжение Цезаря в Британию под волынки и барабаны. Затем акробаты и фокусники, а дальше ужинать и в постель.

В сумерках актеры разыгрывают Британию непокоренную. Королева сидит очень прямо и внимательно смотрит на сцену, а переводчик объясняет ей, что происходит: британцы дали отпор римлянам, отказались платить дань. Британского короля играет один из актеров Джорджа Болейна.

Генрих хочет показать Анне ее новых соотечественников: их не поработить силой, не обмануть хитростью. Монарх времен Цезаря вооружил саму Темзу – вбил в дно острые колья с железными наконечниками, дабы пропороть дно римских судов. Когда уцелевшие легионеры выбрались на берег, британцы их перебили.

Хронисты говорят, до нынешнего короля у нас было девяносто девять монархов. Он подозревает, что они выстригли из нашей истории куски, чтобы Генрих стал сотым.

– У вас на родине, полагаю, ничего подобного нет, – говорит король Анне.

Ей старательно переводят.

Да, отвечает она. К сожалению. Вид у нее оторопелый.

Актеры с обнаженными мечами произносят свои стансы и угрозы. Чинно разыгрывают бой, затем «римляне» падают на колени и, убедившись, что пол чистый, растягиваются ничком. Фрейлины хихикают, толкая друг дружку в бок. Король улыбается, как будто что-то припомнил. Говорит жене:

– Британские короли завоевали Рим.

Он, лорд Кромвель, все время находит предлоги встать и пройтись, поговорить то с одним, то с другим. Он смотрит на королеву в разных ракурсах, при разном освещении. Некоторые выражения ее лица не требуют перевода. Он видит, что она настроена принять любые события сегодняшнего вечера. За бойцами на сцене стоит павильон из двадцати шести отделений, с окошками, как в доме. Он был расшит вензелями «ГиЕ», но их спороли. Стены – золотая парча и пурпур с оторочкой из зеленого дамаста, что придает павильону весенний вид.

– Кто угодно может выйти из такого шатра, – говорит он. – Сам король Артур им бы гордился.

Начинается интерлюдия, все садятся. Первой разыгрывают маску о влюбленных. Выходят два скорбных джентльмена с лирами, их платья расшиты ракушками гребешка. Объявляют, что они – паломники любви.

– Других паломников теперь нет. Даже Уолсингемская обитель закрыта, – говорит Норфолк и кривится. – По-моему, метафора устарела. Распорядитель празднества решил сэкономить денежки.

– Всецело одобряю.

Из шатра выходят две девицы и утешают влюбленных. Все четверо танцуют джигу.

– Это моя племянница Кэтрин, – говорит Норфолк. – Дочка Эдмунда.

– Знаю.

– Как она вам?

У него нет никакого мнения на ее счет. Влюбленные убегают под ручку, появляются монахи – брат Трах-Трюх и брат Жих-Жух, пытаются обчистить зрителям карманы, пока на них не спускают пса. Пса зовут Пачкун, он тянется к угощениям, которые ему предлагают, псарь тянет его назад. Под капюшоном псаря знакомое лицо.

– Это Секстон? Я же вышвырнул этого мерзавца раз и навсегда.

Мальчишка Калпепер отвечает:

– Он к кому-нибудь устроился. Николас Кэрью взял его к себе, но Кэрью нет в живых.

Секстон оставляет пса наскакивать на монахов, уходит и возвращается в другом наряде, пурпурном, с огромными рукавами вроде парусов и непомерно выпяченным брюхом. Говорит, что он лорд – хранитель малой королевской печати, человек низкого рода; отца и матери стыдится, поэтому прячет их в рукавах.

Гнев прокатывает по нему волной. Он говорит сидящему рядом Марильяку:

– Это затасканная шутка, когда-то так говорили про кардинала.

– Ах да, вашего прежнего господина, – говорит Марильяк. – Меня предупредили, чтобы я не произносил его имени, однако вы поминаете его свободно. Странно, что из-за него до сих пор ссорятся. Сколько лет уже прошло, десять?

Он указывает на Секстона:

– Видели бы вы, как этот малый голосил, когда кардинал решил подарить его королю. Нам пришлось его связать и бросить на телегу.

Секстон набрасывает на шеи Трах-Трюха и Жих-Жуха удавки. Монахи шатаются и высовывают языки. Он кричит:

– Секстон! Поостерегись! Быть может, у меня в рукаве найдется веревка и для тебя.

Секстон смотрит прямо ему в лицо.

– Том, Тайберн не шутка. Для него шутка, – указывает на короля, – и для нее, и для меня, а для тебя – нет.

Пачкун присаживается справить большую нужду. Король сжимает губы. Он жестом велит псарю увести пса, да и монахов заодно. Секстон бежит, высоко поднимая колени, как будто прыгает через лужи.

Под гром аплодисментов вновь появляются бритты, несут на руках свернутую Темзу. Лорд Морли подается вперед:

– Увидим ли мы боевые машины императора Клавдия? Веспасиана и осаду Эксетера?

– Клянусь, у нас, советников, был сегодня утомительный день, милорд, – говорит Норфолк. – А король захочет уединиться с королевой, не так ли?

– Должны быть великаны, – замечает Грегори. – Гогмагог был двенадцати футов ростом. Он выдергивал с корнем дубы легко, будто цветочки срывал. Был еще один великан, Ритон, с огромной бородой из бород убитых врагов.

– Как у Брэндона? – спрашивает Норфолк и заходится упоенным смехом; в кои-то веки ему случилось пошутить.

Актеры разворачивают синюю, сшитую из кусков Темзу. Девицы хватают ее за концы и начинают колыхать. Лорд Морли говорит:

– Боюсь, значительная часть истории пропущена. В Британии были короли до воплощения Иисуса Христа. Это все вы найдете у Гальфрида Монмутского, в его книге.

Он говорит:

– Милорд, я читал, что не все эти правители были удачливы и мало кто из них отличался мудростью.

Король Гумбер утонул в реке, которая с тех пор зовется его именем. Бладуд полетел над Лондоном на самодельных крыльях; его пришлось отскребать от мостовой. Риваллон был добрый король, во всяком случае миролюбивый, но в его правление падал кровавый дождь, а полчища мух сжирали англичан заживо. А если отправиться дальше в глубь времени, страну основал убийца: троянец Брут, отец нас всех, убил собственного отца. Якобы случайно на охоте, но, может, на самом деле намеренно. Стрелы, которые сворачивают в полете, обычно знают свою цель.

Грегори говорит:

– Гальфрид Монмутский был отъявленный лжец. Готов поспорить, что он родился не в Монмуте. Готов поспорить, он в жизни там не бывал.

Королева встает, то ли по чьему-то невидимому знаку, то ли по внутреннему зову. Дамы вскакивают и сбиваются в кучку вокруг нее. Маленькую Говард приходится дергать за рукав – она засмотрелась на красивые ноги лютниста. Вечер движется к завершению. Музыканты будут играть в личных покоях короля, затем уберут свои тимпаны и скрипки. На лице Генриха никакого выражения, кроме усталости. Мастер Ризли, нагнувшись, шепчет ему в ухо:

– Хотели бы вы прочесть его мысли, сэр?

– Нет.

Джентльмены из личных покоев встают и уходят вслед за королем. Духовенство выстраивается в процессию и идет благословить ложе. Королевские простыни кропят святой водой ежевечерне, однако сегодня Генриху нужно особое попечение Небес: забота ангелов и святых о его детородном уде. Калпепер бросает на ходу:

– Теперь ему осталось только влезть на нее и заделать ей герцога Йоркского.

Королю изготовили новую кровать, украшенную искусной резьбой. Ему, лорду Кромвелю, не лежится на своей старой, и он бродит по дворцу. Все тихо. Огонь в каминах погашен. Никого, кроме стражников, которые его приветствуют, да двух развеселых молодых лордов в красно-желтых маскарадных колпаках: один пляшет, другой хлопает в ладоши. При его появлении танцор врастает в пол, хлопок замирает меж ладоней его приятеля.

– Идите в свои колыбели, – говорит он. – Если вам повезет, утром я не вспомню ваших имен.

Они пристыженно отдают ему колпаки, будто не знают, что с ними делать:

– Это шапки, чтобы изображать татар, милорд.